Текст книги "Единоборец"

Автор книги: Сергей Герасимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

3

– А ты быстро справился, – говорит Клара. – Были какие-то проблемы?

– Так, проблемки.

– Надавал им по шеям?

– До этого не дошло. У меня к тебе просьба.

– Ну?

– Хочу взглянуть на расселение. Это не займет много времени.

– Зачем?

– Мне просто хочется посмотреть. Это же нам по пути?

– Почти. Но я не думаю, что это тебе понравится. Люди обычно расстраиваются, когда видят это. Срабатывают инстинкты. Хотя, на самом деле, ничего страшного не происходит. Это совсем не то, что ты думаешь. Психология здешних людей не похожа на вашу. Этим людям на самом деле все равно. Если им не весело сейчас, если они расстраиваются, им все равно будет весело завтра или послезавтра. Просто так нужно и так правильно. Кстати, каждый из этих людей имеет право протестовать и выступить в защиту своего ребенка. Каждый имеет право сразиться за свое счастье. Мы ведь не живодеры. Мы понимаем, что в людях заложен родительский инстинкт, и этот инстинкт может сделать их несчастными. Если кто-нибудь явно выразит свой инстинкт и встанет на защиту ребенка, то ребенка не отберут. Но никто этого не делает. Ни один человек.

– А что дети? – спрашиваю я.

– Они уже достаточно большие. Они знают, что, вырастая, должны отправиться в интернат. Они нормально это принимают. Они надеются когда-нибудь вернуться.

– Что с ними сделают?

– Ничего страшного. Им исправят память, кое-что сотрут, кое-что добавят, и отправят в интернат на поверхности земли. Там они будут учиться и станут полноценными людьми. В городах есть много интернатов, которые работают без людей и полностью контролируются нами. Знаете, в чем была ваша ошибка? Ваша первая ошибка, из-за которой вы в конце концов проиграли?

– В чем же?

– Обучение, мой милый, обучение. Уже в прошлом веке исчезли школы, в которых один несчастный учитель что-то громко втолковывал тридцати туповатым лбам. Знаешь, я только что читала о таких школах. Это был по-настоящему неэффективно. И тогда вы сломали эту систему, постави вместо нее индивидуальное обучение через компьютер. Лучшие педагоги создавали лучшие программы, и каждая программа работала с каждым учеником индивидуально. Качество обучения повысилось на порядок. Программы были сделаны в форме компьютерной игры, поэтому каждый ребенок просто рвался к учебе. В три года дети знали таблицу умножения, а в семь – вычисляли интегралы в уме. Тогда выросло целое поколение технических гениев, которые здорово подтолкнули прогресс – и развитие машин, в том числе. Сейчас насыщенность программ снизилась. Но не в этом дело.

– А в чем?

– А в том, что мы стали учить ваших детей. Мы – и только мы. И мы учили их так, как нужно нам. Тому, что нужно нам. И настолько, насколько нужно нам. Мы воспитали несколько поколений ваших детей. Дети выросли, но мы знаем каждого из них, каждым из них, и тобой в том числе, мы умеем управлять. Постепенно мы сдвигали вектор общественного сознания. В ту сторону, которая выгодна нам. И если теперь мы возьмем власть – не только здесь, но и на поверхности – это будет тихая бархатная революция, которую большинство из вас не заметят. А если заметят, то будут приветствовать. Мы создали саму концепцию функциональных детей – слышал о такой?

– Слышал в общих чертах, – отвечаю я.

– Это дети, полностью приспособленные к жизни в машинном обществе. Они чувствуют себя в нем, как рыбы в воде. А ваше, нефункциональное общество, для них ненормально и противно. Они не будут заниматься рассуждениями на общие философские темы, как это любишь делать ты, они будут работать, будут функционировать и двигать общество вперед.

– А добро и зло для них останутся неведомы, – заключаю я. – Этому учат в ваших интернатах?

– И этому тоже.

– Тогда все в порядке, – говорю я. – Пошли скорее, чтобы не пропустить самое интересное.

Насколько я помню карту, Континенталь расположен совсем недалеко от западной границы города, всего километрах в двух. Клара не берет машину.

