Текст книги "За двумя стенами (СИ)"

Автор книги: Сергей Пилипенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Так что же хочет от меня Верховный?

Хочет, чтоб я признал его власть. Так она признана еще в тридцать пятом. Хочет, чтоб я покаялся перед ним или кем-то еще за выпущенную наружу внутреннюю глупость?

Вряд ли. Это уже было. Хочет, чтоб я отправился куда-либо подальше от рубежей нашей Родины? Что ж, возможно.

Пока разговор шел лишь о прежних границах. Но, что заставляет его думать так, а не иначе? Союзники? А что они? Они тянут, выжидают. Какой бес другого побьет.

Сами слабы пока и сидят в логове дружно, хором распевая одно и то же, что готовы выступить в любую минуту, а на самом деле-то пшик, то есть ничего не хотят.

Желают только уберечь себя от разбоя с любой стороны. Что ни говори, а им есть чего бояться. Советский Союз силен, как никогда ранее и набирает силу. Германия пока собирается в кулак для последнего боя.

Они же выжидают, чтоб довершить победу, начатую кем-то. Готовы броситься, как коршун на уже раненую добычу или слабую, чтоб растерзать до конца и поделить между собой лакомые кусочки. Вот, вот, именно этого они и хотят. Поэтому и выжидают. Чтоб свое сохранить и побольше потом оттяпать.

Но не выйдет, господа буржуи, как говорили раньше. Примнем и вам бока, если, конечно, народ позволит.

А что народ? Ему что, не все ли равно, кого грабить будут?

Их же убивали, грабили, насиловали. Так, почему же, не посмотреть, как это будет с другими. Месть? Да, месть! Но зато справедливая.

Кто поднял меч первым, тот от него и погибнет. Так гласит народная мудрость.

А есть ли она на самом деле?

Может, это просто кто-то сказал, да так и канул в лета, не просветив имени своего и звания.

И этот кто-то, наверное, понимал, что имеет в виду и хотел, чтобы поняли и другие.

Оттого и пошло – народ так говорит.

Что ж, народ – так народ, не в этом дело. Пусть так, но вместе с тем, пусть не будет и по-другому.

Пусть, не забывают имен тех, кто ушел, так и не добившись до конца своей правды, а если прямо и точно – то понимания мира сего.

Мира, который он мог созерцать ежедневно и, наблюдая, говорить и провозглашать.

Именно это и несет в себе это слово, а не то, чтобы кого-то возвышать в глазах остальных.

Провозглашать – это значит, не возвышать себя и других, а просто принять то, что уже давно ясно, только в правильном его восприятии всем миром. Говорят, провозгласить истину.

Но есть ли она на самом деле?

Кто об том знает. Так вот, произнести ее можно, но только не провозгласить, ибо это второе нечто большее, даже чем сама истина.

Вот вам, вторичное больше первичного. Не это ли имел в виду Ленин, когда писал об нем же.

Но наши идеологи обрели все по-своему. Они дали народу лишь проблемную суть всего окружающего. И больше ничего. Только саму жизнь, а что за ней стоит или, на чем она сама основывается – нет.

Вот беда-то какая. Одной жизнью сыт не будешь. Правильно, ты спасешься и дети твои, а что дальше? Канут в бездну?

Ведь за жизнью стоит что-то другое, большее, нежели она сама.

Что идеалы, что тот же Ленин?

Это так выдумка, фантазия и ничего больше! А вот то, что кроется именно под сенью деревьев жизни – и есть сокровенная тайна.

Только она движет нами всеми и творит наши интересы из самой себя.

Что-то меня потянуло на философию. Ей богу, как Ильича в свое время. Наверное, он понял-то больше нашего, хоть и не так уж прозябал где-либо, окромя ссылки, да тюрем.

Но, наверное, так и должно быть. Кому что. Кому воевать, кому руководить, а кому и просто работать во благо всех и себя же.

Так было всегда, и так будет. Только вот понять надобно это сейчас. Сверху-то вроде все понимают. Кивают, хлопают, радуются, но ведь внутри совсем иное. Это ведь ясно, как день.

