Текст книги "Русская Ницца"
Автор книги: Сергей Нечаев
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава девятая
Дневник Марии Башкирцевой
Удивительным историческим документом, рассказывающим о жизни русских на Средиземноморском побережье Франции, является «Дневник» Марии Башкирцевой – русской художницы, поселившейся в Ницце в 1871 году. Эта девушка получила отличное образование, знала несколько языков, играла на рояле и на арфе, прекрасно пела и рисовала. К несчастью, в 1874 году она заболела туберкулезом. Поступив в Академию живописи, она за два года окончила курс, рассчитанный на семь лет, а 31 октября 1884 года умерла.
Профессионально рисовала она всего несколько лет, но, несмотря на это, ее художественное наследие насчитывает около 150 картин и не менее 200 рисунков и акварелей. Уже после ее смерти они выставлялись в Париже и Амстердаме. Ныне ее картины находятся в музеях Парижа, Амстердама, Вены, Ниццы, Афин, Чикаго и ряда городов России.
Мария Башкирцева
«Дневник» этой талантливой девушки (одни называли его «графоманством», другие – «законченной, наполненной чаяниями и страданиями, душевной и физической болью человеческой жизнью») был переведен на все европейские языки, и вокруг его автора сразу же сформировалась настоящая легенда, которая вдохновляла не одно поколение читателей, но имела мало общего с настоящей личностью Марии Башкирцевой.
Полный анализ содержания «Дневника» не входит в задачи данной книги, однако рассмотреть некоторые его фрагменты, имеющие непосредственное отношение к Ницце и другим городам Французской Ривьеры, представляется просто необходимым.
Мария Башкирцева утверждает, что она родилась 11 ноября 1860 года на Полтавщине. Однако на этот счет есть и другое мнение. Некоторые ее биографы, например, считают, что датой ее рождения является 12 ноября (по старому стилю) 1858 года. Объясняется подобная нестыковка, скорее всего, тем, что ее мать, Мария Степановна, урожденная Бабанина, не хотела, чтобы окружающие узнали о рождении дочери всего через семь месяцев после ее свадьбы с Константином Павловичем Башкирцевым, сыном столбового дворянина и генерала Крымской войны.
После развода, в мае 1870 года, мать забрала с собой Марию и отправилась за границу. Около месяца они провели в Вене, «упиваясь прекрасными магазинами и театрами», потом приехали в Баден-Баден, а в 1871 году – в Ниццу.
Поездка эта стала возможной благодаря деньгам сказочно богатого старика Фаддея Романова, за которого крайне удачно вышла замуж Надин Бабанина, младшая сестра матери Марии.
* * *
В то время высший свет бывал в Ницце лишь зимой, пребывание же там в купальный сезон, как ни странно, считалось «пошлостью, которую не может себе позволить аристократ». Башкирцевы поселились в Ницце «напостоянно», и юная Мария Башкирцева тут же начала жаловаться на страшную провинциальную скуку этих мест.
В 1873 году она отзывалась о Ницце весьма критически:
«Я смотрю на Ниццу, как на место изгнания… С зимою появится общество, а с обществом веселье, тогда будет уже не Ницца, а маленький Париж. А скачки! Ницца имеет свою хорошую сторону. Тем не менее шесть или семь месяцев, которые надо здесь провести, кажутся мне целым морем, которое надо переплыть».
9 июня того же года она писала:
«Я чувствую себя усталой, вялой, неспособной работать. Лето в Ницце меня убивает, никого нет, я готова плакать. Словом, я страдаю. Ведь живут только однажды. Провести лето в Ницце – значит потерять полжизни. Я плачу… О, если бы мама и другие знали, чего мне стоит здесь оставаться, они не заставляли бы меня жить в этой ужасной пустыне».
Как видим, поначалу приморский город девушке очень не понравился. То ли дело Париж! И Мария мечтала о Париже, где, как ей казалось, она сможет «войти в общество через русского посланника».
Заметим, что «войти в общество» в Ницце ей никак не удавалось. Мадам Тютчева [20]20
Софья Павловна Тютчева (урожденная Башкирцева) была женой Павла Васильевича Тютчева.
