Текст книги "За Уральским Камнем"

Автор книги: Сергей Жук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава десятая. Князь Шорин

1

Душевная боль как болезнь, а человеку свойственно с ней бороться. Желание жить берет свое. Так и бредущий по тайге князь. Как ни велика была потеря, но сознание реальности постепенно возвращалось к нему. Скоро он стал чувствовать, что не один в тайге. Кто-то невидимо следует за ним. Усталость взяла свое, и он остановился. Разжег костер, обогрелся, немного поел. Скоро пожаловали гости. Словно из земли выросли пять остяков-воинов. Постояв немного и видя, что князь не проявляет враждебности, подошли к костру, поздоровались и расселись вокруг него.

Молчали долго, наблюдая друг за другом. Остяки были вооружены, и в то же время обличьем походили на шаманов. Первым заговорил один из них.

– Мы знаем тебя, князь Обдорский. Ты наш враг, но сейчас мы хотим мира. У тебя наша госпожа, жрица бога Рача, а мы – стражи бога. Он сейчас спит, а мы охраняем его покой. Жрица должна покоиться рядом с ним, таков закон, только так она найдет покой, а Рача обретет силу, чтобы проснуться. Отдай ее нам!

Крепко задумался князь. Хоронить Анну в тайге он не хотел, одиноко будет любимой подруге. На православном погосте люди не позволят, а то и надругаются, для них она ведьма. А если действительно в усыпальнице рядом с ее богом? Хоть и идол, но она в него верила и служила ему до конца дней своих.

– Я хочу видеть это место, – произнес князь.

– Мы согласны, но повезем тебя с завязанными глазами.

Обдорский утвердительно кивнул головой.

Недалеко оказались несколько оленьих упряжек. Их тут же подогнали воины бога Рача. На одни осторожно погрузили тело Анны, на другие уселся князь с завязанными глазами. И понеслись олени в заповедные места, скрытые от всего живого, а в первую очередь от белого человека.

Путь был долог. Но всему бывает конец. Приближение усыпальницы князь Обдорский почувствовал заранее. Тайга вдруг затихла. Замолчали птицы, дятлы перестали долбить деревья, даже снег перестал скрипеть под полозьями. Не по себе стало князю, дрожь пробежала по телу.

Глаза развязали только в пещере. Полумрак. Высокие каменные своды слегка освещены факелами. Шли долго по лабиринту пещер. Тишина, в пещере тепло и сухо. Вошли в большой зал. Неожиданно свет факела отразился от золотого идола, и тот засиял удивительно ярко и красиво. Лик божества, несмотря на улыбку, казался грустным и отрешенным.

«Вот и довелось нам увидеться, бог Рача. С тобой, значит, пришлось мне делить Анну», – подумал князь Шорин, а потом спросил: – Где же у Анны опочивальня будет?

Его провели в соседний зал. Чуть поменьше, он показался Шорину уютным. Вкрапления слюды под светом факелов переливались не хуже самоцветов.

«Усыпальница, достойная королевы», – подумал князь.

Сопровождавший воин указал на огромный плоский камень, застланный одеялом из шкур белого горностая.

– Здесь она будет покоиться, а этот грот заложим камнями, и ни одна живая душа ее не побеспокоит.

– Даже если бог Рача покинет эту пещеру? – спросил князь.

Воин утвердительно кивнул.

– Я хочу здесь проститься с Анной, а потом при мне замуруете грот.

Воин снова утвердительно кивнул и покинул зал, оставив Шорина в полной темноте. Жутко стало князю. Он на ощупь прошел к камню, лег на приготовленное ложе и неожиданно для себя погрузился в сон. Во сне увидел Анну одетой в тот незабываемый восточный наряд. Она сидела рядом и улыбалась. Улыбка была добрая и спокойная, будто благодарит его.