Если я сам так думаю, то почему же не думают другие? А, может, из-за этого-то Сталин и подозревает всех. Может, он сам боится, что не туда зашел и завел остальных.

И теперь, боясь каких-то измен, старается не навредить стране и идеалу, а точнее, кумиру народа и его идеям. Может, это действительно так?

Жуков даже заерзал на жестковатом сиденье и почему-то потянул руку к горлу.

Что-то там давило и першило. Наверное, от высоты и скорости лета. Иль, быть может, это душа и есть? Она не дает покоя и хочет выйти наружу.

Но как тут ее выпустить, когда вокруг такое творится. Сожрут ведь с потрохами и с душой тоже.

Снова прав Мессинг. Душа, обретенная в неволе, будет всегда стараться вырваться наружу, в то время как она же, обретенная в свободе, будет там всегда.

Но кто даст такую вот свободу? Нет, не Сталин. Этот не позволит даже кому-то пикнуть. Он сам боится в себе того же, что и остальные. Теперь, это ясно.

Он не хочет показывать свою слабость и ломать свои же убеждения. А жизнь – да, та самая злополучная жизнь, подсказывает именно второе. Это нужно делать и чем раньше, тем лучше.

Прав был Ильич в свету своих произведений. Лучше меньше, да лучше. Только не в товаре здесь дело-то. Дело как paз в людях.

Лучше меньше изменять себя наружно, но зато качественнее и попытаться понять в себе такое изменение. Интересно?

А понимал ли он сам, что пишет? Или это просто так, как говорят, от бога, а вы разбирайтесь сами.

Скорее всего, второе, ибо если бы первое, то ничего скаредного не последовало бы.

Мы все берем и хотим брать только от жизни, так как прикованы к ней одной единственной, но зато какой тяжелой цепью. Каждому требуется еда и причем ежедневно. Вот в чем состоит вся трудность. Если бы не это, мы все были бы возможно другими.

Именно это обстоятельство и заставляет нас трудиться, а не попусту тратить время. Именно оно дает нам тот же прогресс и рост человеческого ума. И именно это дает понимание остального мира, ибо питаемся мы от него, а не от самих себя.

Что-то не складно получается. Причем здесь еда и причем идеалы?

Нет, все так и есть. Мы хотим жить и жить хорошо, а потому, придумываем то, чего хотели бы видеть на самом деле в каждом, хотя основывается все это на одном и том же – на простой человеческой еде.

Кто не работает – тот не ест. Принцип законченного социализма. Только его надо понимать немного по-иному.

Кто ест, тот должен работать долго и обязательно, ибо работа ускоряет прогресс, а он движет все остальное.

Высвобождая руки рабочих, мы даем силу иного плана. И сила эта зовется силой ума. Вот чего не хватает нам всем. Потому и надо работать, чтобы есть, а есть для того, чтобы был ум, который в конечном итоге и даст нам эту же еду, только в гораздо лучшем порядке ее подачи.

Кажется, с этим ясно. Так что, прав оказался закон социализма с подачи того же Ильича, хотя и трактуют это по-другому.

Но так трактуют люди, обремененные властью, но не силой ума. Умному и так понятно. Не потому ли они, зная это раньше, шли на казнь, не оглядываясь, или кричали что на весь голос.

Тот же Сталин, поняв всe это, не стал вдаваться в дилемму разрешения вопроса. Он просто уничтожал.

Уничтожал ум, ибо знал, что на сегодня он не нужен в криках и каких-то тайных заговорах. Вот почему люди исчезали так же бесследно, как они растворяются ночью.

Сталин знал, что еда – это только наружное начало всему, а дальше последуют блага и другое. Как справиться с этим?

Он, очевидно, не знал. Потому, казнил, потому и создавал врагов со стороны того же троцкизма и прочих других более-менее известных политических лидеров.

Так что же ему требуется сейчас? Признания своих ошибок? Но кого он видит в лице меня? Врага, друга или товарища по идеалу? Да, я партийный, но я отстаиваю и другие интересы. Нельзя покрывать глупость партией.

Каков бы не был партийный работник или просто политрук, если он глуп и безнадежно упрям – ему нет места в армии.

Но только ли в армии?