[Закрыть]– родная сестра Константина Павловича Башкирцева – открыто игнорировала всех Бабаниных, а дядя Жорж (Георгий Бабанин, брат матери Марии), герой местной скандальной хроники, постоянно попадавший в какие-то некрасивые истории, своим поведением добился того, что его родственников никуда не приглашали. В частности, Мария Башкирцева и ее родные ни разу не переступали порога знаменитой виллы «Шато де Вальроз», в которой самый богатый представитель русской колонии в Ницце Павел Григорьевич фон Дервиз давал концерты и благотворительные балы. По словам самой Марии, страшно страдавшей от подобного отношения, им оставалось жить, «как собаки», то есть пить, довольно плохо есть и играть в Монте-Карло.
* * *
Так прошли 1873 год и половина 1874 года. Юная Мария Башкирцева созрела для любви и пребывала в поисках подходящего для нее объекта. В пустынной летом Ницце найти его не представлялось возможным, и она буквально заставила родственников переехать в Париж. Там она познакомилась с неким бароном Шарлем Герик д'Эрвиненом, и между ними начался флирт, привлекший к себе всеобщее внимание.
В это время мнение Марии о Ницце вдруг кардинально изменилось. 5 сентября 1874 года она сделала следующую запись в своем «Дневнике»:
«В Булонском лесу встречается столько жителей Ниццы, что на один момент мне показалось, что я в Ницце. Ницца так прекрасна в сентябре… Я вспоминаю о прошлом годе: утренние прогулки с моими собаками. Небо такое ясное, серебристое море… Здесь нет ни утра, ни вечера. Утром – везде выметают, вечером – эти бесчисленные фонари просто раздражают меня. Здесь я теряюсь, не умею различить утренней зари от вечерней. А там – так хорошо! Чувствуешь себя как в гнездышке, окруженном горами, не слишком высокими и не бесплодными. С трех сторон точно грациозная драпировка, а спереди – громадное окно, бесконечный горизонт, вечно тот же и вечно новый. Я люблю Ниццу; Ницца – моя родина, в Ницце я выросла, Ницца дала мне здоровье, свежие краски. Там так хорошо! Просыпаешься с зарей и видишь, как восходит солнце, там, налево, из-за гор, которые резко выделяются на голубом серебристом небе, туманном и кротком – и задыхаешься от радости! К полудню солнце против меня. Становится жарко, но воздух не раскален, тихий береговой ветерок всегда приносит прохладу. Все, кажется, заснуло. На бульваре ни души, разве какие-нибудь два-три жителя Ниццы, задремавшие на скамейке. Тогда я дышу свободно и наслаждаюсь. Вечером опять небо, море, горы. Но вечером все кажется черным или темно-синим. А когда светит луна, по морю бежит точно громадная дорога или рыба с алмазной чешуей; я остаюсь в своей комнате у окна, с зеркалом и двумя свечами – спокойна, одна, ничего мне не нужно, и я благодарю Бога!»
К сожалению, «отношения» с бароном Шарлем Герик д'Эрвиненом ни к чему не привели.
После этого фиаско Мария с матерью вернулись в Ниццу, где их ждала вилла, купленная Надин Романовой на деньги своего старика-мужа. В этой вилле, развороченной начавшимися ремонтными работами, также поселились дедушка Марии и вечно пьяный дядя Жорж.
В Ницце Мария познакомилась с человеком, который помог ей забыть парижского барона. Это был Эмиль д'Одиффре, представитель «золотой молодежи», эксцентричный весельчак и член комитета по организации местного карнавала.
О том, что произошло дальше, биограф Марии Башкирцевой А. Л. Александров пишет:
«Вокруг их семейства снова разгорается скандал: Жорж Бабанин осужден на месяц тюрьмы за пьянку и избиение в поезде на Монте-Карло «дамы», с которой он жил, кроме того, он должен заплатить этой даме штраф в сто франков».
Надежды Марии не сбылись. Знакомство с д'Одиффре не дало ей доступа в высшие крути обитателей Ниццы. Да, Эмиль пригласил ее на открытие своей виллы, но там не оказалось никого из числа тех, кого можно было бы назвать «сливками общества». Он не оправдал ее надежд и не сделал предложения, на которое так рассчитывала ее семья. Как следствие Мария впала в депрессию.
