Текст книги "Власть подвала"

Автор книги: Сергей Герасимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

3

Я снова нашел ее в голубом зале. Теперь она была одета как балерина и ноги ее были слишком мускулисты, чтобы казаться красивыми. Перед лицом она держала черную маску на палочке.

– Это тебе за лунный свет, – сказала она.

– Ты мстительна, как обыкновенная земная женщина.

– Я не мстительна, я расчетлива.

– Хорошо, – сказал я, – я расскажу тебе. Когда светит полная луна, небо вокруг нее отливает зеленью. Ее свет так отчетлив, что не оставляет места полутонам: все только яркое или безнадежно черное. Но, если ты движешься, одни детали становятся черными, а другими яркими. При этом свете глаза начинают видеть лучше, а белое кажется голубым.

– Еще, – сказала она.

– Луна заглядывает в окна, она туманится и мглится, она мелькает сквозь ветви, плывет на облаках и в облаках, она крадется, она выглядывает из-за ветвей, покрытых инеем, над спокойными снегами, среди звезд, окутанных паром твоего дыхания, она подсматривает за тобой, она бывает золотой, белой и красной, а иногда она печальна и бледна как мертвая; ее свет необыкновенен, он льется, он движется, он отражает твое настроение и ведет настроение за собой.

– Еще.

– Дальше могу только цитировать. Луна в головах, как пустая площадь. Луна, что твой генсек в параличе. Луна сверкает, зренье муча. Невидимкою луна освещает снег летучий. Луна как мутное пятно сквозь тучи мрачные желтела, и ты печальная сидела… Из дальних трав встает луна щитом краснеющим героя.

– Хватит, – сказала она, – остальное я могу представить. – Что ты собираешься делать дальше?

– Просить тебя о помощи.

– Безнадежно. Со мной пройдет только сделка.

– А если придумать для меня какую-то другую работу? Не знаю, понимаешь ли ты это, но для человека тяжело…

– Ты не человек, – сказала она.

– Что?

– Ты не человек. И ты никогда не был человеком. Я помолчу, а ты осознай мои слова.

Она замолчала и начала танцевать. Это был странный, очень вычурный танец без музыки. Танцуя, она не отводила маски от лица. Этот танец напоминал лунный свет, льющийся сквозь тонкую сеть белой занавески, льющийся на зрачки бессонных глаз и стекленеющий там, как катаракта.

– Вот так? – спросила она, остановившись. Она нисколько не запыхалась. – Похоже?

– Я тебе не верю. А как же мое тело? И все остальное? И мои воспоминания?

– Твое тело напоминает человеческое, только напоминает. Но даже оно сильно отличается. Тебе почти сорок лет, но у тебя ни разу в жизни не болела голова.

Ты встречал когда-нибудь человека, который мог бы сказать о себе подобное? На тебя совершенно не действуют табак, алкоголь и большинство человеческих отрав.

Ты об этом знал?

– Нет. Я бросил курить в детстве, потому что не понравилось.

– А твои способности? Неужели ты серьезно считаешь, что это человеческие способности? Что каждый желающий человек может проникнуть сюда, что каждый может управлять случайностями и творить то же, что и ты? Ты единственный такой на вашей планете и ты единственный такой в вашей вселенной. Ты правша или левша?

– Ни то, ни другое.

– Это тоже редкость среди людей, не правда ли? А твое умение видеть в темноте? А твое умение отгадывать масть карты или сторону монеты? А постоянные бессмысленные совпадения, которыми полна твоя жизнь? Ты думаешь, с другими то же самое? Человечество бы давно сошло с ума или выдумало новую религию, если бы оно жило твоей жизнью. А сила судьбы, которая уже добрую сотню раз спасала тебя из безнадежных ситуаций? Это, что ли, человеческое? Ты об этом знаешь?

– Да. Еще в детстве я называл это «темные силы нас злобно хранят». Но я не придавал этому значения. Это было так естественно. Я вообще не задумывался, а просто полагался на эти «темные силы». Когда положение становилось безвыходным, я расслаблялся и ждал. И тогда спасение приходило само собой, как бог из машины. Что это было?

– Это никто и ничто. Это всего лишь сверхчеловеческое свойство тебя самого.

В детстве ты любил играть на деньги и за год не проиграл ни разу. Как ты это объяснишь? Ведь ты не жульничал, правда?