Об этом он еще не задумывался, так как его интересы пока располагались только здесь. Это его почва под ногами, его хлеб, и он по мере сил справляется с этим.

Да. Согласен. Недостатки есть. Но они есть у каждого. Даже у героев революции, войны и так далее.

Недостаток – это ведь не порок. Его можно соблюсти и исправить. Вот порок – это дело другое. Здесь уже ничего не поделать. Только убить, казнить, ликвидировать, как говорят те же гепеушники.

Кто знает, сколько осталось мне жить или тому же Верховному. Но надо держаться за нее, ибо если не мы, то тогда кто же?

Нет, найдутся и другие, но смогут ли они сразу вот так, без определенного опыта, практики в общении и чего-нибудь другого, доделать начатое. Вряд ли. Здесь нужно оставаться до конца.

Сделал дело – гуляй смело.

Но какое оно, мое дело? Хотя бы кто-то подсказал. Но, кто это сделает, кроме самого себя. А в себе попробуй разобраться.

То нам хочется жить без удержу и смеяться, то хочется умереть враз, вот так, ни с того, ни с сего. Черт поймет эту душу человека, что она на самом деле желает.

Может, Мессинг знает?

Так засмеют же. Другие, кто узнает, засмеют. Не поверят себе же. Он-то ничего не скажет, в этом я уверен. Недаром Сталин приблизил его к себе. И, очевидно, уж недаром наградил его в знак своей благодарности.

Правда, об этом мало кто знает. Да и незачем это знать простому народу. Пусть, лучше знают о другом: бога нет, души тоже, а есть только человек.

На сегодня возможно это и важнее. Но только сейчас, а когда закончится война?

А ведь это уже не за горами. Пусть, даже союзники не выступят, все одно справимся.

Ведь справлялись же все эти годы. Правда, и они кое-чем помогали.

Тут отрицать нельзя. Все же есть и у них хорошие люди. Денег на такое не жалеют. Да, что деньги-то. Чума фашизма страшнее, чем все это, вместе взятое. Вся Европа покрыта ею. Некоторые даже не чувствуют своего порабощения. Им это на руку. Знай, себе деньгу отгребают от спекуляций и прочего.

Да-а. Жуков снова вздохнул и потянулся к горлу. Как и прежде, першило и было душновато. Самолет все так же летел прямо и ровно гудел моторами.

До Москвы, судя по времени, еще было около полутора часов лету.

– Есть время еще подумать, – так констатировал маршал, посмотрев на свои часы, и предался вновь размышлению…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Стояла глухая ночь. Сталин сидел в своем кресле и нервно постукивал трубкой по столу.

Возле двери застыло лицо охранника, вооруженного по тому времени до зубов, а по ту сторону находилось еще два, ему подобных. Парни были довольно высокого роста, молодые и хорошо сложенные.

Верховный не любил низкорослых и узких в плечах. Он всегда считал, что в большом росте что-то есть. Но что, сам понять не мог и часто спрашивал об этом у своего ближайшего уполномоченного в таких делах Мессинга.

Тот почти всегда отмалчивался и лишь изредка говорил что-то, приходящее ему в голову, которое звучало, если взять все воедино, примерно так:

– Иосиф Виссарионович, – обращался тот всегда к нему по имени, отчеству, – я знаю лишь, что человек – это вещество транспортабельное и стерильно материальное. Его рост обуславливается особыми клетками из окружающей среды. Что же касается его ума, то он наполним чем-то или может кем-то. Этого я не знаю, но могу сказать точно, что связь времен периодически восстанавливается, то есть человек возвращается из небытия вновь..

Конечно, из этого всего Сталин понимал очень мало. Ему было ясно, что такое « табельное » и материальное, а вот все остальное, включая сюда слово « ум », совсем не поддавалось понятию.

– Слушай, Meссинг, – обращался он к нему неизменно по фамилии, – ответь мне на еще один вопрос. Что ты понимаешь под словом «ум»? Он материален или нет? Как считаешь? – и тут же продолжал стучать трубкой по столу или ходить из угла в угол по кабинету.