Чтобы хоть как-то отвлечь девушку, ее тетя заложила свои бриллианты и поехала с ней в Париж, а потом в Италию. После этого Мария возвратилась в Ниццу, но так и не обрела душевного покоя.
* * *
Далее влюбленность Марии Башкирцевой в Ниццу начала проявляться все сильнее и сильнее.
1 января 1876 года она писала:
«О, Ницца, Ницца, есть ли в мире другой такой чудный город после Парижа? Париж и Ницца, Ницца и Париж! Франция, одна только Франция! Жить только во Франции».
А вот запись в ее «Дневнике» от 4 мая 1876 года:
«Настоящий сезон в Ницце начинается в мае. В это время здесь просто до безумия хорошо. Я вышла побродить по саду при свете еще молодого месяца, пении лягушек и ропоте волн, тихо набегающих и плещущих о прибрежные камни. Божественная тишина и божественная гармония!
Говорят о чудесах Неаполя; что до меня – я предпочитаю Ниццу. Здесь берег свободно купается в море, а там оно загорожено глупой стеной с перилами, и даже этот жалкий берег застроен лавками, бараками и всякой гадостью».
В 1877 году Мария Башкирцева вновь приехала в Париж и, решив стать художницей, поступила в частную Академию живописи Рудольфа Жюлиана. Это было единственное место, куда принимали учиться живописи особ женского пола. Окружавшие ее сначала восприняли это как экстравагантный шаг молодой русской аристократки, но огромная работоспособность девушки в сочетании с выдающимися природными данными быстро начала приносить первые плоды. Уже через одиннадцать месяцев после начала обучения под руководством профессора Робер-Флери одну из ее картин выставили в Парижском салоне среди ученических работ, и весьма строгое жюри единогласно присудило ей первую золотую медаль.
С 1880 года Мария начала регулярно выставляться в Салоне (обычно под псевдонимом Мари Константин Рюсс).
Считается, что в искусстве Мария Башкирцева видела способ освобождения от установленных правил, которые в то время готовили девушку исключительно к замужеству. Желание творчества захватило ее полностью. Ей захотелось сбросить маску, которую наложили на нее окружающие. Короче говоря, живопись взяла верх над пошлой мещанской жизнью, которую она вынуждена была вести до этого. Со временем Мария стала все больше и больше дистанцироваться от окружающего мира. При этом она постоянно испытывала недовольство собственными картинами, чувствуя их несовершенство. Вместе с этим она прекрасно понимала и ограниченность мастеров, на которых ей предлагали ориентироваться.
Примерно в это время она написала в своем «Дневнике»:
«Выйти замуж и детей рожать! Почему нет? Но каждая прачка в состоянии это делать. Чего же хочу я? Ох, вы знаете: я хочу славы!»
И она добилась своего. Она покорила Париж, эту столицу искусств, город, куда всегда стекалось множество талантов и где разбивалось множество надежд. Париж преклонился перед ее талантом и трудолюбием. У нее появилось все – и награды, и хвалебные статьи Эмиля Золя и Анатоля Франса, и уважение коллег-художников. Она стала первым русским художником, чьи работы приобрел знаменитый музей Лувра.
* * *
Ниже приводятся еще несколько отрывков из «Дневника» Марии Башкирцевой, связанных с Ниццей. Из них видно, что приморский город нравился ей гораздо больше Парижа, где, как и в любой столице, так много шума и суеты.
16 мая 1877 года она писала:
«Я счастлива в моем прелестном и нарядном гнездышке, в моем цветущем саду. Ницца для меня не существует, я точно у себя на даче».
Прошло почти два года, и 21 февраля 1879 года она сделала следующую запись:
«Я в Ницце! Мне захотелось принять ванну, воздуха, погрузиться в свет, услышать шум волн. Любите вы море? Я с ума схожу по морю, только в Риме я его забываю… почти… Ночь прекрасна, и я удаляюсь одна до десяти часов вечера; я отправляюсь бродить по берегу и петь под аккомпанемент волны. Ни одной живой души, и так чудесно, после Парижа особенно».
А вот запись от 22 февраля 1879 года:
«Какая разница с Парижем! Здесь я просыпаюсь сама, окна открыты всю ночь… Мне видно солнце, которое мало-помалу освещает деревья около маленького бассейна среди сада… Погода чудная!»
