Текст книги "Златое слово Руси. Крах антирусских наветов"

Автор книги: Сергей Парамонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Некоторые наши друзья сочли наши критические замeчaния слишком резкими по форме. Мы хотели бы указать им и всем, придерживающимся принципа непротивлению злу, что: 1) всякому терпению бывает конец и 2) и в науке должна быть ответственность, безнаказанности здесь нет места.

Наконец, пальму первенства в этом отношении мы охотно уступаем советской науке, которая после нескольких десятков лет флирта с проф. Мазоном вдруг заклеймила его названием «лжеученого».

Принимая во внимание лексикон критиков в советской науке, мы можем успокоить проф. Мазона, – это выpaжeние в устах тех критиков выражение весьма мягкое, почти из лексикона официальной вежливости.

Хуже то, что в вопросе о «Слове» объединились (единственная известная нам вещь) русские всех цветов: «белые», «красные» и «зеленые», – очевидно их единодушие имеет под собой более солидную почву, чем даже политические их разногласия.

Перейдем теперь к доказательствам «от противного»; метод приведения «ad absurdum» также практикуется в науке. Допустим, что «Слово о полку Игореве» подложно, значит:

1) Во второй половине XVIII века (при Петре I такого русского языка и стиля не могло быть) существовал человек, обладавший многочисленными литературными, тогда еще не опубликованными рукописями «Задонщины», «Сказания о Куликовом поле», имевший в своем распоряжении не только Лаврентьевскую, Ипатьевскую летописи, «Историю» Татищева, но и «Апостол» 1307 года, возможно, что допускает и проф. Мазон, он имел и другие, не дошедшие до нас источники. Кроме того, по мнению Мазона, он был «автор опытный».

Совершенно очевидно, что он должен был занимать виднейшее место в тогдашнем обществе. Значит, укрыться такому автору было необыкновенно трудно.

Если он фактически и ускользнул от общества, то уж наверное существовали лица «под подозрением». И вот что чрезвычайно важно: даже первые скептики вроде Каченовского или Сенковского, отделенные от момента предполагаемой фальсификации сроком максимально 25-40 лет, – не могут указать никого, кто мог бы быть под подозрением. Почему? Да потому; что фальсификации не было.

2) Этот увлеченный «3адонщиной» любитель словесности не опубликовывает ее, а прячет от всех, и, вдохновившись, пишет подлог. Это мог сделать только человек, позавидовавший автору «Слова» и решивший поразить мир своим искусством. И он совершает подлог анонимно! Впрочем, разные бывают логики.

3) «Автор» не только скрыл по совершенно непонятным причинам свое имя, не только спрятал на много десятков лет от общества «3адонщину», не опубликовывая ее, но и сумел скрыть лицо или лиц, помогавших ему совершить подлог.

Ведь недостаточно было написать текст «Слова», нужно было его подделать под старинный почерк, а это мог сделать только специалист-писец, значит, лишний соучастник подлога.

«Автор» настолько был заинтересован в совершенстве подделки, что включил в рукопись несколько десятков описок, неясностей и вообще «темных» мест. Но он этим не ограничился, – он включил «Слово» в целый сборник, в котором было еще 7 подобных произведений.

Хорошо, – все это сделано, но ведь надо рукопись сбыть. Нужно было удачно обмануть старого любителя словесности архимандрита Иоиля. Но это еще не означало, что рукопись будет опубликована. Надо было ждать, чтобы Иоиль состарился, наконец, какая гарантия, что рукопись будет продана такому любителю, как граф Мусин– Пушкин? Невероятности городятся на невероятности. Наконец, Иоиль всегда мог выдать, у кого он купил рукопись, не молчали, вероятно, переписчики и комиссионер по продаже …

4) «Автор», прочитав несколько беглых упоминаний в «3адонщине», где об Игоре ни слова, прочтя Лаврентьевскую летопись, чрезвычайно недоброжелательно относящуюся к Игорю и изобразившую поход как авантюру, прочитав Ипатьевскую летопись, осыпающую Игоря упреками, что он взял Переяславль «на щит», т. е. разграбил свой же русский город и т. д., наконец, ознакомившись с «Историей» Татищева, в которой единственной удачей Игоря был побег из плена, кстати, считающийся проф. Мазоном неудачной «массовой вставкой», так воспламенился, подогреваемый «национализмом и политикой императрицы», что воспел русское поражение, случившееся лет за 600 перед этим!