– Знаете, Иосиф Виссарионович, я бы сказал по этому поводу так. Ум – это наполняемый нами самими сосуд каким-то определенным и, конечно, материальным веществом, которое содержится не только в голове, но и в окружающей среде вокруг нас.

– Не совсем понятно, – отвечал Сталин, – но, думаю, разберусь в этом, – продолжал всячески он и снова принимался за то или другое.

Каждая подобная беседа приносила ему какие-то свои плоды уразумения всего того, что происходит вокруг.

И Сталин никогда не жалел о том, что он познакомился с подобным человеком. Он был, конечно, странен самим собою и в душе.

Был, само собой разумеется, евреем и даже разговаривал на чистом их языке. Но это не мешало Сталину вести беседы и даже иногда проводить какие-то тайные сеансы.

Об этом почти никто не знал, даже охрана, которая считала Мессинга одним из своих людей.

Сегодня ночью Верховному не спалось. Он усердно думал и думал.

Правда, не стал вызывать Meссинга, как это всегда было перед тяжелыми решениями, ибо решил разобраться во всем сам.

Жалоб на кого-либо было предостаточно. Доносов хоть пруд пруди, в которых описывались такие извращения, что подчас маркизу де Саду, о котором поведал Сталину тот же ближайший собеседник, было не под силу.

Но была в них одна или точная копия одного документа, где явно указывалось на провокацию или же прямое предательство. Копия лежала на столе, а экземпляр в тайном сейфе в кабинете.

Сталин не хранил подобные вещи где-то в архивах для всеобщего обозрения. Он предпочитал разбираться самостоятельно и принимать какие-то решения.

В архив попадали уже отработанные документы, не имеющие ничего общего с реально написанной бумагой. То есть, только то, что было нужно для определения какой-либо меры наказания или вынесения приговора суда.

Такое решение Сталин принял еще в начале тридцатых годов, когда Киров попытался подложить ему свинью в том же архиве, но вовремя сработала его система безопасности, и документы были изъяты и просто сожжены. Правда, и от тех, кто в этом участвовал, тоже ничего не осталось, разве что, кости где-то гниют там внизу, да и то, если их не растащили по углам крысы.

После того случая Верховный решил больше не рисковать и весь архив перетряс самолично и сделал даже собственноручную запись об этом.

Конечно, вместе с этим исчезли и документы, явно указывающие на что бы там ни было ранее, но это уже было сделано для истории, чтобы всякий потомок не мог думать что-то плохое о готовящемся прежде.

Сталин рассуждал вслух, невзирая на стоявшего охранника.

Он знал, что не пройдет и полмесяца, как того уже не будет. Так что тайна оставалась в века только с ним.

Рассуждение же вслух давало ему возможность свободно высказать свое мнение, как будто это было не на каком-то партийном собрании, а просто в диспутическом кружке.

– Итак, посмотрим, – начал он, вставая из-за стола и еще раз перечитывая бумагу, – значит, Жуков враг. Но, кто тогда воюет против немца? Солдаты? Это и так ясно. Но ведь ими кто-то командует. Младше офицеры? Но ведь они подчинены старшим, а те в свою очередь другим и так далее по высоте. Так что, как не крути, а руководство все у Жукова. Вывод: значит, он воюет против немца. Так... Посмотрим дальше...Что это?

"...воюет не на стороне Союза..." Как это понимать? Какого Союза?.. Если Советского, то почему не указано, а если другого, то почему я об этом до сих пор ничего не слышал. Да-а. Тут что-то не ясно... Хорошо.

Посмотрим дальше – "… организовал преступно-халатную передислокацию войск и указал на неправильно занятие ранее позиции..."

Что ж, резонно, резонно... Тут надо подумать... Сталин нервно забарабанил пальцами по столу.

– Нет, а что, собственно, здесь неверного? Ну и что, что перегруппировал войска? Что здесь такого? Так поступают многие перед наступлением... А наступление ли это?..

Сталин опять забарабанил пальцами по столу, а затем, резко оторвавшись от него, зашагал из угла в угол.

Охранник молча наблюдал за его действиями и, казалось, не слышал его рассуждений по этому вопросу.

Верховный подошел к нему вплотную и кратко спросил:

– Слышал, что я тут говорил?