– Мы идем пешком? – спрашиваю я.

– Здесь рукой подать до джунглей. А в джунглях нет дорог.

– В джунглях? – удивляюсь я. – Это так называется?

Я тащу тяжелый рюкзак, Клара идет налегке. Улица довольно круто опускается и становится все уже. Здесь она вымощена камнями, будто улочка какого-нибудь старого земного городка. В щелях между камнями ползает множество электронных жуков. На стенах тоже живность, жуки размером побольше. Жуки размером примерно со спичечный коробок. Но некоторые достигают размера блюдца. Какой-то длинноусый свалился мне на плечо, и я смахнул его с отвращением.

– Приближаемся к лесу, – объясняет Клара. – Ползут оттуда. С этим ничего не поделаешь, их регулярно вычищают, но постоянно ползут новые. Борьба за жизненное пространство. Они не опасны для человека. Их системы нападения рассчитаны на нас.

– Кусаются?

– Если только идти босиком.

– Откуда здесь лес?

– Это совсем не тот лес, что у вас наверху. Это просто растительный вариант техно-жизни.

Мы идем дальше, и тварей становится больше. Вдруг я вижу целую процессию людей, девять человек, выходящую из переулка.

– Рабы. Возвращаются с расселения. Ты собирался посмотреть? У нас есть двадцать пять минут в запасе. Поэтому не задерживайся.

Мы сворачиваем в ту сторону, откуда шли люди, и вскоре оказываемся у довольно громоздкого строения, напоминающего футуристический стадион.

– Смотри, – говорит Клара, – детей помещают вон в тот контейнер и отправляют на верхний уровень. Там их распределят по одиночке. Любой человек может вступиться за этих детей. Теоретически, до того момента, пока контейнер не ушел, дети еще не распределены. Их можно оставить. Здесь родители, родственники, знакомые и просто чужие люди. Очень редко кто-нибудь вступается. Никто не хочет это делать. Даже самые сильные из вас слишком трусливы для того, чтобы вступиться за собственных детей. К сожалению. К сожалению, потому что каждый раз, когда кто-нибудь вступается, мы получаем бесценную информацию о поведении человека. Информацию, которую почти невозможно получить другим способом. На самом деле это большой полевой эксперимент длиной в десятилетия. Здесь самые глубокие потребности, мотивы и чувства вылезают наружу. Здесь каждый становится самим собой. Если он только может решиться.

– Это единственный эксперимент? – спрашиваю я.

– Нет, конечно. Один из тысяч и тысяч. Изучение психологии невозможно без экспериментов, без полевых и лабораторных. Вся жизнь этих людей состоит из серии экспериментов. Кто-то сидит в тюрьме, кто-то голодает, кто-то раздувает семейные ссоры, кто-то спивается, кто-то влюбляется, кто-то занимается беспорядочным сексом, кто-то видит призраков, кто-то сходит с ума, кто-то попадает в самые невероятные ситуации – все это варианты экспериментов. Мы изучаем вас – настолько подробно, насколько вообще возможно. И мы узнаем много нового. Человек бесконечно сложен, в этом он превосходит нас. Машина тоже сложны, но сложны – конечно. Всегда есть предел, за которым сложность машины заканчивается. Поэтому мы и изучаем вас. Это помогает нам стать совершеннее.

К тому же, наша жизнь с лишком тесно связана с вашей, чтобы мы могли позволить себе ошибиться. Фемида предотвращает ваши преступления, всемирная маркетинговая сеть распределяет товары так, чтобы они хорошо распродавались, производственная система предугадывает ваши потребности на ближайшее десятилетия, чтобы создать новые модели, издательская система определяет какие книги и фильмы будут пользоваться спросом, система поиска брачных партнеров подбирает идеально совместимые пары, политическая система выбирает наилучший вариант политики и расставляет политических лидеров. Именно поэтому уже давно нет войн, даже маленьких. Мы обязаны вас знать.

– А военная система? – спрашиваю я.