Проснулся князь, когда процессия подходила. Свет уже проник в зал, и Шорин поднялся. Неожиданно для себя он почувствовал силу и легкость. Ясный ум воспринимал все до мелочей. Процессия вошла бесшумно и уважительно. Воины были без оружия и в чистых одеждах. На Анне надето платье жрицы, на голове золотая диадема. Жрицу бога Рача осторожно положили на ложе, разложив вокруг все необходимое для загробной жизни: кувшин воды, мешок зерна, золотые украшения, оружие. Старались все делать тихо, чтобы не беспокоить жрицу и грозную воительницу.

Князь Шорин почувствовал гордость за свою супругу. Редко кто из смертных удостаивается такой чести. Подобная честь достойна только царей, ставленников богов. Потом все вышли. Князь Обдорский преклонил колено и поцеловал свою супругу в губы. Поцеловал тихо, чтобы не побеспокоить спящую, и вышел из грота. Все участники подчинялись одному ритму – торжественному, неспешному, но неумолимому.

Грот заложили огромными камнями, скрепляя глиной. Кладка получилась незаметной, слившись в одно с природными сводами пещеры.

Василию Шорину снова завязали глаза, и все покинули пещеру. Его доставили на место последней стоянки. Олени были на месте, поклажа тоже. Все это время стоянка охранялась двумя воинами. На прощание остяки указали небольшую таежную речушку и направление.

– Надо идти по реке, она впадает в реку Таз. Там Мангазея, – пояснил один из остяков.

Шорин двигался по льду реки. Анна очень разумно собралась в дорогу. Среди поклажи Василий обнаружил лыжи, теплую запасную одежду, мешок из медвежьей шкуры. Погода стояла тихая, морозная. Шел ходко. С продуктами проблем не было, ну а олени довольствовались малым. Объедали сухие листья на поваленных деревьях, копытили землю в поисках травы, а то и грызли кору деревьев. Иногда удавалось подстрелить куропатку или глухаря, но Василий старался лишний раз не шуметь. Теперь он беглый преступник, надо новое имя, судьбу, да и решить, чем заняться.

Прощание с Анной в ее усыпальнице излечило Шорина от душевных страданий. Это было для него спасением. Осталась грусть, тоска по любимой, но это была уже не болезнь. Вновь вернулся интерес к жизни, физическая сила, уверенность в себе. Новый этап, а вернее, новая жизнь манила его и возбуждала своей неизвестностью.

Стали попадаться следы промыслового люда. То срубленные деревья, то остов разбитой лодки, то схорон под продукты заметит, а тут удача подвалила. Пустое зимовье, в неплохом состоянии. Вовремя Шорин на нее наткнулся. Наступал период метелей, и надежное убежище было кстати. Причин опасаться появления хозяина зимовья не было. В это время поздно в тайгу выбираться.

Василий решил остановиться здесь до весны. Одиночество и душевный покой, то, что сейчас надо. Есть время обдумать, а весной свяжет плот – и по реке в Мангазею.

2

Июнь 1611 года. Город Мангазея.

Историческая справка. Город Мангазея основан в 1600 году. Острог был поставлен в том месте, где река Таз ближе подходит к левому притоку Енисея – реке Турухан. На протяжении пяти десятилетий этот город был важнейшим центром русских промыслов и пушной торговли в Сибири. Златокипящая государева вотчина – так именовали Мангазею на Руси. До сих пор нет у историков единого мнения, кто основатель города Мангазея. Согласно трудам историка Сибири Г.Ф. Миллера, который в 1733 году организовал экспедицию в Сибирь и на протяжении 10 лет изучал архивы сибирских городов, основателем города Мангазея являются воевода князь Мирон Шаховский и письменный голова Данила Хрипунов. Они с сотней березовских казаков отправились в первую экспедицию с указанием построить город на реке Таз. Несмотря на кораблекрушение в Тазовской губе, гибель тридцати человек в схватке с самоедами, им удалось достичь реки Таз. Для города Мангазеи князь Мирон Шаховский нашел удобное место на восточном берегу реки Таз, в 200 верстах от устья, рядом с волоком на реку Турухан. Естественное положение города было удобным и безопасным. Довольно большая река, называемая Осетровкой, а по-самоедски Сулей-яга, протекала около города и впадала в Таз выше города. Несколько ниже города находилась другая речка, Ратилиха, а по-самоедски Тирма. Реку Таз от ее устья можно было пройти на лодке в 9 дней, вниз же по течению от города до устья во время весеннего половодья путь совершали в 2,5–3 дня.