На следующий день, 23 февраля 1879 года, еще одна, теперь уже о соседнем Монако:
«Вчера мы ездили в Монако. Никогда не смогу высказать, до чего мне отвратительно это гнездо кокоток. Я вошла только на десять минут в залу, но мне и этого было довольно, так как я не играла.
Слушали Opera comique в новой зале, которая очень красива и в теперешнем вкусе.
С наступлением ночи я гуляю и восхищаюсь морем и небом. Какие краски, какая прозрачность, какая чистота, какое благополучие!»
31 октября 1879 года, ровно за пять лет до смерти, Мария Башкирцева сформулировала свои впечатления от Франции следующим образом:
«Франция – прелестная и занятная страна восстания, революции, моды, ума, грации, элегантности, одним словом, всего, что дает жизни прелесть и неожиданность. Но не ищите в ней ни серьезного правительства, ни добродетельного человека (в античном значении слова), ни брака по любви… ни даже настоящего искусства. Французские художники очень сильны; но кроме Жерико и в настоящее время Бастьен-Лепажа им не достает божественной искры. И никогда, никогда, никогда Франция не произведет того, что произвела Италия и Голландия в известном отношении.
Прекрасная страна для волокитства и для удовольствия, но для остального?.. Но это всегда так, и другие страны со своими солидными и достойными уважения качествами иногда бывают скучны. В конце концов, если я и жалуюсь на Францию, то только потому, что я еще не замужем… Франция для молодых девушек страна скверная, и это не слишком сильно сказано. Нельзя вложить более холодного цинизма в союз двух существ, чем вкладывают здесь при соединении браком мужчины и женщины.
Торговля, промышленность, спекуляция – сами по себе слова в известном смысле почтенные, но в применении к браку они отвратительны, а между тем нет более подходящих понятий для определения французских браков».
* * *
Теперь, когда Мария Башкирцева стала известной художницей, мир вокруг нее преобразился. По этому поводу ее биограф А. Л. Александров пишет:
«Для Башкирцевых все изменилось, у них теперь появился статус, их наконец принимает и русский консул Патон и сестра Константина Башкирцева мадам Тютчева».
Но счастье Марии оказалось недолгим. В марте 1882 года в Париже умер ее дядя – преследуемый кредиторами Жорж Бабанин. Вслед за ним умер ее отец.
Сама Мария, страдавшая от чахотки, отнимавшей у молодой художницы последние силы, умерла осенним дождливым днем 31 октября 1884 года. Ей в то время было всего двадцать пять лет.
Ее похоронили в Париже, на кладбище Пасси.
Мастерская Жулиана, где училась Мария Башкирцева
На следующий год в Париже состоялась первая выставка работ художницы, и с тех пор интерес к ее творчеству и личности не угасает. К сожалению, ее работ сохранилось немного, почти все они погибли в годы Первой и [21]21
Оскар Петрович Патон – бывший гвардейский полковник, российский консул в Ницце. Его сын, Евгений Оскарович Патон, родившийся в 1870 году в Ницце, стал академиком, одним из основоположников советского мостостроения, создателем первого в мире Института электросварки.
[Закрыть]Второй мировых войн. Тем не менее Мария Башкирцева навсегда осталась в числе художников, привлекающих к себе внимание – как творчеством, так и судьбой.
Судьба Марии Башкирцевой – в ее «Дневнике».
И. А. Бунин в мае 1942 года сделал по этому поводу в своих тетрадях следующую пометку:
«Кончил перечитывать «Дневник» Башкирцевой. Вторая половина книги очень примирила меня с ней. И какая, действительно, несчастная судьба!..»
* * *
А. Л. Александров в книге о Башкирцевой пишет:
«Мадемуазель Bashkirtseff жила во Франции, писала по-французски, была на четверть француженкой по крови считала Ниццу своей родиной, похоронена в Париже, но для нас она русская. Пусть так и будет».