– Никак нет, товарищ Верховный Главнокомандующий, – поторопился

заверить тот, делая вытяжку и прикладывая руку к фуражке.

– Ну и молодец, – похлопал его по плечу Сталин и снова принялся за рассуждения.

– Так, – кратко вздохнул он, – видно без моего собеседника не обойтись, – и, обратившись к охраннику, произнес, – сходи, вызови мне товарища Мессинга.

– А.., я ведь на посту.., – пытался заверить Сталина тот.

– Ничего, ступай, там за дверями тоже есть люди.

– Есть, – кратко ответил охранник и вышел из кабинета.

Спустя полчаса он возвратился и, прежде чем войти внутрь самому, пропустил вперед себя невысокого роста человека в темном штатском костюме и со шляпой на голове.

Войдя в кабинет, тот снял шляпу и поприветствовал Верховного сухим скрипучим голосом.

– Доброе утро, Иосиф Виссарионович. Чем могу быть полезен?

– Выйди, – кратко сказал Сталин, занявшему свою позицию охраннику.

– Есть, – снова ответил тот и, уже ничего не спрашивая, вышел наружу.

– Садись, вещий человек, – усмехнулся в усы Верховный, – разговор не из приятных, но и не долог. Тем не менее, нам есть, что еще обсудить.

Человек присел на стул, держа в руках шляпу и поминутно вращая ее в руке.

Сталин прошелся по кабинету, закурил свою трубку и, развевая дым рукой в стороны от сидевшего, подошел к нему почти вплотную.

– Скажи, Вольфганг, – обратился он неожиданно к нему по имени, от чего человек даже немного содрогнулся, – что ты думаешь о Жукове?

– О маршале? – удивился тот в свою очередь.

– Да, о нем, – сказал Сталин, отклоняясь от него и отходя в сторону, крепко затягиваясь дымом из трубки.

– Ну, что я могу ответить, – замялся как-то Мессинг, – он, как и все, предан государству и своему делу...

– Знаю я это, – перебил его Верховный, – ты мне про душу ответь. Что там у него накипело?

– Этого я не знаю, – попытался уйти от вопроса чародей.

– Не знаешь или не хочешь? – строго спросил Сталин, снова подходя к нему почти вплотную и пытливо заглядывая в глаза.

– Хорошо, – неожиданно резко сказал Мессинг и выпрямился на стуле, – я отвечу, но дайте мне клятву, что вы этому человеку не причините вреда.

– Такого сделать не могу, – грубо ответил ему Сталин, опять отходя в сторону.

– Почему? – удивился человек со шляпой в руках, -если и есть что-то секретное, то почему оно должно быть наказуемым? Так ведь можно каждого убить, растерзать, задушить и так далее.

– Я не говорил этого, – снова обронил Верховный.

– Да, – согласился чародей, – но вы ведь пытались уже сделать единожды и только случай помог ему спастись от карающего меча правосудия, – с сарказмом и небольшим вызовом ответил он.

Сталин промолчал и продолжал курить трубку, сверху подсыпая в нее табак, чтобы не раскуривать вновь.

Наступила тишина. Только огромные часы где-то отстукивали свое время, и лишь иногда слышалось потаптывание и шепот охраны за дверью.

Верховный походил еще минут пять, а затем произнес, выдыхая вместе с огромным облаком дыма слова:

– Хорошо, я согласен. Даю такую клятву... Но предупреждаю, что я не один решаю подобные вопросы.

– Я знаю, – скромно отвечал человек со шляпой, -что вы не одни принимаете решения, но вы имеете решающий голос.

Сталин опять сохранил молчание, но минуту спустя тихо произнес:

– Говори, я слушаю.

Это обозначало лишь одно, что он согласился со всем предложенным и готов выслушать все до конца.

Мессинг с минуту помолчал, как будто что-то прикидывая в уме, а затем, снова выпрямившись на стуле, произнес:

– Жуков не настолько грязный человек, чтобы заниматься авантюрой в поисках власти. Он уже знает, зачем вам потребовался и думаю, предугадывает исход всему этому.