В следующем году к ним подоспела вторая экспедиция. Двести казаков, собранных из городов Тобольска, Сургута, Березова, хорошо обеспеченных продовольствием и воинским снаряжением, под руководством князя В.М. Кольцова-Мосальского и головы С.Е. Пушкина достигли Мангазеи, где уже был основан город. Через несколько лет этот город превратился в главный северный морской и речной порт Сибири.

Бурный, но недолгий век уготовлен этому городу. В одночасье превратившись в торговую столицу Сибири, через пятьдесят лет Мангазея исчезла, превратившись в легенду. Причин тому три. Первая причина – это царский строгий запрет на северный морской ход, перекрывший путь поморским купцам и промысловикам. Второй причиной стал альтернативный центр пушного промысла и торговли – Туруханский острог, а третьей причиной были новые разведанные пути на Енисей. Их было много, и все они отличались удобством, малой протяженностью и безопасностью по сравнению с Мангазейским.

Сюда, в благословенную торговую столицу северного края, в златокипящую государеву вотчину, и прибыл июньским днем князь Василий Шорин. Только теперь так мы его величать не будем. Отныне для всех он Василий Плахин, смоленский безземельный дворянин. Его поместье давно уже сожжено междоусобной войной Смутного времени. Крестьяне разбрелись по белу свету. Одни подались в вольное казачество, другие в разбойники, третьи завербовались в армии воюющих сторон. Лишь бы прокорм получить да копейку какую скопить. Так что Василий Плахин – голь перекатная. И безразлично ему, к кому голову преклонить. На любую службу готов поступить, лишь бы платили да интерес какой имелся. А что? Молодой здоровый телом мужик, обученный грамоте, воинскому делу, да и в других делах не последним будет! Такой для многих нужный человек.

Василий Плахин (вам придется привыкнуть к новому имени князя), несмотря на то, что много слышал о Мангазее, был удивлен этим прекрасно украшенным городом. Он сильно разнился с другими городами Сибири. Крепость-кремль и крепостные стены были возведены поморскими зодчими. Во всех строениях чувствовался стиль городов Архангельска, Холмогор и Великого Устюга. Все срублено мощно, основательно и в изобилии украшено всевозможной резьбой. На территории этого северного града возвышались три церкви, гостиный двор и государевы житницы, где хранился ясак и десятинный сбор с купеческого люда. Более пятисот изб насчитывалось в Мангазее. Кроме гарнизона и другого местного люда, в городе насчитывалось до трех тысяч гостей. Но больше всего поразила городская пристань, оборудованная причалами, скатами, дорогами с бревенчатым настилом.

У причалов стояло великое множество морских и речных судов. Кочи, прибывшие из поморских земель, струги из Верхотурья и Березова, новгородские ушкуи, дощаники, крошечные долбленки инородцев – все виды водного транспорта необъятной Сибири собрались на торги. Кругом суетится крещеный и некрещеный люд. Одни грузят, другие разгружают. Гул стоит от людских голосов.

Сейчас время формирования артелей. Состоятельные промышленники набирают себе гулящих людей, закупают припасы и уходят на Енисей, в Туруханское зимовье. Оттуда сейчас идет освоение Енисея, а с Енисея русский люд пойдет дальше, навстречу солнцу. Никаким силам не остановить этого движения.

Василий Плахин только сейчас до конца осознал, что только Мангазея может быть его спасительницей. Здесь, в златокипящей, среди ее суеты и многолюдства, он был в безопасности. Никто не обратил внимания на появление нового гулящего, они тут постоянно и во множестве.

Все было интересно. Василий посетил гостиный двор. Ладно срубленные торговые ряды еще не потемнели от времени и радовали глаз. Заезжие дома, питейные заведения, бани – все содержится в чистоте и порядке.