Что тут скажешь? Русские селились в Ницце и становились частью ее истории. В Ницце есть улица Марии Башкирцевой (rue Marie Bashkirtseff), а в России такой улицы никогда не было и нет. Это говорит о том, что имя Марии Башкирцевой более знаменито во Франции, чем у нас в стране. О ней во Франции и сегодня говорят и пишут так же часто, как сто с лишним лет назад, когда вышел в свет ее знаменитый «Дневник». Благодарная Ницца по праву считает ее своей, нисуазкой, а в Париже, возможно, именно с нее началась мода на русских женщин, таких бесконечно талантливых и таких трагически-чувствительных…
Глава десятая
Ницца, Чехов и дело Дрейфуса
Выдающийся русский писатель и драматург Антон Павлович Чехов несколько раз бывал на Лазурном Берегу. Здесь он обычно жил в Русском пансионе (Pension [22]22
Бабушка Марии Башкирцевой по матери была француженкой, ее звали Жюли Корнелюс.
[Закрыть]Russe) на улице Гуно, в нем, кстати, он писал пьесу «Три сестры». Пансион этот цел и поныне (в нем теперь расположен 3-звездочный отель «Оазис»), это трехэтажный особняк с деревянными ставнями. По нынешней нумерации это дом № 23, при А. П. Чехове же это был дом № 9.
Поездки А. П. Чехова на благодатный юг Франции были связаны с тем, что в 1897 году у него обострился туберкулез: [22]22
Бабушка Марии Башкирцевой по матери была француженкой, ее звали Жюли Корнелюс.
[Закрыть]в марте горлом хлынула кровь, и он попал в больницу. Доктора настаивали на поездке на юг.
В результате осень и зиму 1897–1898 годов тридцатисемилетний Антон Павлович провел в Ницце. Остановиться в Русском пансионе ему посоветовал писатель Николай Александрович Лейкин, издатель петербургского юмористического еженедельника «Осколки», в котором печатался А. П. Чехов.
Михаил Павлович, младший брат А. П. Чехова, вспоминает:
«У Антона Павловича была официально констатирована бугорчатка легких, и необходимо было теперь от нее спасаться во что бы то ни стало, и, несмотря ни на что, бежать от гнилой тогда северной весны.
Выйдя из клиники, Антон Павлович возвратился в Мелихово и уже поспешил написать А. И. Эртелю о состоянии своего здоровья: «Самочувствие у меня великолепное, ничего не болит, ничего не беспокоит внутри, но доктора запретили мне vinum, движение, разговоры, приказали много есть, запретили практику – и мне как будто скучно» (17 апреля 1897 года). Затем он стал собираться за границу. Он поехал сперва в Биарриц, но там его встретила дурная погода, которая так все время и продолжалась, и он не почувствовал себя удовлетворенным. Вскоре он переехал в Ниццу. Здесь он надолго поселился в Pension Russe на улице Gounod. Жизнь его здесь, по-видимому, удовлетворяла. Ему нравились тепло, культурность, «ложе, как у Клеопатры», в его комна– [23]23
В первый раз А. П. Чехов побывал в Ницце в апреле 1891 года, и жил он в отеле «Бо Риваж», расположенном рядом со знаменитой Английской набережной, в двух шагах от моря и старого города (ныне это дом № 107 по набережной Соединенных Штатов).
[Закрыть]те и общение с такими людьми, как профессор М. М. Ковалевский, В. М. Соболевский, В. И. Немирович-Данченко и художник В. И. Якоби. Приезжали туда и И. Н. Потапенко, и А. И. Сумбатов-Южин, с которыми Антон Павлович наезжал иногда в Монте-Карло и поигрывал в рулетку».
Упомянутый Максим Максимович Ковалевский, автор известных трудов по истории, социологии и экономике, в 1887 году был отстранен от преподавания в Московском университете «за отрицательное отношение к русскому государственному строю» и после этого уехал за границу. О своих встречах с А. П. Чеховым в Ницце он пишет:
«Меня познакомил с А. П. Чеховым старый приятель, редактор «Русских ведомостей» В. М. Соболевский. Я жил в это время в окрестностях Ниццы, в деревне Болье. Чехову порекомендовали южный климат. Пробыв некоторое время в Биаррице, он вместе с Соболевским переехал в более теплую Ниццу и устроился здесь на зиму в Русском пансионе, в котором ранее его живал Салтыков-Щедрин. Чехов показался мне малоразговорчивым и мрачным. Лед между нами не сразу растаял. Но на расстоянии нескольких недель мы сделались уже приятелями. Я не раз приезжал пообедать с ним в пансионе в обществе жившего там же известного зоолога Коротнева, устроителя биологической станции в Вилле-Франке и профессора Киевского университета. Оба они также нередко приезжали ко мне или вместе со мною предпринимали поездки по окрестностям. Чехов посетил Ниццу несколько зим подряд. Когда здоровье его поправлялось, он не прочь был съездить и в Монте-Карло, и в Марсель, и на Итальянскую Ривьеру. В этих поездках его неоднократно сопровождал как Коротнев, так и я. Коротнев, прежде чем стать зоологом, окончил курс на медицинском факультете в Москве. Чехов также получил медицинское образование и, живя в подмосковной деревне, не отказывал крестьянам, разумеется даром, в врачебной помощи.