– И что же это зa исход? – поинтересовался Сталин, делая удивленный вид.

– Звезда Героя, – скромно ответил Meссинг, глядя Сталину прямо в глаза.

– Думаешь, он заслужил и эту?– строго спросил Верховный.

– Думаю, да, – ответил чародей и продолжил, – Жуков не из тех, кто попусту тратит время на болтовню. Он человек дела. К тому же, верен своему идеалу и предан душой партии.

– Не спеши, – строго предупредил Сталин, вставая со стула и прохаживаясь медленно по кабинету.

Внезапно остановившись и взмахнув трубкой так резко, что даже пепел посыпался наружу, он спросил:

– Ты думаешь это верно или так обороняешь?

– Думаю, верно, – подтвердил свою уверенность Мессинг, так же прямо и открыто честно глядя Верховному в глаза.

– Хорошо, – взмахнул рукой снова Сталин и приблизился к столу.

Взяв с него бумагу и поднеся к уровню глаз, он зачитал:

– ...думаю, что товарищ Жуков истинный враг народа и нужно его хорошо попытать, чтоб признался воочию… Что ты на это скажешь?

– Поклеп, – кратко ответил Мессинг, глядя все так же в глаза.

– Почему, ты так уверен? – строго продолжал спрашивать Верховный.

– Потому что, доверяю себе больше, нежели какой бумаге. Думаю, вы понимаете, о чем я.

Сталин строго посмотрел на него сквозь пелену густо разостлавшегося в кабинете дыма и сказал:

– Думаю, верно говоришь, товарищ Мессинг, – и почему-то усмехнулся в усы.

– Что еще вас беспокоит? – спросил чародей.

– Не торопись, вся ночь впереди, – ответил Верховный, снова садясь за стол и крутя перед собой злополучную бумагу.

С минуту поразмыслив и в очередной раз глубоко затянувшись, он повернулся к рядом стоящему сейфу и, приоткрыв дверцу, достал какую-то бумагу.

Затем, сложив уже обе вчетверо, порвал и поднес к огню зажигалки. Вспыхнула синяя волна огня, и пламя охватило бумагу.

Спустя минуту от нее остался только черный пепел.

– Как от души, – тихо произнес Верховный, всматриваясь во все еще мерцающие блики небольших красноватых огоньков.

– Нет, – перебил его теперь уже Мессинг, – от души ничего не остается, даже от самой грязной.

– Да? – удивился Сталин, – и куда же она девается?

– Когда как, – уклонялся от прямого ответа Мессинг.

– А конкретнее? – строго переспросил Верховный.

– Это долгий разговор, – снова сказал чародей, отводя взгляд в сторону.

– Ну, хорошо, – согласился Сталин, – давай, поговорим о другом.

– О чем же? – поинтересовался Мессинг.

– Не торопись, – так же строго продолжал тот, думая о чем-то своем.

Наступило небольшое молчание, которое прервал все тот же Сталин.

– Думаю, что Жукову сегодня повезло, – вяло и тихо сказал он, глядя в упор на своего собеседника.

– Нет, – не согласился тот, почему-то зевая и прикрывая рот рукой, – это закономерность.

– Возможно, – сухо проронил Верховный и встал из-за стола.

Часы пробили три часа утра. В коридоре послышался шум и трепотня.

– Смена, – тихо проговорил хозяин кабинета и выглянул почему-то за дверь.

– Смирно, – послышалось снаружи и чей-то настырный голос начинал докладывать.

– Вольно, – прервал его Сталин и закрыл снова входную дверь.

Затем, походив еще минут десять по кабинету, он произнес:

– Думаю, надо наградить товарища Жукова за добросовестный и героический труд в военное время. Как считаешь, товарищ Мессинг?

Тот встал и, приняв такую же стойку, как и часовой, кратко ответил:

– Согласен, товарищ Сталин.

– Вот и хорошо, – повеселело уже отвечал Верховный, подходя в своему столу и садясь на стул.

Снова наступила тишина.

– Думаю, надо поговорить и о другом, -неожиданно сказал он, на минуту отрываясь от какой-то своей работы с листком бумаги.

– Слушаю внимательно, – отвечал чародей, так и продолжая стоять возле своего стула.