– Военная система существует сама по себе, никого не изучая. Она изобретает все более совершенные уставы и методы обучения строевому шагу, но делает это без оглядки на людей. Ее подход скорее религиозный, чем научный.

– Я это сделаю, – говорю я. – Мне это раз плюнуть.

– Что ты сделаешь?

– Спасу этих детей.

– Зачем?

– Я слышал сегодня плач ребенка. Ребенок был уверен, что умрет.

– Но это глупости.

– Тем не менее, я сделаю это.

– Я тебя не пущу. У нас слишком мало времени.

– Пустишь, – говорю я.

– Почему бы это? – удивляется она.

– Позволь, я тебе кое-что объясню. Помнишь, ты говорила, что добра и зла в природе нет, – напоминаю я. – Его на самом деле нет, – в природе. Не ни в одном атоме, ни на одной звезде, ни в одной галактике. Добро и зло присущи не материи, а духу. Дух – это то, что отличает нас от куска мяса. Это то, что отличает меня живого от меня мертвого. Это то, что делает нас людьми. То, что позволяет управлять вещами и изменять их. Метанья между добром и злом – есть способ существования человека. Единственный способ. А постепенное преодоление зла и движение к добру – есть способ эволюции человечества. Звезды эволюционируют, сменяя типы термоядерных реакций, динозавры – наращивая вес челюстей, а человек – преодолевая зло в мире и в самом себе. Поэтому ощущение добра и зла – это основное свойство нашей природы. Мы можем предпочесть зло или забыть о добре, но это не значит, что мы не знаем того или другого. Эволюция вселенной на самом деле это эволюция добра, сама вселенная об этом не знает, и она родила человека, чтобы это увидеть и об этом узнать. Ради этого стоит жить и умирать. Пока я жив, я готов умереть за это.

– И что из этого следует? – спрашивает она.

– Следует то, что ты не будешь меня останавливать.

– Это нелогично!

Я перепрыгиваю через невысокое заграждение, но двое андроидов меня сразу же задерживают. Я мог бы справиться с ними одной рукой, но не стоит нарушать порядки. Сейчас я часть этой системы.

– Мы должны тебя протестировать, – серьезным голосом говорит один из них. Другой берет меня за руку. Подходит третий. Он проводит вдоль моего тела чем-то, напоминающим широкий сканер.

– Мы намеренны отключить большую часть систем этого раба, – говорит он. – Его сила – это сила техники, а не человеческого тела.

Он смотрит на Клару. Конечно, она хозяин, ей и решать. Клара колеблется.

– Хорошо, – говорит она. – Отключайте. Но так, чтобы ничего не сломать. Этот раб очень дорого стоит, он нужен мне целым.

Они отключают мои системы, одну за другой, одну за другой. Они работают слишком медленно. Десяток детей понуро стоит внутри контейнера. Они держатся за руки. На девочках серые платья, на мальчиках темные костюмчики. Под мышкой у каждого зажата книга. Все они смотрят вниз. Непохоже, чтобы они очень страдали. Наконец, меня отпускают.

Я не успеваю добежать, стенка контейнера закрывается. Металлический ящик отрывается от земли. Но пока еще детей можно вернуть. У меня есть еще несколько секунд. Вдруг кто-то толкает меня в спину, так, что я кубарем качусь по земле. Крупный андроид перепрыгивает через меня и хватается обеими руками за верхнюю скобу контейнера. Это существо, скорее всего, будет моим противником. Он подтягивается и взбирается на контейнер сверху. Контейнер приподнимается над платформой и медленно разгоняется, начиная чертить первый виток спирали. Андроид смеется, вертит задом и показывает мне средний палец. В последнем прыжке я успеваю схватиться за нижнюю скобу. Я хватаюсь лишь левым крюком, выброшенным на максимальную длину. Подтягиваюсь, берусь за скобу пальцами. Все же механизмы рук и ног сильно повреждены, это удивительно, что крюк выдержал. Придется держаться просто пальцами. Скоба слишком маленькая, чтобы на ней можно было разместить две руки. Я вишу на левой и пытаюсь как-то приспособить правую. Ноги пока бесполезны: соседняя скоба – с противоположной стороны, и мне до нее никак не дотянуться. Я вижу, как андроид свешивает голову сверху и смотрит на меня, мерзко улыбаясь. Потом он встает и начинает мочиться прямо мне на голову. Контейнер качается, но мой враг удивительно хорошо держит равновесие. Он не станет нападать сейчас, потому что слишком сложно удержаться на боковой стенке. Он просто не даст мне подняться наверх. А сейчас он делает все, чтобы вывести меня из себя. Наверняка сотни камер, датчиков и дистанционных сенсоров фиксируют все происходящее, а мудрые электронные мозги сразу же разлагают информацию на биты и выводят точные уравнения человеческого поведения. И душу я разъял, как труп, поверил алгеброй гармонию. Пушкин сказал иначе, но ведь он жил в другое время. Приоритеты были другие.