Любовь к медицине и естествознанию невольно сблизила киевского профессора с русским писателем. Но была и другая черта соприкосновения у обоих. Любовь к живописи, к русскому ландшафту, в частности к пейзажам Левитана. Коротнев в течение ряда лет составлял себе маленькую коллекцию картин, преимущественно русских и некоторых заграничных художников.
В нашем обществе обыкновенно бывали и приезжавшие из России литераторы и живописцы: князь Сумбатов, Потапенко, Якоби и Юрасов, исполнявший в Ментоне обязанности вице-консула, но избравший своим местожительством Ниццу.
Чехов не любил выходить из этого круга. Его мудрено было зазвать в великосветский салон. Да и с приятелями он не всегда был разговорчив. Особенно когда у него показывалась кровь из горла. Но такие припадки были нечасты. Среди зимы он обыкновенно чувствовал себя лучше после двух-трех месяцев пребывания на Ривьере. Тогда его тянуло из Ниццы, и мы предпринимали с ним наши странствования, редко когда длившиеся более недели. Когда он принимался за литературную работу, он исчезал на ряд дней из нашего кругозора. Писал он далеко не ежедневно, как это вошло в привычку некоторых известных мне беллетристов. Рассказ и повесть требовали от него усидчивой работы нередко в продолжение недели. Тогда он не спускался даже к табльдоту. И когда показывался снова в нашем обществе, мы не без грусти отмечали перемену в его лице. Он бледнел и казался худее прежнего. И во время совместных прогулок он часто смолкал, как бы озабоченный какими-то мыслями. В это время он, по всей вероятности, обдумывал затеваемый им рассказ».
М. П. Чехов свидетельствует:
«В Ницце Антон Павлович прожил осень и зиму и в феврале 1898 года засобирался в Африку, но профессор М. М. Ковалевский, с которым он хотел поехать туда, заболел, и от путешествия пришлось отказаться. Подумывал он и о поездке на остров Корсика, но и это ему не удалось. К тому же он перенес в этом месяце в Ницце тяжелую болезнь. Зубной врач француз очень неискусно вырвал у него зуб, заразил его грязными щипцами, и у него приключился периостит в тяжелой форме с полной тифозной кривой. По его словам, он «лез от боли на стену». К этому еще стало присоединяться убеждение в безнравственности проживания в Ницце: «Смотрю я, – пишет он А. С. Суворину, – на русских барынь, живущих в Pension Russe, – рожи скучны, праздны, себялюбиво праздны, и я боюсь походить на них, и все мне кажется, что лечиться, как лечимся здесь мы (то есть я и эти барыни), – это препротивный эгоизм».
И вот, едва только наступила весна 1898 года, как Антона Павловича уже неудержимо потянуло в Россию. Вынужденное безделье утомило его, ему недоставало снега и русской деревни, и в то же время его беспокоила мысль о том, что, несмотря на климат, на хорошее питание и на безделие, он нисколько не прибавился в весе. «По-видимому, я никогда уже более не поправлюсь», – писал он одному из знакомых».
* * *
Б. М. Носик в книге «Прогулки по Французской Ривьере» пишет, что в ту пору, когда А. П. Чехов приехал в Ниццу, он находился в зените писательской славы. В связи с этим «множество прекрасных женщин, поклонниц его таланта и юмора, жаждали выйти замуж за этого долговязого гения в интеллигентском пенсне, удостоиться его любви или хотя бы завести с ним интрижку».