– Тогда меня это не удивило.

– А твои гастрономические вкусы? Как насчет «хлеб всему голова»?

– Я не ем хлеба, – ответил я.

– Ты знаешь хоть одного другого человека, который не ест хлеба?

Последний ее довод меня убедил. Я не то, чтобы не ем хлеба, я не ощущаю в нем потребности. Хлеб для меня – это гастрономический нонсенс. Мое детство порой превращалось в кошмар оттого, что воспитатели и прочие неуемные доброжелатели пытались объяснить мне пользу хлеба. Чем меня только не пугали и как меня только не заставляли отведать хлебушка. Наконец, я соглашался и клал в рот это безвкусное вещество. С тех пор я к нему привык и даже иногда употребляю – чтобы не слишком отличаться от окружающих. Но, кроме хлеба, я не ем и других растительных продуктов. Для меня не существуют огурцы, помидоры, лук, свекла, капуста, соя и многое другое. Зато я обожаю фасоль, а мясо люблю есть сырым. И никакие усилия воспитателей не могли выбить из меня эти вкусы. Я по натуре хищник и мог бы питаться одним мясом. Плюс витамины, конечно.

– А как твоя память? – спросила она.

– Обыкновенная. Если не считать того, что я катастрофически забываю имена, лица и номера телефонов.

– С какого возраста ты себя помнишь?

– Месяцев с девяти или десяти.

– Люди помнят себя только с трех лет. Тебя это не удивляет?

– Теперь удивляет.

– Разве ты не ощущаешь себя чужим среди людей? Разве ты не предпочитаешь обществу одиночество? Разве другие не видят, что ты отличаешься от них как белая ворона?

– Что-то вроде этого. В детстве я пытался мимикрировать. Это было бесполезно, меня быстро вычисляли. Но не я один такой.

– Не ты один? Тогда скажи, как тебе нравятся земные женщины и не предпочел бы ты лучших?

– Мне нравятся их тела.

– А души?

Я подумал.

– Иногда души, но в этом случае пол уже не имеет значения. По-моему, большинство женщин просто не имеет душ. Они имеют пустоту, заполненную модными журналами и прочей чепухой. Не каждая, но восемь из десяти. И тем приятнее встретить среди них исключение.

– Но эти исключения, нравятся ли они тебе как женщины?

– Никогда.

– И ты никогда не был влюблен?

– В детстве. В том возрасте, когда влюбляешься издалека – когда любишь за прическу, за походку, за манеру носить сумку. Когда любишь не человека, а образ.

Тогда я был влюбчив, а потом уже ничего не повторилось. Я пока надеюсь.

– Ты никогда не встретишь свою женщину на земле. Земные женщины не твоей породы.

4

Я очнулся, уже имея готовое решение в голове. Мои глаза бродили по потолку, украшенному обоями с изображениями херувимов; я смотрел на светильники в углах, слегка гудящие люминесцентные лампы, одна из которых была слишком синей; смотрел и видел все это по-другому. Так, как рыба, вытащенная из аквариума за жабры, смотрела бы сквозь толстое стекло на зеленую и медленную жизнь своих недавних сородичей, на струящиеся водоросли и пузырьки воздуха, взлетающие из-под камней.

На улиток, сидящих на стекле изнутри. Куда бы ее ни понесли и куда бы ни бросили – на сковороду или в вольный океан – сюда ей уже не вернуться. Итак, решение было готово.

Конечно, все это может быть искусным обманом. Здесь надо думать, думать и думать. Но, в самом деле, в глубине души я всегда знал ответ. Я всегда знал, что я иной крови. И, если это так, мне остается лишь найти свою родину. Я смогу ее узнать. Это тот мир, в котором люди похожи на меня. Женщины там будут безупречны, там никто не станет есть хлеб или грызть луковицу, подобно деревянному Буратино; мои способности там будут совершенно обычным делом и главное, я наконец почувствую себя дома. Была еще одна деталь, которая позволяла мне определить нужное место. В том мире обязательно должно быть что-то с периодом в сто девяносто часов или с периодом, кратным этой цифре. 190 часов – этот тот период удачи, который я вычислил для себя. Но на земле нет ни единого природного процесса, на который бы накладывалась такая цифра.