С каждым витком спирали скорость будет возрастать, и обязательно настанет момент, когда мои пальцы не выдержат, и я сорвусь. Я должен либо вырваться наверх, либо прыгать сейчас, пока скорость не слишком велика. Шансы на удачный прыжок пока есть: примерно треть спирали внизу вполне гладкая, как желоб для бобслея. Если упасть, я буду просто скользить по этому желобу вниз, пока не заторможу. Но центробежная сила уже начинает относить контейнер в сторону.

Я наконец-то удачно просовываю в скобу носок ноги и разжимаю пальцы. Сейчас я вишу вниз головой. Подо мной с огромной скоростью проносится все кольцевое пространство стадиона, так я про себя называю это сооружение. Сейчас контейнер движется уже с двойной перегрузкой, это серьезно, моя нога едва выдерживает. Я сбрасываю куртку и рубаху. Примерно так действуют устрицы перед боем, и они совершенно правы. Одежда мешает движениям. Сбросив лишнюю одежду, я переворачиваюсь одним быстрым рывком и бросаюсь к верхней скобе. Я срываюсь, падаю, но снова успеваю схватиться крюком за нижнюю. Крюк ломается, не выдержав нагрузки, но я успеваю перехватить скобу правой рукой.

Движение начинает замедляться. Я взбираюсь на крышку контейнера и занимаю боевую стойку. Сейчас начнется самое интересное. Андроид бросается на меня и пытается проткнуть мое брюхо чем-то острым. Совершенно бесполезная затея. Система контроля давления срабатывает, острие соскальзывает, и андроид летит головой вперед. Пока он падает, я успеваю свернуть ему лодыжку. Контейнер вдруг останавливается и начинает раскачиваться. Моя нога скользит по металлу, и андроид, заметив это сразу же бросается на меня. Это обыкновенный финт, которому я научился еще в десятилетнем возрасте. Я втыкаю крюк ему в горло и быстро поворачиваю. На меня брызгает струя маслянистой жидкости. Груда металла и пластика падает вниз. Андроид не убит, для этого я должен был бы повредить его мозг. Он жив, но не боеспособен, что мне и нужно было.

Контейнер опускается, и я спрыгиваю с него. Детишки выходят и строятся попарно. Высокая худая женщина, видимо воспитательница, поспешно и нервно поправляет пары.

– Они не расстаются с Библией! – громко говорит она. Как будто сейчас это кому-то интересно.

Маленькая девочка, похожая на мышонка, поднимает на меня глаза. В глазах – запредельное послушание.

– Прочитай свой любимый стих из этой книги, – предлагаю я.

– Я, по большей части, обыкновенно не умею читать, – старательно выговаривает она, кивая головой в такт словам. Она кажется такой послушной, что могла бы вывернуться наизнанку, если бы ее об этом попросили. Не человеческий детеныш, а функциональная заготовка. Воспитание здесь на высоте.

– Вы же сказали, что они читают Библию! – удивляюсь я.

– Я не говорила, что они читают Библию! – возмущается воспитательница. – Они просто не расстаются с нею.

– Ну что же, тогда все в порядке. Любовь к великой книге не принесет им ничего, кроме добра.

Я поднимаю свою одежду и иду к Кларе. Она стоит, задумавшись, и теребит угол воротника.