Нежные отношения завязывались у А. П. Чехова постоянно, причем русские дамы оставляли местным мало шансов на внимание холостого писателя. Несмотря на это, он находил время для работы, но она шла плохо. Писатель в письмах сам себя бранил за лень и жаловался, что ему трудно писать за «чужим столом». Среди русских, с которыми он проводил время в разговорах и за чтением газет, можно отметить, помимо профессора М. М. Ковалевского, редактора «Русских ведомостей» Василия Михайловича Соболевского, писателя Василия Ивановича Немировича-Данченко (брата знаменитого театрального деятеля), художника Валерия Ивановича Якоби и некоторых других.
В то время, когда А. П. Чехов находился в Ницце, Франция переживала тяжелые дни. Вновь разбиралось так называемое дело капитана французской армии Альфреда Дрейфуса, сына богатого еврея-фабриканта, обвиненного в 1894 году в шпионаже в пользу Германии.
Суть дела была такова: в декабре 1894 году Дрейфуса обвинили в измене родине за шпионаж в пользу Германии. Несмотря на отсутствие четких доказательств, военный суд приговорил его к пожизненной каторге. 5 января 1895 года над ним был совершен обряд публичного разжалования (сломали его саблю, ободрали пуговицы и эполеты), после чего Дрейфус был сослан на Чертов остров близ Кайенны во французской Гвиане.
Капитан Альфред Дрейфус
На защиту Дрейфуса поднялась вся прогрессивная Франция. Развернулась борьба за пересмотр дела.
Дальнейший ход событий излагают историки Эрнест Лависс и Альфред Рамбо:
«Агитация за пересмотр процесса началась в ноябре 1897 года; но министерство Мелина отказалось рассматривать этот вопрос, а избиратели в массе своей оставались безучастными (если не считать избрания антисемитов в Алжире). Военный министр Кавеньяк, вознамерившись доказать палате виновность Дрейфуса, представил документ, вскоре признанный подложным».
Заметим, что этот подложный документ, который должен был окончательно уличить Дрейфуса, был составлен полковником Анри, который, будучи уличен в подлоге, объяснял свой поступок так: по его мнению, Дрейфус был виновен в измене, а между тем во Франции шла вредная агитация в его пользу. Поэтому Анри и счел вполне законным и хорошим делом совершить «патриотический подлог», чтобы уж разом покончить с агитацией. Было ясно, что Анри получил это тайное поручение от неких высших лиц. Вскоре его арестовали и посадили в военную тюрьму Шерш-Миди. Утром на другой день его нашли в камере с перерезанным горлом, что лишь подтверждает известный тезис о том, что лишние свидетели никому не нужны.
В сентябре 1898 года дело Дрейфуса было передано на пересмотр в кассационный суд.
Борьба за пересмотр дела Дрейфуса подавалась прогрессивной общественностью как борьба за демократию. Особенно громкий резонанс вызвало открытое письмо в связи с этим делом, которое направил президенту Французской республики известный писатель Эмиль Золя под весьма характерным заголовком: «Я обвиняю!»
Это открытое письмо было опубликовано 12 января 1898 года в газете «Аврора». В нем Эмиль Золя возмущался тем, что военный суд оправдал майора французской армии Эстергази и не освободил капитана Дрейфуса, хотя было ясно, что Дрейфуса посадили за преступление, совершенное Эстергази.
Эстергази шпионил в пользу Германии, которую французы тогда особенно ненавидели за победу над собой в 1870 году. Этот Эстергази был авантюристом и шантажистом. Газета «Фигаро» даже опубликовала письмо Эстергази, в котором он называл французов «тугодумным народом», утверждая, что «с наслаждением отправил бы на тот свет тысячу французов».
В результате 19 сентября 1899 года президент Франции капитулировал и вынужден был помиловать Альфреда Дрейфуса.
О реакции А. П. Чехова на сфабрикованное дело Дрейфуса его брат пишет:
«Чуткий ко всему, Антон Павлович принялся за его изучение по стенограммам и, убедившись в невиновности Дрейфуса, написал А. С. Суворину горячее письмо, охладившее их отношения».
Алексей Сергеевич Суворин был известным журналистом, поддерживавшим обвинения против Дрейфуса. Позиция газеты «Новое время», которую издавал Суворин, послужила толчком к изменению отношения к нему А. П. Чехова.