Широкие дубравы; клейкие грибы с сосновыми иглами на шляпках; скрипучая лыжня в лесу на рассвете; море, светящееся в темноте как большое фосфорное блюдце; карасик, тянущий твой поплавок в мутную глубь; ночной город, мертвый как остывшая сковорода; стук колес поезда, идущего за горизонтом, – всего этого я уже не увижу и не почувствую. А если увижу, то иначе – как на картинке или, хуже того, как в зоопарке или музее. Невероятно жаль. Но я совсем не жалел о людях. Я перебрал в памяти своих знакомых и слабознакомых и убедился, что мало кто из них достоин хотя бы слабого укола ностальгии. А женщины? – на каждую реальную я надевал выдуманную, как маску – и только эта маска имела для меня смысл. Они нравились мне лишь до тех пор, пока соглашались носить эти маски.

К своему телу я тоже стал относиться иначе: я даже не переместил затекшую руку. Теперь это было не совсем мое тело. Возможно, что со временем мне прийдется расстаться с ним, обменять на другое, на настоящее. Кто знает?

Не откладывая, я вернулся обратно. Она уже стояла в дверях, собираясь уходить.

– Разве ты не все узнал? – она села на пол спиной ко мне и наклонила голову. Ее поза казалась воплощением скорби.

– Что? – переспросил я. – Ты всегда говоришь в сторону от меня. И всегда разными голосами.

– Так слышнее? – сейчас голос шептал у самого моего уха, казалось, что я даже ощущаю прикосновение ее губ.

– Нормально. Я забыл спросить тебя, почему я оказался на земле. И зачем?

Было ли какое-то «зачем»?

– Не знаю. Может быть, несчастный случай. Может быть, кто-то полюбил земную женщину и родился ты.

– Я знаю свою мать и отца.

– А я говорю не о последнем поколении. Только человеческие гены рассеиваются со временем, поэтому они не имеют ценности. Твое рождение могло бы быть предопределено и тысячу лет назад. Сейчас никто не знает как, когда и почему это случилось.

– Значит, все же можно любить земную женщину?

– Я сказала «может быть». А слово «любить» имеет еще и физиологический смысл. Это все, что ты хотел сказать?

– Почти. Я хочу вернуться.

– На землю?

– Нет. Домой.

– Я тебя не держу.

– Тогда, может быть, подскажешь дорогу?

– Как? О боже мой, ты смеешься? – Она встала и выпрямилась, оставаясь спиной ко мне. – Это может быть любой из миров, а их много.

– Сколько?

– Бесконечность, выстроенная в лабиринт. Иди, попробуй.

Она сделала шаг вперед и растворилась в желтом свете, льющемся из душевой.

Когда я подошел к дверям, душевая была пуста. Над ржавой водой в лужах вился пар, как над крутым кипятком. Но из дыры веяло холодом. Одинокая капля равномерно долбила коричневый кафель.

– Эй, – позвал я, но услышал только эхо.

5

Я вошел в ближайший из боковых коридоров и сразу оказался на улице большого города. Город был обыкновенным и, на первый взгляд мало чем отличался от земного. На меня не обращали внимания, несмотря на мою экстравагантную, по местным меркам, одежду. Судя по модам, автомобилям, рекламе и сигаретам, здесь шел примерно 1960й год.

Я обернулся, пытаясь запомнить то место, в котором я вошел. Бесполезно. Я вошел прямо посреди улицы. Здесь нет ни каких ориентиров. Впрочем, мне еще ни разу не удавалось выйти тем же путем, которым я вошел. Я двигался среди людей, пытаясь понять чем же они отличаются от знакомых мне земных существ. Они говорили на моем языке, их жесты, взгляды, их улыбки или нахмуривания бровей были понятны мне. И все же, это был чужой мир – более чужой, чем мир глубоководных течений, межгалактических пространств или квантовый мир субатомных частиц. Этот мир лишь имитировал землю. Город был мне не знаком.

Названия улиц, которые я читал, мне ни о чем не говорили, хотя звучали стандартно. К счастью, здесь не было улицы великого фюрера или переулка имени энного партсъезда. Полицейские носили неагрессивную бежевую форму. Я прошел мимо двух кинотеатров и в обоих шел фильм: «А ну, счастливчик». Очередь у кассы была небольшой. Я подошел к самому окошку и увидел, что денежные единицы здесь были мне совершенно незнакомы. Люди в очереди вели себя спокойно. Светило мирное солнце второй половины дня. Я сел на светло-зеленую скамью с шишечками по верху спинки и стал наблюдать. Вскоре я увидел двух женщин, которые не имели рук.