Французы славятся пылкостью воображения; нам кажется, что не только этим …

Мало того, что автор подлога воспел поражение, но, по крайней мере, 1/3 его он переполнил «политикой», воззванием к князьям и т. д. Спрашивается: кому это нужно – через 600 лет?

Наконец, неладно и со счетом времени, – ведь «история» Татищева вышла в 1774 г., а «Слово» попало к МусинуПушкину уже в 1795 г., т. е. Через 21 год. Не слишком ли быстро состарился Иоиль, ведь «Слово» надо было написать (да как написать!), подделать рукопись под древний почерк, всучить Иоилю и т. д.

Нет, решительно. «Слово» надо относить не к филологии, а к математике, – к теории невероятностей …

5) Автор подлога, пользуясь «3адонщиной» как образцом, перефразировал фразу из нее: «Русская еси земля, как еси была доселева под царем Соломоном» в – «о, Руськая земле, уже за шеломянем еси!»

Мало– мальски смыслящий человек скажет, что царь Соломон – сплошная бессмыслица. На Руси никаких Соломонов не было, если обратиться к библейской истории, то никаких символических, аналогических и т. д. связей между Русью и царем Соломоном найти нельзя.

С полной очевидностью ясно, что «шеломень» «Слова», забытое за 200 лет слово, было искажено автором «3адонщины» в «Соломона».

А что стоят «харалужные берега» 3адонщины? Ведь харалужными были мечи, сердца метафорически ковались в харалуге, причем тут харалужные берега?

А словечко 3адонщины «доселева»? Пусть Мазон и его сторонники найдут в источниках XII века слова вроде «доселева», «откелева» и т. д., – ведь это слово типично московского языка или, вернее, жаргона; на Руси так не говорили. Впрочем, если проф. Мазон до старости не успел научиться различию оттенков русской речи, то учиться теперь уже поздно. Однако, понятно насколько глубок может быть его анализ (и притом сравнительный!) Русской речи.

6) Фальсификатор «Слова» был не только поэтом, что безусловно верно, но и историком, первоклассным историком, ибо знал то, чего не знали записные историки в 1800 году, далее он был филологом, со знанием не только славянских (полонизмы!), но и тюркских языков, знал он и превосходно французский, настолько совершенно, что, делая подлог под древний русский язык, напихал галлицизмов в свое произведение; был он также превосходным знатоком природы и притом придонецких степей!

Не слишком ли много для одной анонимной личности? Дело гораздо проще: «он не был гением – это был даровитый поэт XII века, обладавший, естественно, знанием языка того времени, мест действия. Лица, события были его современниками.

Мы подошли к концу: «Слово о полку Игореве» есть и будет, а гипотезу проф. Мазона, перефразируя его отзыв, впоследствии учтут как один из любопытных эпизoдoв (но, увы, отрицательный) из истории французской славистики к концу первой половины ХХ века.

8. КОГДА, ГДЕ И КЕМ БЫЛО НАПИСАНО «СЛОВО»?

На вопрос, когда было написано «Слово», может быть дан довольно точный ответ, может быть, более точный, чем о некоторых современных произведениях. Объясняется это тем, что в «Слове» упоминаются события, раньше которых «Слово» не могло быть написано, и вместе с тем в «Слове» нет упоминаний о событиях, которые несомненно были бы упомянуты, если бы «Слово» было написано после них, наконец, «Слово» говорит о некоторых • лицах, как о живых, а даты их смерти относятся еще до конца 1187 года.

Этот промежуток «от» и «до», как мы увидим ниже, очень узок и дата создания «Слова» точна до полугода.

Наш анализ мы начнем, прежде всего, с того, что установим, цельно ли «Слово», писалось ли оно в разных местах, в разные времена или написано было целиком сразу.