Торги уже начались, но своего апогея еще не достигли. Торг начали только те купцы, что зимовали. Пока ясак не собран, государев указ запрещает торг. Но сейчас государевы закрома полны, и торговые людишки спешат, им достанутся лучшие соболя. Они первыми встречают промысловый люд и инородцев, съезжающихся на торг. Инородцев мало, они в своем большинстве уже продали пушнину промысловым. Те шалят, нарушают царский указ о запрете торговли в тайге и стойбищах инородцев. Но запретный плод весьма сладок, да и как уследишь промысловых, сами добыли или выменяли у самояди. Но на промысел приезжает разный люд, бывает и воровство, принуждением, а то и убийством захватят мягкую рухлядь. Тогда жди беды. Самоедам или енисейским тунгусам бунтовать не впервой. Огнем и стрелами пойдут на Мангазею. В лучшем случае челобитную воеводе отпишут и подарки поднесут. Воевода тогда крут, в кандалы закует, сечь будет, на то и поставлен государем, чтобы порядок блюсти.

В соборах тоже все необычно. Поморские людишки не только воздвигли соборы, но и поселили в них своих святых. Здесь поклоняются Прокопию Устюжскому, Соловецким чудотворцам, а одна из церквей возведена в честь почитаемых на Русском Севере Михаила Малеина и Макария Желтоводского. Почитаемый по всему Поморью Николай Чудотворец тоже имел свой придел в соборной Троицкой церкви.

Василий не торопился. В средствах он нужды не испытывал. Анна и тут побеспокоилась, прихватив во время бегства из Коды свои драгоценности. Он в состоянии был организовать на эти средства и собственную артель, но интереса к этому не испытывал, да и выделяться резону не было. Поэтому, прослышав в торговых рядах, что собирается ватага промысловых на Енисей, отправился в заезжую избу, что указали.

Гулящих, желающих отправиться на Енисей, предостаточно, но отбор был весьма строгий. Замечен в драках или еще хуже в пьянках – не подходишь. Кроме промысловых навыков на зверя, требовали знание плотницкого дела, кузнечного, каменщицкого или какого другого, что сгодится в неведомом крае.

Потолкавшись среди гулящих, Василий несколько расстроился. Не ведал он черной работы. На что годился, так только в грузчики на пристань, но долго болтаться без дела нельзя, приметным скоро станет, и тогда добра не жди.

С такими мыслями он вышел на улицу и остановился, решая, что дальше делать. Вдруг послышались голоса:

– Гляньте! Вон тот чернявый и есть старшой. Он ватагу набирает!

Оглянулся Василий и обомлел. К нему направлялся Исаак Ревякин из Нижнего Новгорода, тот самый, что был попутчиком, когда они с Анной возвращались из Сольвычегодска на Верхотурье. Первая мелькнувшая мысль – скрыться, но было уже поздно. Исаак, улыбаясь, шел к Василию.

– Князь Василий! Как я рад тебя видеть в полном здравии, – произнес Исаак Ревякин и по-дружески обнял князя, – слухи были, что сгинули, я даже свечку поставил за упокой.

Василий не знал, как ему быть. Радости от встречи он не испытывал. Толпившиеся на заезжем дворе зеваки удивленно смотрели на происходящее. Редко увидишь гулящего с княжеским титулом.

«Не ровен час соглядатай воеводы здесь крутится», – мелькнула мысль у князя.

Но деваться некуда. Ответив на приветствие, он, не зная с чего начать, молчал. Ревякин почувствовал неловкость князя и предложил пройти к нему сотрапезничать.

Исаак оказался юношей весьма сметливым. Пока шли в избу, где он расположился, оглядел бывшего попутчика с ног до головы и пришел к выводу, что с князем случилось что-то неладное, но ему, Исааку, этого знать не к чему. Более того, приготовления к отъезду закончены, а воинского человека он до сих пор не нашел. Князь для него удача великая. Он и воинскую службу справит, и верен ему будет до скончания века. Поэтому расспрашивать ни о чем не стал. За трапезой больше говорил Исаак. Рассказал о своем бате, который сейчас где-то на Енисее ладит зимовье, о своих промысловых планах в неведомых краях. Закончив трапезничать, перешел к делу.