Во всем остальном они были нормальны. Обеим лет по сорок пять или чуть больше. Одна полная, другая среднего телосложения. Рук нет вообще, так, будто никогда и не было. С узких плеч свисают пустые рукава. Иногда больше узнаешь, когда смотришь на того, кто смотрит. Все встречные люди вели себя естественно, даже мальчишки не пялились на двух калек. Это значило только одно: женщины без рук здесь так же нормальны, как и женщины с руками.

В кармане моего пиджака постоянно лежит блокнот и две авторучки. Это привычка, которая появилась давно, в самом начале моей работы. Мне нужно записывать детали, потому что именно в деталях проявляет себя случайность. Я достал блокнот и то, что я прочел там, показалось мне полной чепухой.

Я сидел в парке на скамье, мимо шли люди, вечер был тих и мирен, я не знал куда я иду и откуда я пришел, но мне было хорошо здесь. Я помнил свое имя, но не помнил своих родителей или своего дома, я не помнил своего детства или даже того, что происходило вчера. Моя память исчезала стремительно, как капля воды на горячем утюге. Единственной зацепкой был блокнот, к счастью, уже исписанный до предпоследней страницы.

Я начал читать все подряд. Какая-то собака загрызла какого-то фермера.

Какой-то подвал, в котором кто-то живет. Какой-то прибор перехода. Какая-то женщина, говорящая загадками. Какой-то бессмысленный разговор о луне. Цитаты? На этом месте я вспомнил. Ничего себе. Еще немного, и я бы забыл все окончательно.

Возможно, что переход из мира в мир стирает память. Или это был неудачный переход. Как бы то ни было, я продолжу мой блокнот и буду заглядывать в него при первой же возможности.

Пока я листал странички, женщины ушли. Я пошел за ними, в том направлении, в котором они исчезли. На одной из них была яркая зеленая кофточка и я надеялся заметить эту кофточку среди людей. В этом мире была своя загадка и я хотел ее разгадать. Но вскоре я увидел еще одну женщину без рук.

В этот раз женщина была молода, а на руках у нее не было лишь кистей. Она довольно умело управлялась со своими обрубками и сейчас стояла у киоска, собираясь купить мороженое. Я смотрел на нее; кажется я стоял, как вкопанный.

Она обратилась ко мне.

– Пришелец, помогите пожалуйста.

Я помог ей расплатиться и подержал сумочку. Потом она надела сумочку на локоть и взяла мороженое двумя обрубками. Она была весела и улыбчива.

Собственное уродство ее ни капли не смущало.

– Откуда вы знаете, что я пришелец?

– А разве не так? Вы пришли из других миров.

– Да.

– По вашему костюму. Здесь таких не носят. Как вам у нас нравится?

– Я еще не привык.

– Привыкайте. Если вам некуда идти, то можете пока пожить у меня.

– Соблазнительно. А вы меня не боитесь?

Она засмеялась коротким мелодичным смехом, от которого тают мужские сердца.

– Вы, пришельцы, всегда задаете этот вопрос. Насильники и убийцы не приходят к нам. Через границу идут только любопытные романтики, которым не сидится на месте. Идемте скорее, это же так интересно, я хочу расспросить вас, пока вы не все забыли. Сядем на трамвай, хорошо?

Мы сели на трамвай. Вместо привычного пластика и обтекаемых форм я увидел деревянные лакированные скамьи, стоящие в один ряд с каждой стороны. Кажется, что-то подобное я видел в очень далеком детстве. Она оторвала талончик, бросила монетку и села рядом со мной.

– Вы говорили, что я могу все забыть, – сказал я. – Почему так?

– Вы и этого не знаете. Конечно, не знаете. Когда переходишь через границу, то память держится всего час или два, а потом так привыкаешь, что все забываешь и навсегда остаешься жить на новом месте. Поэтому и идут одни романтики.

– А отчаявшиеся и самоубийцы?

Она задумалась.

– Никогда. Вы знаете, никогда. А почему – не знаю. Рассказывайте прямо сейчас. Это же так интересно. Как там было и почему вы ушли?

– Там все то же самое. Может быть, люди чуть беднее, злее и агрессивнее. Но в разных странах по разному.