Важно установить, что автор позднейших вставок не депал, что «Слово» создано цельным по единому плану.

Из изложенного выше мы знаем, что список «Слова», дошедший до нас, имеет вставки, перестановки и т. д., но все они относительно незначительны и являются вольными и невольными изменениями переписчиков, но не автора.

Чтобы ответить на поставленный вопрос, необходимо рассмотреть план, архитектонику «Слова».

Естественно будет предположить, что бегство Игоря было дописано впоследствии. Если это так, то «Слово» должно было закончиться плачем Ярославны, вернее, почти на полуслове: «тугою им тули заточе».

Совершенно очевидно, что это не могло быть концом песни. Если предположить, что и плач Ярославны был позднейшей вставкой, то «Слово» должно было кончаться сожалением о золотом веке Владимира, т. е. абзацем: «О, стонати Руськыи земли, помянувше первую годину», кончаясь «копия поють на дунаю» …

Опять явная неувязка: так кончиться «Слово» не могло, в такой форме это не конец. Расчленяя подобным образом «Слово», можно убедиться, что ни одна из естественных частей, на которые распадается «Слово», не могла быть его концом, к которому был добавлен впоследствии тот конец, который мы знаем.

Вообще без спасения Игоря «Слово» не было бы цельным, завершенным. Ясно, что певец, начиная «Слово», знал, чем он кончит. Все части «Слова» взаимно уравновешены, без побега Игоря стройность построения, самый внутренний смысл песни терял свой raison d'être. Стержень песни: неудача, но затем счастливое спасение, без спасения нет логики песни. Но, если это так, то песнь не могла писаться в плену, как думают некоторые. Не могла она писаться и потому там, что в плену не было известно многое из того, что совершилось в то время на Руси:

раны Владимира, взятие Римова, уничтожение его населения, судьба городов по Роси и Суле и т. д. Если до пленныx и доходили слухи о том, что творилось на Руси, то это были слухи, достоверность которых была совершенно очевидно под подозрением. А между тем на этих фактах автор ставит эмоциональный акцент.

Есть и прямые указания на ошибочность предположения, что «Слово» писалось в плену, что, мол, фраза «комони ржуть за сулой, звенить слава в Киеве, трубы трубять в Новеграде, стоять стязи в Путивле» есть доказательство этого.

Рассуждают так: «комони ржут за Сулой», – но ведь герои в начале похода находятся перед Сулой. А вот для лица, сидящего в плену и вспоминающего начало похода, это будет, действительно, за Сулой. Чрезвычайно тонкое и остроумное замечание, против которого, к сожалению, есть ряд доводов.

Прежде всего, Сула находится совершенно в стороне от места действия. Ссылка на данные Лаврентьевской летописи, что князья «сняшася у Переяславля» понимается всеми неверно. Речь идет не оприднепровском Переяславле, а о черниговском. Не могли Ольговичи совещаться или начинать поход из Переяславля Южного уже потому, что поход был тайным от Святослава Киевского, а в Переяславле Южном сидел князем Владимир Глебович, князь из другой группировки и герой только что кончившегося блестящего похода Святослава, с которым Игорь был в ссоре.

Ясно, что секрет похода в этом случае не мог быть соблюден, да и непонятно, почему в таком случае и Владимир Глебович не принял участия в походе, ведь это он сам в походе 1184 г. просил у Святослава Киевского послать его вперед, чтобы отомстить половцам за постоянныe опустошения именно его земель, бывших пограничными с половцами.

Наоборот, мы знаем, что в совместных действиях перед этим против половцев Игорь и Владимир перессорились из-за первенства, и уж если кому Игорь завидовал, то именно Владимиру, именно успех Владимира подтолкнул Игоря «преднюю славу самим похитить».

Наконец, достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, что Переяславль Южный был совсем в стороне, так сказать, «сбоку припеку».

Далее, слова «звенит слава в Киеве», следующие за «комони ржуть», совершенно противоречат такому пониманию.