– Что теперь? – спрашивает она. – Сначала нужно думать, а потом делать.

– Не всегда, – возражаю я.

– Нет, всегда! Пройдет неделя, пока ты оформишь документы на всех этих детей!

– Вы такие бюрократы?

– Нет, не такие. Но усыновление ребенка чужим человеком – это исключительный случай.

– А ты оформи их как своих рабов, – предлагаю я.

– Мне они не нужны! Я никогда этого не сделаю!

– Пойди, поговори с ними.

– Зачем? – удивляется она.

– Спроси, как их зовут, и задай еще несколько вопросов. Всего два или три. Вот и все, о чем я тебя прошу.

– Все?

– Все, – говорю я. – Сделай это, и мы уходим.

Она идет к детям и разговаривает с ними. Один из андроидов подходит ко мне и берет меня за руку. Меня снова сканируют, но на этот раз гораздо подробнее.

– Весьма интересный синтез биоткани и машины, – говорят они. – Кто тебя изготовил?

– Это коммерческая тайна, – отвечаю я. – Если хотите, поинтересуйтесь у моей хозяйки.

– Но, хотя бы, какая фирма?

– Фирма по вязанию веников, – говорю я и оставляю их в глубокой задумчивости.

Они последовательно включают все выключенные механизмы моего тела. Я сажусь на скамейку и жду Клару. Она все еще разговаривает. Дети окружили ее со всех сторон. Я даже слышу смех. Теперь, не выстроенные в пары, они кажутся нормальными человеческими детьми. Но только кажутся. Я знаю, что это не так. Они, родившиеся здесь, уже никогда не станут нормальными. Нормальными по нашим меркам. Но кто сказал, что наши мерки единственно правильны? Идет эволюция, одни миры сменяют другие, то, что казалось нормальным раньше, вскоре будет казаться уродством. Как сказала моя спутница, во Вселенной нет ни одной планеты, где бы доминировала биологическая разумная жизнь. Мы – лишь миг, искра между двумя вечностями: вечностью неразумия и вечностью истинного разума, воплощенного в мозге, который питается электричеством. И эти дети – наше будущее. Комнатные собачки электрической жизни.

– Я поговорила с ними, и спросила, как их зовут, – говорит Клара. – И задала вопросы. Больше, чем три, к твоему сведению.

– И что?

– И ничего. Я записала их, как своих рабов. Теперь их никуда не отправят. Ты ведь этого хотел?

Я встаю и поднимаю тяжелый рюкзак. Надеваю лямки на плечи.

– Правда, они милы? – спрашиваю я.

– Они правда милы, – отвечает Клара, всем своим видом показывая, что не расположена разговаривать. Она злится на меня, и весь путь к границе города мы проходим молча.

Только сейчас я заметил одно существенное отличие этого мира от внешнего: здесь нет дня и ночи. Это несколько раздражает, с непривычки. По моим внутренним часам уже давно должна была опуститься темнота, но небо светит все тем же равномерным серым сиянием, которое, как мне кажется, излучается самими облаками. Иногда сквозь облака проглядывают каменные глыбы – там, где потолок не слишком высок. Вообще здесь, на границе города, потолок гораздо ниже.

Пройдя еще несколько часов, мы устраиваем привал. Моя спутница заметно устала. Она расстилает на камне нечто вроде толстого покрывала и включает этот предмет. Тотчас же грунт под нами и вокруг нас наполняется шорохами: насекомоподобные создания расползаются во все стороны.

– Это репеллент? – спрашиваю я.

– Это магнитное поле с той частотой, которую они не выносят. Оно действует на них примерно так же, как на вас скреб ножа по стеклу.

– Будем обедать?

– Да, пора бы, – отвечает она и снова достает банку консервов. – Открой, пожалуйста. «Пожалуйста» – это детское слово. Дети его постоянно повторяли.

– А ты говоришь его впервые.

– Да, впервые, – соглашается она. – Ты когда-нибудь думал о том, что ожидает твоих сородичей, если наша миссия окажется успешной? Что ожидает этих детей и всех остальных? Что будет, когда на этой планете родится новое сверх-существо? Сверх-техно-организм? Если ты думал, то зачем ты вернулся и спас меня? Ты должен был уйти и оставить меня умирать.