– Угу.

Она доела мороженое и ловко вытерла обрубки платком.

– Все тоже самое, кроме…

– Что «кроме»?

Я не смог договорить.

– Я пока не уверен. Но я скажу потом.

– Если сможете вспомнить. А зачем вы пришли?

– Я ищу свою родину.

Она сделала круглые глаза. С каждой минутой она нравилась мне все больше.

То, что показалось бы примитивным или пошлым у земной женщины сейчас смотрелось очень мило. Наверное, дело в естественности. Она очень естественна, она никем и ничем не притворяется, чего не скажешь о земных красавицах. Я даже начал забывать о ее уродстве.

– Но это же невозможно! – удивилась она.

– Как невозможно?

– Никто не может найти свою родину. Я сейчас объясню. Ты всегда возвращаешься, если только возвращаешься, не в то место, откуда пришел. Миров много, а ты один. Сколько раз переходишь границу, столько раз оказываешься в новом месте. И потом, ты забываешь. Всегда же все забываешь. Никто не может узнать свою родину, потому что никто ее не помнит.

Я достал из кармана блокнот и записал несколько строчек.

– Что это? – спросила она.

– Записная книжка. Я записываю сюда все, что могу забыть.

– Помогает?

– Пока помогает.

– Но вы так не выдержите долго. Это ведь скучно: все писать и читать, писать и читать. Когда-нибудь вы бросите и все равно все забудете.

– Я записываю уже пять лет.

– Ну вот видите, – сказала она, – всего-то пять лет. – А родину вы потеряли намного раньше, да? Как же вы ее узнаете?

– Там будет женщина, которую я смогу полюбить.

– Логично. Но не точно. Если у тебя долго никого нет, бросаешься на кого попало и потом уверяешь себя… Это точно, я знаю по моим подружкам. Я вас познакомлю.

6

Я прожил у нее около месяца. За это время она успела мне многое рассказать о своем мире и все это, кроме некоторых деталей, оказалось вполне обыкновенно.

Переходы между мирами здесь были просты и доступны каждому. Вначале я не мог понять, почему никто не пользуется этой возможностью. Потом понял – уход туда всегда был уходом без возврата, как уход в смерть. Никто и никогда не возвращался оттуда, но иногда появлялись пришельцы – удивленные и непонимающие жители других миров, которые успевали рассказать кое-что о себе, прежде чем забывали все окончательно. И каждый из них говорил о разном, это значило, что миров очень много, слишком много – миры не повторялись.

Я несколько раз видел места перехода через границу между мирами и уже научился их узнавать. Обычным местом перехода был ручей или канава с водой.

Такой ручей густо зарастал кустарником со всех сторон и тек в какую-нибудь глушь. Для того, чтобы уйти, достаточно было идти вдоль ручья, но так, чтобы снаружи тебя не было видно. В некоторый момент человек исчезал – просто не появлялся обратно. Никто не знал, где заканчивают течение такие ручьи и что именно происходит с человеком. Я говорю с «человеком» просто потому, что мне было удобно так называть этих существ и потому что они сами так себя называли.

Еще потому, что подходящего названия нет ни в одном из земных языков.

Еще одним отличием от привычного мира были области искажения смысла, которые здесь были довольно частым природным катаклизмом – примерно таким же частым, как на земле летний град. Появлялись они обычно в жаркие месяцы года и двигались, медленно вращаясь. Двигались они приблизительно со скоростью улитки и рассасывались за несколько часов – поэтому уйти от них не составляло труда.

И последнее отличие было для меня несколько неудобным: эти люди никогда не спали, хотя и отдыхали по ночам. Они не нуждались в настоящем глубоком сне.

Мою знакомую звали Тая. Она была монашкой. Монашество в этом мире было очень распространено, но сильно отличалось от нашего. В жертву богу не приносились радости жизни.

Монахи (а в основном монашки) не носят одноцветную одежду, не срезают волосы, не лишают себя любви, удовольствий и не мучают каким-либо другим способом. Но та, которая хочет стать монашкой, вначале отрезает себе фалангу пальца на правом мизинце. Когда-то давно, в далекой древности, это действительно была жестокая процедура, при котором человек рубил палец сам себе, при этом еще и соблюдался ритуал, но в наше время с развитием медицины и угасанием нетерпимости девушка просто ложится в госпиталь и ей делают небольшую безболезненную операцию.