Это не могло относиться к походу Игоря уже потому, что Игорь совершал свой поход именно «отай» (т. е. тайком) от Киева, именно здесь ничего не знали о намерении Ольговичей. Наконец, нечего звенеть славе до похода («не хвались, идучи на рать …»).

Приведенные две фразы – это только образец запева на манер Бояна, автор же начинает песнь просто и деловито: «Трубы трубят в Новеграде» (сзывая дружину), «стоять отязи в Путявле» (собирая также к себе воинов).

Далее никто не обратил внимания на то, что Ярославна, взывая к солнцу, ветру и Днепру, ждет Игоря с Днепра и вспоминает, что войска Святослава, ходившие на половцев, ехали по Днепру – Игорь же возвратился с Донца.

Она знала о его ранении, о муках жажды во время боя, что он в плену, но ждет его с Днепра. В чем тут загадка?

Была ли она не слишком сильна в географии, или имела ложные сведения о местожительстве Игоря в тот момент, либо он переменил его, – это не важно! Важно то, что автор «Слова», если бы он сидел в плену и писал «Слово», не имел никаких оснований приписывать Ярославне эту ложную мысль.

Следовательно, эта ложная мысль была не выдумкой, а просто передачей реального факта. Автор знал все обстоятельства не только похода, но и того, что творилось дома. Не раз, вероятно, он слышал из уст Ярославны: «А я-то ждала Игоря с Днепра!»

Равным образом никто не обратил должного внимания на то, что сон Святослава не объяснен боярами. Святослав им одно, а они другое (он им про Фому, а они про Ерему).

Если бы сон был только приемом автора, искусственно введенным в канву повествования, что естественно ожидать, как это мы видим всюду и везде, начиная с библейской истории, что каждому пункту сна соответствует и объяснение. В этом весь смысл, raison d'être вставки подобных снов.

В «Слове» объяснения сну нет. Бояре объясняют тяжелый сон только общим дурным положением дел на Руси, что, мол, пленение Ольговичей, грабеж половцами Руси отразились на содержании сновидения. Но ни слова объяснения о «синем вине», о «черной паполоме», о «жемчуге» и т. д. Это едва ли не единственный пример во всей литературе, когда сон остается необъясненным. Зачем же его тогда вводить?

Нам кажется, что и сон Святослава – это совершенно реальный сон, не получивший объяснения. Бояре, которым Святослав сообщил содержание сновидения, не разъяснили его, но зато он послужил поводом к обсуждению дел на Руси боярами и Святославом. Они, воспользовавшись этим случаем, напомнили ему, что с них уже достаточно этих тяжелых известий, что они и дружина «жаждут веселия». Иначе говоря, они намекнули Святославу, что пора действовать, что-то надо сделать. На что он возразил им, что он -то готов, а вся беда в том, что «князья ему не пособие».

Автор «Слова», надо полагать, был с Игорем впоследствии в Киеве, присутствовал при рассказах той и другой стороны, а также при обсуждении будущего, т. е. о дальнейших действиях против половцев, и вот тут-то, вероятно, и зародилась мысль написать песнь-воззвание.

Чрезвычайно характерно, что в рефрене «златого слова» не раз повторяется: «за раны Игоря, буего Святославличя» – призыв имеет целью не освободить Игоря из плена, а отомстить за раны. Почему? – Потому что он уже спасен, – явное указание, что «Слово» создано после бегства Игоря.

Суммируя все, что нам известно, можно сказать с уверенностью, что автор «Слова» был человеком из окружения князя Игоря, возможно его придворным певцом. Есть соображения, говорящие в пользу того, что это мог быть и певец, живший на Курщине, т. е. подданный князя Всеволода. Как бы то ни было, он был человеком приближенным к Олеговичам, и знал интимнейшие подробности их жизни.

Живость рассказа, обилие деталей говорят в пользу того, что он принимал участие в походе. Надо полагать, что он был в плену и был выкуплен из плена еще до бегства Игоря. Действительно, из истории мы знаем, что Святослав и Ярославна выкупили или обменяли много русских пленных, Игоря же не удавалось выкупить не только потому, что за него половцы требовали «цену несносную», но и потому, что половцы ставили условием сначала выкупить всех князей и воевод, а потом уже Игоря.