– Ты, княже, от меня не таись. Вижу, что случилось с тобой горе великое. Как нынче величать тебя и кто ты будешь?

Подумал князь и пришел к выводу, что деваться некуда, надо открыться, глядишь – и на пользу пойдет.

– Ныне я, Исаак, гулящий человек Василий Плахин, безземельный смоленский дворянин. – Произнеся это, князь смолк, не зная, что добавить.

– Вот и добре, Василий Плахин, мне более того знать ни к чему, и так лишнего сболтнул принародно.

Молодой Ревякин немного помолчал для солидности и продолжил:

– Будет к тебе, Плахин, предложение. В ватаге народ собрался разный, гулящий, многие в этих краях впервые. Промысловики они добрые, но этого мало. На Енисее помощи ждать не придется. Гарнизон в Туруханске малочисленный, сами себя, дай бог, сберегут, а тунгусы, что на Енисее, воинственны. Вот и выходит, что моя ватага и дружиной должна быть доброй. Пищали, пушки, порох, свинец – все припас. Твоя задача обучить их воинскому делу, сделать дружиной и быть им атаманом. Что скажешь? Времени на размышление нет, и так припозднились.

«Слова не мальчика, но мужа, – подумал про себя князь, – не по годам смышлен Исаак», – и уже вслух добавил: – А что тут думать, я согласен, не сомневайся, буду служить тебе верой и правдой, такова моя доля.

– Какова твоя доля? – не расслышав князя, встрепенулся Исаак, для еврея это самая неприятная тема. – Знай, ежели сбережешь промысел от ворога, то десятины не пожалею.

На том и порешили.

3

В Мангазее, на воеводстве, сидит ныне князь Мосальский-Рубец. Человек недобрый. Дурная о нем идет слава. Жесток с людишками, и на руку нечист. Немало заморил он в темнице инородцев, без подарков не подходи, за что от народа получил прозвище Окаянного, и умер впоследствии от какой-то странной скоротечной болезни. А сейчас у него всюду снуют соглядатаи. Любимое занятие воеводы – слушать от них доносы. Многие этим пользуются, и ложатся под плети невинные головы, а затем закованные в железо отправляются в Тобольск – стольный град Сибири. Если бы не царский указ, где право казни принадлежит только государю, многим не сберечь лихой головы. Вот и сейчас, сидя у себя в хоромах, выслушивает доклады своих людишек. Пока ничего интересного. Кто прибыл, кто убыл, кто хорошо из купцов мен провел, кто хуже, кто подрался, кто поругался. Вдруг он услышал интересное.

– Исаак Ревякин, говоришь! Это тот молодой жид, что пищали у меня купил?

– Тот самый! – закивал головой служка.

– А что за князь, откель он взялся? – почуял свой интерес воевода.

– Так в том-то все и дело! – служка понизил голос до шепота. – С виду человек гулящий, голь перекатная. Две седмицы назад на плоту из тайги в Мангазею сплавился. Никто особо внимания на него не обратил. А тут, дня три назад, меняле Абраму, что рядом с Соборной площадью лавку держит, этот мужик браслетик продал из чистого злата.

Князь Мосальский-Рубец по прозвищу Окаянный даже поперхнулся чаем от неожиданности. Дело принимало серьезный оборот.

«Этот гулящий не иначе воровство учинил, а может, и душегубство», – подумал князь.

– Но самое удивительное в этом деле то, – продолжал служка, – что Ревякин – давний знакомый этого мужика и при встрече величал его князем!

– Ты вот что, – у князя Окаянного заблестели глаза и от возбуждения задрожал голос, – расспроси ревякинских людишек, тех, что из Верхотурья с ним пришли, что за князь такой?