Сталин как будто не обращал на это внимание, и Мессингу ничего не оставалось делать, как стоять.

– Да, ты, садись, садись, разговор долгий, – так же неожиданно проговорил Верховный, в очередной раз поднимая на него взгляд.

Человек сел и принялся так же теребить свою шляпу.

Минут через десять разговор обрел новую силу.

– Та-а-ак, – проскрипел Сталин, отрываясь от своих дел, – поговорим о другом. Что ты думаешь по поводу нашего нового наступления?

– Не знаю, – честно признался Мессинг, явно озадаченный таким вопросом.

– Должен знать, – с тревогой и надеждой уперся взглядом в него человек по ту сторону стола.

– Я, вообще-то, не специалист в подобном, -ответил смутившийся чародей, – но все же, попробую.., – и он принялся что-то делать руками вокруг своей головы, при этом вдавливая себе между бровей указательный палец правой руки.

Так продолжалось минут десять.

Сталин упорно молчал и смотрел на сидевшего. Но вот, тот немного покачнулся на стуле, а затем, словно впав в какую-то паническую истерику, начал говорить довольно странным и

монотонным голосом.

– Весной наступления не будет. Дороги развезет. Немцы сохранят силу. Лучше перенести все на лето, дав немцам перегруппировать свои силы, тем самим подтянуть и свои...

Снова наступила небольшая тишина, а затем голос продолжил:

– Ранняя весна еще не предел всему. Довольно поздняя осень даст желаемый результат. Следующая весна – год победы...

Далее понеслась из его уст какая-то белиберда, неизвестно что обозначающая, и под конец Сталин услышал:

– ...решение, принятое сейчас, возможно,спасет сотни тысяч жизней. Поступить правильно не обозначает сойти с намеченного пути. Победа приносит признание и почти убивает страдания... Вечность героя в его свершениях.

На этом сеанс был окончен и Мессинг, оторвав руки ото лба, немного покачался на стуле.

Сталину даже показалось, что тот сейчас упадет, но этого не случилось и вскоре человек, сидевший напротив великого руководителя, вошел в свое нормальное состояние.

– Вы записали? – спросил удивленный почему-то Мессинг.

– Да, записал, – кивнул головой Сталин, протягивая ему листок.

– Мессинг быстро прочитал и поводил тем же пальцем по написанному, при этом закатывая глаза кверху и что-то шепча внутри себя.

Затем он возвратил листок Верховному и попытался обдумать написанное.

– Я думаю, что наступления не будет, – кратко сказал он, посмотрев Сталину в лицо.

Тот смолчал и потянулся к своей извечной трубке.

Закурив ее в какой раз, он встал и походил по кабинету.

Очевидно, ему было тяжело принять какое-то решение, отчего он нервно затягивался дымом и с шумом выдыхал его наружу.

Наконец, остановившись возле стола, Сталин взял лист бумаги в руку и, подержав его с минуту, поднес к огню зажигалки.

– Думаю, наступление все же будет, – упрямо произнес он, оборачиваясь к Мессингу лицом.

Тот пожал плечами и сказал:

– Не знаю. Вам решать, не мне. Я лишь так, отток времени. Вы же руководитель.

– Правильно, – согласился Верховный и, как бы оправдываясь, дополнил, – мы не можем не наступать. Это подорвет дух в людях, и возникнут ненужные слухи и болтовня.

– Это все? – почему-то спросил его Мессинг.

– Да, почти все, – с усмешкой ответил Сталин.

– Что значит, еще будут вопросы?!

– Да, нет. Это я так, в шутку, – снова усмехнулся Верховный, приглаживая свои волосы и подходя с трубкой к окну, в котором уже почти брезжил рассвет.

– Ну, что ж, спасибо, товарищ Мессинг за помощь в нашем общем деле, – продолжил Сталин, переходя на официальный тон, – и спокойной ночи, а точнее, доброго утра, – опять усмехнулся в усы хозяин кабинета и, подойдя ближе, крепко пожал руку вставшему со стула чародею.

– Не за что, – обронил тот и, аккуратно вытягивая руку из руки Сталина, хотел уже было водрузить себе шляпу на голову и откланяться.