Так как певец несомненно занимал привилегированное место (что подкрепляется и наличием у него такого таланта) и был несомненно не блестящим воином, то выкуп его можно рассматривать, как весьма вероятный.

Автор несомненно слышал рассказ и Игоря, и Овлура, и Ярославны и имел все нити в руках. Будучи певцомпрофессионалом, остро чувствуя беду народа, отзываясь, возможно, и на предложение Святослава, – он написал песнь-воззвание.

Итак, «Слово» написано не в плену, но, возможно, участником похода. Написано оно после бегства Игоря, причем были использованы все доступные из окружения Игоря источники. Сведения свои автор черпал из первых рук.

Итак, мы приближаемся постепенно к определению даты написания «Слова». Битва на Каяле произошла 10– 12 мая 1185 года, непосредственно после этого половцы, ободренные успехом, ринулись на Русь. Вероятно, это было в мае – июне 1185 г. Далее (к чему мы еще вернемся ниже гораздо подробнее), все данные говорят, что Игорь бежал весной следующего, т. е. 1186 г. (об его выкупе шел через посредство купцов длинный торг между русскими и половцами, он выписал себе из Руси священника и т. д.).

Таким образом, «Слово» могло быть создано не ранее апреля 1186 г.

С другой стороны, известно, что Ярослав Галицкий умер 1 октября 1187 г. «Слово» же, однако, обращается к нему с призывом стать на защиту родины, следовательно, он был еще жив в момент написания «Слова».

Далее известно, что Владимир Глебович умер 18 апреля 1187 г.; совершенно очевидно, что если бы «Слово» было написано после этого срока, то оно сказало бы не о его ранах, а именно о его смерти, как еще более тяжелой утрате для русских. Следовательно, «Слово» написано и до 18 апреля 1187 года. Итак, «Слово» написано в промежутке апрель 1186 г. – апрель 1187 г., вернее всего осенью 1186 г.

И. А. Новиков (1938) высказал мысль, что подобные отсчеты времени необоснованны, что, мол, любой автор через много лет, если он соблюдает точно историческую перспективу, может опубликовать подобные даты, но это не дает оснований для установления даты произведения.

Это верно, но и. а. Новиков забывает главное – содержание. Совершенно ясно, что если бы «Слово» писалось через, скажем, 200 лет после смерти Владимира Глебовича, то автор произведения взял бы этот факт, как более значащий, чем только ранение. Далее, если бы «Слово» Не было злободневным произведением, то автору его нечего было бы посвящать политическим текущим событиям одну треть всего произведения: если автор верно передает события за 200 лет, то это не значит, что он должен передавать частности, имеющее значение только тогда, – ведь он пишет для современного читателя.

В последнее время один из исследователей «Слова» пытался решить вопрос не только о времени написания, но и о времени его оглашения перед народом.

По одной его версии (1948) «Слово» было оглашено 25 сентября 1187 г. В день св. Евфросинии в Новгород-Северске по случаю венчания Владимира Игоревича с половецкой княжной и крещения их ребенка, по другой (1949) это случилось 5 октября 1187 г.

Довольно интересные его соображения, однако, не имеют силу убедительности. Это только предположения, которые доказать нельзя, зато есть факты и соображения, говорящие против.

Прежде всего, «Слово» говорит об «опутывании» Владимира Игоревича «красною девицею» не как о совершившемся факте, а как о предполагаемой возможности.

Когда Игорь бежал, Гза в отместку предложил расстрелять Владимира Игоревича; Кончак, зная об увлечении Владимира его дочерью, возразил на это, что лучшe будет связать его женитьбой. Следовательно, Кончак был сторонником этого брака, что и совершилось впоследствии.

Если бы, однако, фактический брак уже состоялся, то не мог Гза предлагать расстрелять зятя Кончака.

Весть о Романе Владимира с Кончаковной принес на Русь, возможно, сам Игорь (или Овлур), но в момент окончания «Слова» брак еще не состоялся не только по христианскому, но и по половецкому обряду.