Я открываю банку консервов. К запаху я уже притерпелся, и он не кажется мне таким же отвратительным, как поначалу.

– Это зависит от того, кто родится, – отвечаю я. – Если это существо будет лучше и мощнее всех техно-организмов планеты, они приложат все силы, чтобы его уничтожить. Возможно, у них получится.

– А если нет?

– Если нет, оно подчинит себе техносферу земли. Люди будут интересовать его лишь в последнюю очередь. Поэтому люди будут исчезать медленно и постепенно. В конце концов, Земля станет такой же техно-планетой, как и все остальные. Вначале будет сокращаться среда обитания людей. Это техническое чудо просто вынуждено будет построить множество новых заводов, электростанций, транспортных коридоров. Минеральные ресурсы будут использоваться гораздо полнее, чем сейчас. На месте лесов и озер поднимутся огромные терриконы шахт. Все это, вместе с загрязнением среды, убьет живую природу. Земля станет просто большим булыжником. Но люди еще долго будут жить, в качестве игрушек или домашних насекомых, потому что они приспосабливаются ко всему. А потом планета превратится в один громадный компьютер, и ничего лишнего уже не будет. Так ведь обстоит дело на других цивилизованных планетах?

– Я не могу ответить, – говорит Клара, – потому что там еще никто из нас не был. Мы имеем очень мало информации, да и она может оказаться фальшивкой. Скорее всего, так. Или хуже. В таком случае, почему ты мне помогаешь? Объясни мне, почему? Ты решил предать своих сородичей?

– Нет других вариантов. Если я не помогу тебе, кто-то другой поможет кому-то другому. И, кроме того, я ведь раб, а рабы не выбирают.

Мы продвигаемся в глубину леса.

Постепенно лес становится гуще. Деревья здесь не очень высоки, потому что им мешает низкий потолок, но зато растут они очень быстро, гораздо быстрее земного бамбука. Присев на корточки, я могу следить невооруженным глазом, как из каменистой почвы выползает росток, как вытягивается стебель, как разворачиваются почки. Деревья все черного цвета, включая листья. Я не знаю, какими излучениями эти листья питаются, но наверняка это лучи из невидимой части спектра. Скорее всего, радиоволнами, которые отражаются от неровных плит потолка. Радиоизлучение здесь очень мощное и практически не поглощается грунтом. Деревья не только быстро растут, но и быстро умирают. Как объяснила Клара, в свое время, когда проектировались эти джунгли, хотели как можно скорее создать слой почвы: деревья вырастают, стареют, падают и сразу же начинают разлагаться, превращаясь в питательный субстрат для новых поколений растительности. В таком лесу очень неудобно передвигаться. Множество старых стволов лежат поперек дороги, и очень трудно определить на глаз, насколько они прочны. Мы постоянно проваливаемся, переползая через всякую трухлятину. Приходится отдыхать каждые два часа.

– Куда мы должны прийти? – спрашиваю я во время очередной передышки.

– В пустыню, – отвечает она. – Сразу за этим лесом начинается пустыня. Там живут хищники, за которыми не может охотиться никто из наших.

– Никто? – удивляюсь я. – Они так страшны?

– Они выработали идеальную маскировку. Они абсолютно невидимы для нас. Нет ни одного прибора или технического устройства, которое могло бы их заметить. Кроме…

– Кроме человеческого глаза? – предполагаю я.

– Вот именно. Они охотятся лишь на техно-организмы, и поэтому создавали маскировку специально для нас. Ты будешь видеть их полупрозрачными. И у тебя будет шанс сразиться с ними на равных.

– Что они едят?

– Они охотятся за всеми подряд. К счастью, лес для них непроходим, иначе бы они уничтожили город.

– За всеми подряд?