Воевода помолчал немного, вспоминая, и добавил:

– Сыщи купчишку Петьку Ушакова и передай, что я к себе его требую. Как помню, они на одном струге с этим жидом в Мангазею пришли. Все выполняй, да прояви усердие в этом деле.

Уже вечером служка докладывал результаты сыска. Они изрядно расстроили воеводу, даже колики в животе появились. Выходило так, что людишки ничего про князя не ведают, а купчишка, как на грех, в Туруханске по торговым делам и будет через месяц, не раньше. Схватить бы князя да в кандалы до окончания сыска, но причин мало, не выдаст Ревякин просто так своего дружку. Ничего, у Мангазейского воеводы руки длинные и глаза по всему Енисею, если что, там достанет.

4

Исаак Ревякин последние дни в Мангазее сильно нервничал, он уже пожалел, что сделал князю предложение. Когда ему донесли, что воевода проявил сильный интерес к личности Василия, он просто испугался. У него даже возникла мысль отдать князя воеводе, но было уже поздно. Отход на Енисей назначен на следующий день, а за задержку отец шкуру спустит. Тем более вспомнилась любимая поговорка отца, что лошадей на переправе не меняют.

– Авось пронесет, – решил он, – пускай службу правит. Посоветуюсь с отцом и решим, как дальше быть.

Ревякинская ватага пошла на речных лодках. Новые хорошо просмоленные дощаники будут сподручнее на промысле, к тому же сильно тяжел и продолжителен волок на речку Турухан. Василий с облегчением вздохнул, когда их флотилия отвалила от Мангазейского причала.

Исаак тоже ликовал, забыв о своих тревогах. Это было первое его солидное предприятие. Как известно, у евреев род ведется по материнской линии, но женщины его рода по неизвестным нам причинам предпочитали русских мужиков. В его жилах текла кровь поморов, новгородцев, устюжан. А его отец Никита Ревякин, промысловый человек из Нижнего Новгорода, настоял даже на крещении Исаака. После крещения он получил имя Иван. Но матушка продолжала его звать по-старому, а отец годами пропадал на промыслах и потому смирился. Так и остался Исаак Исааком. Прилежности в вере он, конечно, не имел. Но это были последние отголоски еврейской национальности. Его дети, впоследствии известные сибирские промышленники, вовсе обрусели, и лишь изредка кто-нибудь из потомков нет-нет да уродится чернявым да кучерявым на удивление своих родителей и соседей.

Начало пути всегда волнительно. Пока сборы и вся суета, связанная с ними, будущее предприятие – событие отдаленное. Но когда волны ударили о борт лодок, оно становится реальностью. Волнение, легкое щекотание в груди, щемящее чувство неизвестности.

Вот и волок. Он сплошь завален бревнами. По ним, как по каткам, тащат суда. Удача улыбнулась. Самоеды на оленях предложили перевезти груз. Это большое подспорье. Пустые лодки куда проще тащить через волок. Вот только ухо держи востро. Самоядь с поклажей враз может уйти в тундру, ищи потом ветра в поле. Василий отрядил в охрану двух человек, отобрал силком оружие у самоедов и для большей страсти взял аманатами их женщин, привязав к лодкам.

Накинули мужики лямки на грудь, напряглись и потащили лодки по волоку. Не хуже ломовых лошадей тянут, потом обливаются. Работают все. Василий Плахин и Исаак Ревякин тоже тянут свою лямку. Бревна на волоке смазывали черной земной кровью. В приобской землице встречаются целые озера. Страшное дело, если займется такое озеро огнем. Пропитались бревна земной кровью. Скользит по ней днище лодки, намного облегчая промысловикам труд. Длинны версты туруханского волока, но худа без добра не бывает. Нет-нет озерцо попадется или болотина, тогда есть возможность и дух перевести. Как ни крути, а на веслах много легче, чем тянуть лямку.

Хоть и труден путь через волок, настроение у мужиков хорошее. Впереди верховье реки Турухан. С каждой верстой она все ближе. А потом вниз, по течению реки, поплывут промысловики, отдыхая в полную меру, залечивая ссадины и кровяные мозоли.