Во-вторых, если бы «Слово» впервые было оглашено по поводу венчания и крещения, внука Игоря, то естественно было ожидать услышать хоть одно слово об этом внуке, в «Слове» же нет о нем абсолютно ничего. Можно было ожидать также что-то о Кончаковне – тоже ни слова, наконец, ни о самой свадьбе, ни о Владимире Игоревиче особо – также ни слова. А ведь естественно было бы пожелать новобрачным долгой жизни и счастья.

Наконец, и может быть самое главное, как видно из сказанного, «Слово» имело особое задание, особую цель и приурочивание его к свадьбе было нелогичным, а главное, запоздалым: его действенность приурочивалась к лету, когда еще можно идти в поход, но не к октябрю с его дождяmи и ненастьем.

Наконец, есть и чисто фактическая неувязка. В летописи сказано точно о браке второго сына Игоря, о Владимире же сказано глухо: «тогда же вернулся Владимир из плена» и т. д. Это не значит, что Владимир вернулся из плена в день свадьбы своего брата, а приблизительно в то же время, это могло быть и до свадьбы Святослава и после нее. Как известно, летописи записывали события не очень точно, как правило, события, случившиеся в этом году, излагались не в строго хронологическом порядке; часто событие, растянувшееся на значительный срок, записывалось под годом его начала или под годом его конца, а иногда просто упоминалось попутно.

Гораздо важнее вопрос: где было написано «Слово». Некоторые исследователи колеблются между Киевом и Черниговом, как местами, где оно было написано. Нам кажется, что «Слово» дает совершенно определенный ответ, что оно было написано в Черниговской области, например, Новгород-Северске, резиденции Игоря, или, еще вероятнее в Курске, резиденции Всеволода, брата Игоря.

Это видно из прославления Игоря в конце: «зло ти телу кроме головы, – Русъкый земли без Игоря». Игорь сравнивается здесь с головой Руси. Нет ни малейшего сомнения, что Игорь не играл подобной роли на Руси, он был «малым» князем и все. Если бы не «Слово», то имя его было бы в настоящее время безвестным.

Если бы «Слово» писал ось в Киеве, то это место было бы в кричащем противоречии с тем импозантным положением, которое предоставлено «Словом» Святославу Киевскому, именно его, великого князя, старейшего князя по положению и по летам, отчасти и по влиянию, можно было назвать головой Руси.

Столь преувеличенный комплимент по адресу Игоря в Киеве был бы неприличным. Совсем другое дело, если певец употребляет этот комплимент, воспевая своего князя. Каждому понятно, что, выставляя своего князя не в совсем выгодном свете, ибо поражение всегда остается поражением, певец к концу старался сгладить неприятное впечатление.

То же самое мог сделать из уважения к своему покровителю и певец, если он был вассалом князя Всеволода, – комплиментом он делал приятное князю Всеволоду. Чем больше мы приглядываемся к «Слову», тем все более находится доказательств того, что автором был курянин.

Бросается, прежде всего, в глаза длинная хвалебная тирада по адресу курян: «а мои ти куряне» и т. д., ни в походе, ни вообще куряне не занимали такого места, которое отведено им певцом. Это можно объяснить только тем, что автор хотел понравиться своей аудитории, расточая слушателям похвалу.

О собственно войске Игоря ни слова, а о курянах целый отрывок, – неспроста.

Далее Всеволод изображен самыми положительными чертами. Ведь Игорь тоже бился, был ранен, но о поведении его во время битвы ни слова. Центральной фигурой битвы сделан не Игорь, как старший и военачальник, а Всеволод.

Правда, Всеволод в битве отличился, но несомненно, что главные распоряжения отдавал Игорь. Комплименты без конца – «буй тур» – тоже неспроста.

Наконец, отрывок о том же Всеволоде, где говорится о его пренебрежении ранами, своим добром, покоем и т. д., также почему-то подчеркивает все только по отношению к Всеволоду. Если Всеволод, действительно, отличился в бою – ладно, но ведь и Игорь бросил дом, добро, покой, молодую жену и т. д., но об этом ни слова! Что-то неспроста.