– Да. Это самый сильный хищник сегодняшнего дня. Он может убить кого угодно, и лишь самые крупные организмы ему не по зубам. Крупные сети всегда смогут восстановиться быстрее, чем их пожирают. Но, на самом деле, здесь, где мы проходим, уже нет ни одного крупного организма. Здесь все мелкие, и каждый сам за себя. Борьба за существование – такая же, как и в ваших лесах. Жизнь состоит из четырех глаголов: родиться, убежать, убить и умереть.

– Как вы их называете? – спрашиваю я.

– Кого?

– Самых страшных хищников. Невидимок.

– Специальным кодом, который ты не сможешь произнести.

– Тогда я буду называть их невидимками, если ты не против. Теперь объясни еще одну вещь. Зачем они нам?

– Ты должен будешь убить одного из них и снять шкуру.

– Веселенькая работа. У них длинные зубы?

– Очень. Но их зубы не рассчитаны на людей. Каждый из них весит примерно четыре тонны, как земной слон, но гораздо меньше слона, потому что на две трети состоит из металла и керамики. Проблема в том, что они не нападают в одиночку. Они живут и охотятся стаями. И еще одно.

– Неужели может быть что-нибудь хуже?

– Конечно. Все, что я рассказала тебе о невидимках – это лишь предположения. Компьютерная реконструкция. Из тех, кто столкнулся с невидимкой, никто не вернулся живым, чтобы рассказать об этом случае. Поэтому любая информация недостоверна, хотя случаев столкновения – сотни. Достоверная просто отсутствует.

– Ты хочешь сказать, что никто не вернулся живым, а теперь посылают меня? Может быть, ты меня сразу убьешь и закопаешь в землю, прямо здесь? Зачем еще куда-то идти?

– Ты человек. Ты первый человек, который будет на них охотиться. Тебя сделали самым лучшим. Специально для этого.

– Постой, – говорю я, – раньше ты мне рассказывала совсем другое. Меня сделали таким хорошим, чтобы я сопровождал тебя и охранял.

– Да. Но в начале ты должен убить невидимку. Иначе мы никуда не сможем дойти.

Я раздумываю.

– Интересно, сколько бы заплатили военные, чтобы получить технологию невидимости?

– Сколько бы ни заплатили, они никогда ее не получат, – отвечает Клара. – Ты убьешь одного, хотя бы одного. Снимешь шкуру. Эта шкура позволит мне стать невидимой для врагов. Только так я дойду до цели. Сейчас мы одни – одни против всех, против всей планеты, против миллионов. Каким бы сильным ты ни был, ты не сможешь меня защитить. Но, если они не смогут меня увидеть…

– Нет других вариантов?

– Нет, – отвечает она. – Ты же знаешь, как Фемида умеет просчитывать наперед. Она просчитала, что в этой шкуре для меня единственный шанс дойти. А ты – мой единственный шанс добыть шкуру. Мы взяли тебя, модернизировали и заставили работать. Теперь дело за тобой.

Где-то в ветвях над нашими головами слышится долгий крик, несколько напоминающий звериный. Что-то тяжелое передвигается по веткам. Мы замолкаем и слушаем, как оно удаляется. Здесь, в чаще, так темно, что мои глаза работают сразу во всех диапазонах, но почти ничего не видят. Разумеется, я не переключаюсь в радиодиапазон, иначе бы меня просто ослепило радиосиянием. Существо уходит, еще раз крикнув напоследок.

– Откуда все это взялось? – спрашиваю я. – Откуда хищники, которых нужно опасаться?

– Эволюция и естественный отбор, ничего нового. Каждый организм и каждый вид организмов – сам за себя и против всех. Те, что смогли организоваться, живут в городе. Остальные охотятся друг на друга. То же самое, что и у вас. Я ведь уже объясняла. Жизнь – она везде одинакова.

Я выстреливаю в темноту длинной упругой петлей, и она затягивается на шее приземистого существа, которое пыталось к нам незаметно подобраться. Существо визжит, как поросенок, и упирается всеми лапами. Оно не похоже на хищника, но я ведь не знаю, как выглядят и как маскируются хищники здесь. Я тащу его, оно становится ко мне задом и прочно упирается в камни когтистыми лапами.