Отрезанную фалангу сжигают. Это означает, что часть человеческой жизни уже отдана богу.

С этого момента будущая монахиня живет, подготавливая свой дух. Дух будет готов к тому дню и часу, который она обязательно узнает. На нее снизойдет благодать и тогда она захочет расстаться со следующей частью тела. Она сделает это с радостью – с радостью отдаст часть себя богу. Обычно ампутируют обе кисти рук, это вторая ступень посвящения. Ампутированные части хранят в холодильнике до тех пор, пока заживут шрамы, и затем, в присутствии монахини, их бросают в сжигательную печь – так они посвящаются богу. Монахиня продолжает жить и готовить себя к следующим ступеням посвящения. Позже ей отрезают руки по локти, затем по плечи. Обычно между последовательными операциями проходит год или полтора. Иногда после этого отрезаются и ноги, но очень редко, потому что в этом случае монахиня становится большой обузой для окружающих и уже не может наслаждаться жизнью. Богу нужно отдавать хорошую, радостную и полноценную жизнь, а не серость и боль – так аргументируют они. Не нужно отдавать богу то, что не нравится даже тебе самой. Монахиня с самого начала учится обходиться без рук – она ест прямо ртом, а разные операции выполняет пальцами ног. Те, кто решил стать монахиней, очень настойчиво развивают растяжку и чувство равновесия, так что ногой они могут даже залезть в карман или щелкнуть зажигалкой. В конце концов они отдают себя богу полностью – они входят в печь сами и при этом славят господа. В наше время при такой процедуре употребляются сильные анальгетики потому что богу не нужна ваша боль. Богу нужна вся ваша жизнь без остатка, но жизнь полноценная и счастливая. Никто не заставляет вас делать это – это ваш сознательный выбор. До него нужно дозреть и доступен он не каждому.

– Я чувствовала, – рассказывала Тая, – что часть меня ушла безвозвратно, очень дорогая и большая часть меня. Я знала каждую черточку на своих пальцах, форму каждого ногтя, несколько маленьких шрамиков, которые остались с детства; я умела играть на пианино, рисовать, заплетать волосы, стучать на пишущей машинке, играть в бадминтон, кататься на велосипеде. Теперь все это сгорало и я видела как горят мои руки. Я не чувствовала освобождения, мне было очень грустно как при расставании навсегда с любимыми людьми. Но понимание пришло лишь потом.

– Но ведь это дико, – сказал я.

– Это не более дико, чем ваши обычаи. Мне даже кажется, что ты все выдумал, все забыл и специально выдумал, чтобы меня шокировать. Как можно заточать себя на всю жизнь, носить черную одежду, отказываться от пищи и любви?

– Но остается любовь к богу.

– Но это больная любовь, это любовь несчастного, который бросается куда попало – я же тебе об этом говорила. А меня не гонят никакие несчастья; я не выбираю между скорбью мира и благодатью господа; я выбираю между одним счастьем и другим – и я ухожу к богу. Так кто из нас любит бога сильнее? И стоит ли так мучать себя?

– Но это ты мучаешь себя.

– Ничуть. Никакой физической боли. И никаких других неудобств, нужно только привыкнуть.

Мне так и не удалось ее отговорить.

– Ты просто не можешь понять этого, – говорила она. – Сколько бы я тебе ни рассказывала, ты не понимаешь. Потому что тебе не открылась истина. Поэтому ты несчастен. Всю твою жизнь, каждую минуту и секунду ты ищешь. Но ты ищешь не родину и не женщину, которую бы смог полюбить. Ты ищешь истину. Это значит, что истины у тебя нет. И все вы, непонимающие, ищете истину. Но истина вот она, рядом. Посмотри на меня и последуй моему примеру.

Несмотря на свои убеждения, она не была фанатичкой. Я рассказывал ей об догматах земной религии и она обсуждала их без всякого предубеждения. Однажды утром она пригласила меня на церемонию полного сожжения. Вначале я отказался.

– Но я хочу пойти с тобой, – сказала она. – Это моя хорошая подруга. Я много о тебе рассказывала. Если ты не прийдешь, она обидится.

– Как она может обидеться, если ее не будет?

– Она останется в боге и она останется в нас всех. Я хочу, чтобы она осталась также и в тебе. Это ты понимаешь?

Это я понимал.