Наконец, правда ли, или неправда ли, отчего не похвалить свою княгиню – Глебовну, назвав ее красавицей?

Но самым доказательным будет, конечно, язык «Слова». Действительно, есть данные, что в «Слове» имеются курские провинциализмы. Отметим, что автор «Слова» был из области севера[2]2
  севера – племя северян, жившее к «северу» от Киева (откуда и произошло название стороны света, которая вообще-то у славян называлась «полуночь»). Соответственно, от кочевавших «к югу» от Киева угров (югров, югоров, югов) появилось слово «юг», заменившее со временем славянское наименование стороны света «полдень». – ред.


[Закрыть] или курянином, т. е.·с севера современной Украины.

В последнее время некоторые исследователи: акад. Орлов, Югов и др. высказались за то, что автор «Слова» был галичанином. Югов видит доказательства этому в чрезмерных похвалах Ярославу Галицкому. Это неверно, достаточно сравнить обращение к нему с обращениями к другим князьям. Во-первых, певец упоминает Ярослава не на первом и не на втором, а на третьем месте, вовторых, гиперболы по отношению к Всеволоду Большое Гнездо («ты, бо, можеши Волгу роскропити») значительнее, чем по отношению к Ярославу, в-третьих, Ярослав, действительно, был могущественным князем (достаточно прочесть отзыв летописи по поводу его смерти), наконец, если подобно Югову каждую галку, упомянутую в «Слове», трактовать как галичанина, то… конечно, согласиться с Юговым придется.

Неубедительны также доводы Югова, что автор «Слова» был галичанином потому, что Ярославна была из Галиции. Во-первых, мать ее Ольга была из Суздаля, из «Большого Гнезда», следовательно, не галичанка, во-вторых, у нас нет решительно никаких данных за то, что автор «Слова» был выходцем из Галиции, пришедший на Черниговщину с Ярославной или братом ее, – это голое предположение Югова и только.

Главным доказательством того, что автор «Слова» был галичанин, упомянутые авторы видят в языке «Слова».

Это, действительно, верно – язык «Слова» близок к украинскому языку. Однако, утверждение сторонников «галицкой» гипотезы является бьющим мимо цели и основанным на том, что они не знают украинского языка.

В действительности язык «Слова» ближе не к Галицкому диалекту украинского языка, а к чернигово-новгородсеверскому, т. е. современному северно-украинскому говору. Нет ничего удивительного, что в руках поэта-черниговца (в широком понимания) были все нити похода Игоря, возможно, он сам принимал участие в походе, воспевал он своих князей и, конечно, на местном говоре.

Зачем искать «варягов» в галичанах, когда черниговцы и по сей день говорят говором более близким к «Слову», чем современные галичане. Надо это только знать. Счастливое совпадение дало нам возможность слышать и тот, и другой говор.

Итак, «Слово» было написано в промежутке между весной 1186 и 1187 г. Написано дома, а не в плену; написано сразу целиком, без крупных, позднейших вставок. Автор был певцом профессионалом. Судя по языку «Слова», он был из Черниговщины или Курщины (с севера Украины), возможно, он был участником похода Игоря, но одно несомненно – он был близок к окружению Игоря и знал самым подробным образом все обстоятельства похода из первых уст.

Некоторые, в частности Югов, пытаются отождествить автора «Слова» с «Словутным певцом Митусой», о котором есть сведения под 1241 годом, что он принимал участие в восстании против Галицкого князя Даниила.

Вероятность этого не исключена, но и не доказана. Тождественность этих двух лиц может быть доказана только открытием совершенно новых материалов.

Вряд ли, однако, голое имя автора что-то нам даст. Нам кажется, что «Слово» дает нам вполне достаточно данных о его авторе, чтобы понять, кто писал его, дело ведь не в имени.

Вот если бы мы имели произведения Митусы, то дело другое, – они своей лексикой помогли бы нам в понимании «Слова», но надеяться найти их, может быть, еще менее вероятно, чем найти второй список «Слова».