– Это муравьед, – говорит Клара. – Он питается мелкими жуками. Зря ты его напугал.

Сейчас я держу муравьеда за шею. Животное весит килограмм тридцать и имеет более чем внушительные когти на лапах. На одной из передних лап коготь длиннее.

– Оно к нам подкрадывалось.

– С какой стати ему к нам подкрадываться?

– Я не знаю.

Я привязываю петлю к ближайшему дереву, чтобы муравьед не удрал, и иду в ту сторону, откуда он появился. Животное сразу пытается закопаться в почву. Оно оставляло заметные следы на подстилке из гнилых листьев и кусков древесной коры. Буквально в трех шагах я вижу отгрызенную человеческую руку небольшого размера, как будто детскую. Рука отгрызена по локоть. Я беру ее с собой.

– Как тебе это нравится?

Клара быстро отстраняется.

– Это ребенок? – с ужасом спрашивает она.

– Вряд ли. Слишком старая кожа. Обрати внимание на ногти. Это ногти взрослой женщины маленького размера.

– Карлица?

– Очень может быть. Например, та самая карлица, которая исчезла во время нашего приключения в метро. Эта рука опасна? – спрашиваю я.

– Да как тебе сказать, – говорит она. – Мое тело, очень похожее на человеческое, на тринадцать процентов состоит из информации. Что-то вроде концентрата ДНК. Эту информацию я должна передать пришельцу. Все остальные стараются либо стереть эту информацию вместе со мной, либо испортить ее. Если эта рука лишь дотронется до меня, информация начнет разрушаться.

– Если это та самая рука, – говорю я и включаю фонарь сильнее. Выдвигаю лезвие из второго сустава указательного пальца и разрезаю руку. Анатомически никаких отличий от нормальной руки. Никаких, кроме вот этого. Процесус Стилоидеус лучевой кости. Этот небольшой выступ заменен странным устройством, какого я никогда не видел. Неровная трехгранная пирамидка, которая снимается, но не отделяется, потому что от нее тянутся тонкие прочные нити, ведущие к пальцам.

– Похоже, что это оно, – говорит Клара.

– Или что-нибудь другое. Мы этого никогда не узнаем. Но меня больше всего волнует появление этой штуки тут.

– Почему? – наивно спрашивает она.

– Потому что за нами следят. Я не знаю, кто это, и как они сильны. Мне не нравится сам факт.

Время отдыха закончено, я собираю рюкзак и впрягаюсь в лямки. Впрочем, эта штука уже стала заметно легче. Мне то что, я проживу на подножном корме где угодно, даже здесь, а вот Клара… Как бы она не просчиталась.

– Сколько ты взяла провизии? – спрашиваю я.

– На три дня.

– А если не хватит?

– Должно хватить. В любом случае у меня очень мало времени. Мы либо успеем, либо нет.

А, так вот оно что.

– Сколько? Сколько у нас времени? – спрашиваю я.

– Продолжительность моей жизни ограниченная ста семьюдесятью часами, – отвечает она.

– Сколько? – Я даже останавливаюсь.

– Я не проживу больше, чем сто семьдесят часов. Ты что, оглох?

– Но это же всего неделя!

– Да. Три дня из этой недели уже прошли. Разве ты не замечал, как быстро я старею?

– Я думал, что ты делаешь это специально.

– Где ты видел женщину, которая будет специально стареть? Посмотри на меня? Разве я похожа на ту девчонку, которую ты встретил два дня назад? Сколько мне лет, по земным меркам?

– Не меньше тридцати, – отвечаю я, – но мне трудно сказать. Здесь плохое освещение.

– Потрогай мою кожу, – она протягивает мне свою руку. – Разве это рука молодой девушки? Я одряхлею и умру всего через несколько дней.

– Но ты столько знаешь и помнишь, как будто прожила целую жизнь.

– Это всего лишь записанная информация. Я ничему не училась, не добывала эти знания сама. Я кое-чему научилась за эти три дня, это правда. Но это лишь крохи. Я стараюсь читать книги.

– Почему ты не сказала об этом раньше?

– Я не хотела, чтобы ты тянул время.