Но Сталин почему-то удержал его в своей хватке и произнес:

– Горячая. Значит, дело пойдет, – почему-то заключил он и выпустил руку собеседника.

Мессинг улыбнулся и ответил:

– Дай бог, чтобы все шло к лучшему.

В свою очередь Верховный погрозил ему пальцем, произнеся:

– Бога нет. Это мы давно знаем. А сила есть. Тут, в голове, – и он указал трубкой на свою данную часть тела.

Мессинг кивнул и, приподняв шляпу немного кверху, как это делали давным-давно, произнес:

– Согласен, Иосиф Виссарионович, и до свидания. Точнее, до встречи.

Сталин кивнул и проводил взглядом его до дверей.

Затем, позвонив в небольшой колокольчик, стоявший тут же на столе, он вызвал охранника и приказал принести ему крепко заваренного чаю.

Спустя минут пятнадцать он уже отпивал небольшими глотками чай из стакана, оброненного в оправу, и что-то писал.

Зазвонил телефон, и Сталин быстро поднял трубку.

– Товарищ Верховный Главнокомандующий,.., – зазвучал чей-то голос, – Жуков на проводе.

– Соединяйте, – кратко ответил он и снова отпил чай из стакана.

Через секунд тридцать послышался голос самого маршала.

– Товарищ Сталин, – начал он по-военному.

– Не надо, – кратко прервал его Верховный, – ты где сейчас?

– На взлетном поле, – зазвучал тот же голос.

– Приезжай прямо сейчас, – сказал Сталин и положил трубку.

– Есть, – послышалось где-то там внутри и спустя секунду все исчезло.

Прошло два с небольшим часа.

Сталин ждал Жукова и уже начинал нервничать по поводу его задержки.

Но звонить и расспрашивать не стал, зная заранее, что тот беспричинно подолгу опаздывать не может.

Наступило утро. Солнца еще не было, но на улице стало довольно светло.

Верховный отступил от окна к столу и занял свою любимую позу, сидя на стуле.

Эта ночь далась ему нелегко, так же, как и остальные.

Времени всегда не хватало, даже на то, чтобы просто отдохнуть.

Сталин огорченно вздохнул.

Даже охрана имеет право на отдых. А вот он не может этого сделать.

На нем лежит более ответственный груз: человеческие жизни в огромных по масштабу количествах. Что поделать, когда судьба выбрала именно его в руководители тогда еще довольно молодого советского государства.

Нет, он не предал интересы Ильича, а, наоборот, всячески пытался их поддержать в народе, оттого и упреку в его сторону было довольно много.

Сталин знал это, и не только из доносов мелких людишек, которых он же в душе ненавидел и презирал.

Недаром, получив от кого-либо прямой навет, он уничтожал и самого наветчика.

Сталин знал, что коль человек способен опорочить другого, то значит, он опорочит и его самого в любую минуту.

Что он мог поделать ceйчac, когда страна находилась в таком суровом военном положении и почти в бедственно-бытовом.

Ничего, как обычный человек. Но зато как руководитель, мог облегчить их участь в этой войне и помочь словом и делом в конкретно принятых решениях.

Недаром он ездил в Тегеран и беседовал с другими главами правительств. Сталин внутри себя так же ненавидел их, как и гитлеровцев, но поделать ничего не мог, так как знал, что от открытия второго фронта будет зависеть многое.

А если уж переводить это на язык более доступный и понятный, то будет спасено огромное количество человеческих жизней.

Наверное, кому сказать такое, так будет смешно. Все знают, что он суров и крут по своей натуре и ни о какой человеческой жизни речи быть не может.

Но это было лишь внешне.

В душе Сталин жалел о том, что приходилось делать. Но виной тому не был он сам. Не заставлял же он, в самом деле, писать наветы, поклепы и т.д. Их ведь писали другие, сами

по себе, по разным причинам, да бывало и просто так.

Да. Были случаи действительных предательств и даже откровенной вражды. Но их было довольно мало. И в этом огромном ворохе бумажек приходилось то и дело выбирать: кому оставить жизнь, а кого ее лишить.