23 февраля 1898 года последний писал своему старшему брату Александру:
«Новое время» вело себя просто гнусно».
А вот еще одно его письмо брату:
«Поведение «Нового времени» в деле Дрейфус – Золя просто отвратительно и гнусно. «Новое время» в деле Дрейфуса шлепается в лужу… Какой срам! Бррр!.. Читать гадко».
А. П. Чехов восхищался Эмилем Золя, выступившим с открытым письмом к президенту Франции в защиту Дрейфуса. Он писал:
«Золя – благородная душа… и я в восторге от его порыва».
М. М. Ковалевский вспоминает по этому поводу:
«Как горячо относился Чехов ко всякой несправедливости, вызываемой национальными или религиозными счетами, об этом можно судить по его отношению к делу Дрейфуса. Оно как раз разыгралось в бытность его в Ницце.
Серьезно познакомившись с ним, Чехов написал длинное письмо А. С. Суворину, жившему в это время в Париже. Письмо это, как можно судить из ответа, им полученного, произвело ожидаемое действие: уверенность Суворина в виновности Дрейфуса была поколеблена; но это обстоятельство нимало не отразилось на отношении «Нового времени» к знаменитому процессу».
Как видим, отношение А. П. Чехова, никогда не проявлявшего особой нежности к евреям, к делу Дрейфуса послужило причиной его разрыва с А. С. Сувориным. А ведь он, как пишет Б. М. Носик, «дружил со всей суворинской семьей, да и братьев своих пристроил на работу к благодетелю Суворину». В эпистолярном наследии А. П. Чехова дотошные биографы насчитали 333 письма писателя к издателю «Нового времени». Дело Дрейфуса поставило крест на этих отношениях. Как говорится, принципы человека лучше всего показывают его душу.
* * *
Об упомянутой поездке своего великого брата в Монте-Карло М. П. Чехов пишет:
«Из Ниццы он отправился в Монте-Карло, где проиграл в рулетку 900 франков, но этот проигрыш он ставил себе в заслугу. Он получил благодаря ему новое впечатление, вероятно, подобное тому, какое он испытывал в Индийском океане, когда бросался на всем ходу с парохода в воду: это было его купанием. Он писал мне по поводу проигрыша: «Ялично очень доволен собой».
В Монте-Карло А. П. Чехов играл азартно, а когда проигрывал, чертыхался и не стеснялся в выражениях. Впрочем, это увлечение рулеткой продлилось совсем недолго.
Сам А. П. Чехов писал из Ниццы в Россию:
«В Монте-Карло я бываю очень редко, раз в три-четыре недели. В первое время проигрывал, весьма умеренно, потом же игру пришлось бросить, так как она меня утомляет – физически».
Всего А. П. Чехов посещал Ниццу несколько зим подряд. Сюда, кстати сказать, к писателю приезжала художница Александра Хотяинцева [24]24
Хотяинцева Александра Александровна (1865–1942) – художница, талантливая карикатуристка. С А. П. Чеховым она познакомилась в 1897 году через сестру Марию Павловну, которая занималась в вечерних классах Строгановского училища.
[Закрыть]и сохранилось много ее карикатур, нарисованных на А. П. Чехова и других обитателей Русского пансиона. В январе 1898 года, например, А. П. Чехов писал по этому поводу А. С. Суворину:
«Здесь одна русская художница, рисующая меня в карикатуре раз десять-пятнадцать в день».
А. А. Хотяинцева приехала в Ниццу в конце декабря 1897 года и тут же написала своей подруге М. П. Чеховой:
«Сегодня утром приехала в Ниццу и застала Антона Павловича в хорошем виде и настроении. Мне пришла в голову бриллиантовая идея вместе встретить Новый год, вот я и прикатила. Ницца встретила меня дождем и сыростью, но все-таки пальмы и апельсины взаправду, растут на воздухе, а море хорошо даже и при таком сыром небе, как сегодня. Мы уже два раза гуляли по набережной… В промежутке прогулок завтракали… Дамы все идолицы, в особенности одна баронесса похожа на рыбу. Я, по-видимому, буду их шокировать моим поведением и отсутствием туалетов. Здесь ведь считается неприличным пойти в комнату к мужчине, а я все время сидела у Антона Павловича».
Позже художница вспоминала:
