Текст книги "Опиус Синдромены (СИ)"

Автор книги: Сергей Пилипенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Император тяжело оторвался от колонны, и его лицо вспыхнуло гневным огнем. Почему, собственно, он им подчинился? Кто они такие, что заставили сделать это?

Разве мало он им помог в делах их кровавых? Разве мало понавез сюда этого драгоценного камня? Что им еще надо от него?

Хотят, чтобы завоевал весь мир? Но не будет этого...

И император покачал тяжело головой, умывая затем свое лицо кровью своего собственного сына. Затем он снова оперся рукой о колонну и продолжил свои размышления.

– Почему, почему они сделали так? – мучительно задавал он себе вопрос, – разве виновата та женщина, мать моего ребенка, в том, что не принадлежит к их древнему роду?

Разве виноват он сам, что ранее допустил все это?...

–  Да, – тут же последовал его ответ и он  словно очнулся, – это я виноват во всем. Так было нужно понять это в самом начале. Еще мой отец предупреждал об этом. Куда же я смотрел и что, собственно, думал? Думал, что эти люди, меня окружавшие, меня поймут?... Да, наверное, так и думал. Beрил в их доброту, хотя нельзя было этого делать. В них нет доброты, только пороки, уславленные  в высшей изысканной форме лжи.

Мрачные мысли все больше и больше одолевали его и, в конце концов, человек не сдержался и ударил рукой по колонне.

Та загудела, но осталась стоять, как и до этого, словно символизируя его собственное биение головой о стену людских  окружающих душ.

"Ну, ничего, – думал дальше император, – я покажу им, что такое война. Я разорю их самих в походах. Я заставлю их надеть латы и сесть на лошадей или пройти пешком от этого святого здания до самого дальнего уголка моей земли. Я император, и я приказываю им, а не они мне, хотя сейчас я исполнил их волю. Но это было отступление во имя будущей победы над их же алчностью и собственной корыстью. Спросить их, сколько они заработали  себе талантов на крови моего малыша? Думают, я принесу им еще больше. Нет. Ошибаетесь, звери. Не будет этого. Я заставлю вас прозебать все ваши дни в песке, и вы не осмелитесь попрекать меня в чем-то, все я же полководец и император, а вы по закону подчинены мне", – и решив так, человек решительно направился вглубь коридоров   этого огромного помещения, в котором на время его откровения размещался он сам, да горстка его воинов из охраны.

Шаги гулко прозвучали в тишине и вскоре эхом отозвались где-то наверху, в перегородках самого театра, тем самым создавая эту тишину двойственной и сокровенно крадущейся среди ночи.

Утром имератор оповестил всех о своем решении незамедлительно выступить в поход, и вскоре горстка храбрецов из числа знати, его окружавшей, забарабанила по  столу  в своем подтверждении сказанного.

Остальные же смолчали, тем самым давая понять самому Цезарю, что оставляют за собой право голоса до определенного времени.

– Ничего, – подумал в ту минуту молодой император, – долго тянуть им не придется. Я смогу убедить народ в надобности мною оговоренного. А его слово больше их мрачного молчания, – и Цезарь обвел своим суровым взглядом собравшихся,  которые поняли его и оскорбились внутренне.

Как посмел этот плебей из роду Хаоса осквернить словом своим их гордую святыню.

Но Цезарь был неумолим, и не проницаем для их сокровенных желаний.  И совсем скоро молодой изгнанник земли своей родной, выступил в поход, ведя за собой огромное войско римских легионов, а впереди себя  –  ту жалкую словоблудливую рать, которая домоглась его самого, и заставила совершить наказуемое совестью его личной.

Император с наслаждением и насмешкой наблюдал за гонениями этих серых   блудливых лжецов и ни капли не сожалел обо всем, усматривая во всем этом гораздо больше, нежели они сами.

Люди, приговорившие его сына к известной каторге вне земли должны были быть сами собой наказуемы.

И они несли это наказание. Спустя время, когда их силы иссякли, Цезарь бросил их в самое пекло боя.

–   Если отступитесь, убью лично. Это позор нашим легионам. Римлянин не отступает и не сдается живым в плен.

И тогда те люди поняли, что гонения и войны эти были умышлены их императором не случайно, и поняли они также, что их же алчность и погубила их, и святая ложь устлала их глаза.

Но признать свои ошибки они не смогли. Личная горделивая участь постигла их на том поле брани.

И тогда сказал император, вглядевшись куда-то вдаль и приподнявшись на стременах:

 –   Вижу самозванцев и упырей этих где-то впереди еще. И хочу развязать   им их чванливое брюхо, и хочу до конца разрубить этот гордеев узел, завязанный моею судьбою, и хочу испепелить врага до самого последнего в его краю.

Так начиналась та кровавая бойня, которую уже затем в истории, назвали просто походной жизнью императора, и никто не знает и до сих пор, что же точно толкнуло молодого, еще не оперившегося государственного деятеля на этот не верный в его жизни шаг.

И никто не слышал эти слова, брошенные им по ветру. Только время, да еще немногое, смогли сберечь их до настоящего времени.

Цезарь воевал, и воевал умело, но когда пришло время уже более взрослого становления, он понял:

не то он искал среди чужих земель, изгоняя  и  калеча другие судьбы, в то время, как другие, чванливые его же судьбой гордецы, набивали брюха позади его самого в том городе, где он мог сам преспокойно воздавать себе благо земное.

И тогда, собравшись  с силами, император принял решение и повернул войска вспять, не вступив в  бой с египтянами и возвратился   обратно, отчего последние возблагодарили небо и воздвигли один из храмов, существующих и по сей день.

Такова история, предшествующая великой славе полководца, и как мы знаем из нее же, закончилась она трагически для  самого Цезаря.

Кто виновен во многих судьбах и гонениях, кроме самих людей, способствующих и потворствующих этому?

И кого можно заключить в рамки бессилия, дабы он потом претворил в жизнь свою генонесущую и содержащуюся внутри его же  мзду.

Этот случай не единственный во всей истории человеческого безумства. Но он огромен по своему масштабу и затронул интересы многих других, в большей степени, ни  в чем не повинных перед самим изгнанником людей и не желающих ему какого-то личного своего участия.

Но не будем задерживаться на этом участке нашего с вами  рассуждения и опровергнем еще одно почти историческое заключение, которое несколько затронет более углубленные эмоциональные порывы и откроет тайну бытия  тогда еще умственно не созревших предков.

Речь пойдет о Клеопатре, великой царице древних нифемидов и великой королеве финидов, превратившихся в ходе истории в обыкновенных древних, порой даже не упомянутых в самой истории.

Мы приведем лишь небольшую часть из этого прошлого, но попытайтесь в ней  понять суть  его  же  и проникнитесь духом того времени для того, чтобы более  правильно оценить поступки египетской жрицы  пламени душевного огня.

...Закат был на исходе. Солнце исчезло, и в комнатах стало темно.

Женщина, разодетая очень пышно, словно на праздник, стояла у окна и ждала своей повседневной участи от горько оплакивающего свои поражения мужа, их здешнего   царя.

Где-то  в глубине, послышались тихие, крадущиеся шаги.

То был Антоний.  Марк Антоний, так она звала его совсем по простому, если не считать, что к этому непременно прибавляла слово господин  и мой повелитель.

Это повеление – длилось уже больше десяти лет. За это время Клеопатра не раз прокляла себя и не раз желала покончить с жизнью раз и навсегда.

Но время и дань уважения к своему народу не давали такой возможности. И приходилось терпеть.

Персы пытались домагаться ее земель, но умелая рука верного ей полководца постоянно сдерживала их натиск.

Финикийцы было подняли головы, и тут их настигла карающая рука правосудия. Но не все было гладко и у нее среди своих землян.

То и дело вспыхивали восстания, а рабы пытались поднять головы.

И все это легло на плечи ее бедного хрупкого тела такой невыносимо тяжкой ношей, что она сама  даже порой прогибалась под нею, и часто стояла потупивши свой взор вниз.

Но сейчас, ожидая приближения своего очередного мужа, она была ровна, как  никогда.

Ветер слегка обдувал ее волосы, приподнимая наброшенную на голову  прозрачную ткань, а ночь освежала  ее молодое, красивое и упругое тело, которое сводило с ума многих и которое отдавало  свою теплоту и пыл повседневной любви.

Шаги стали слышны ближе и вскоре на терассе появился сам царь, ее владыка. На этот раз он был без своего меча.

Это даже удивило женщину. Он никогда с ним не расставался.

–    Я ухожу, – тихо вздохнул он, прижимаясь к ней своим телом и заключая ее в объятья.

–    Как? – воскликнула Клеопатра, – ты не можешь меня бросить вот так, среди этой пустынной ночи. Кто же будет управлять всем? Кто поможет мне в этом? – и она повела рукой со стороны в сторону, а затем указывая куда-то вниз – туда, где  должно быть находились ей подчиненные города и люди.

–    Пойми, Клео, – так говорил Марк, – я не могу больше здесь оставаться. Меня зовут домой.

–    А  это что, не твой  дом? –  удивленно расширила глаза царица.

–    Нет,  – покачал грустно головой Антоний, – он твой. Я жил здесь только для одного. Для силы, тебя  поддерживающей  и сохраняющей.

~   Хорошо, что понимаешь это, – почти зло сказала Клеопатра, – но раз так, то и не подходи ко мне больше, – и она отвернулась, и отодвинулась от него подальше.

–    Прости, – как-то грустно и уныло отвечал Марк, склоняя перед ней свою голову и становясь одним коленом  на пол, – но мне нужно идти. Лошади уже

ждут. Колесница   готова  к отъезду.

–    О-о-о, ты уходишь  как настоящий  царь, –  с пафосом и вызовом бросила ему Клеопатра.

–    Да, так, – неохотно согласился Марк, – но, что поделать, ведь по дороге будут встречаться люди, и  им будет интересно знать,  кто это едет.

–    Да, – задумчиво проговорила Клеопатра,– им будет это интересно, – и о чем-то размышляя, отступила еще дальше в темноту.

–    Тогда, прощай, – наконец, согласился   и сам Антоний на это последнее слово и хотел было уже уйти из комнат, резко вставая на ноги и поворачиваясь к выходу.

–  Подожди, – почти ласково попросила его Клеопатра, – подойди ко мне, удели мне еще несколько минут твоей мужской ласки. Я ведь долго еще не смогу тебя забыть.

 Марк, поколебавшись с секунду, все же не устоял и приблизился к царице.

–    Обними меня, – попросила Клеопатра и прильнула к нему губами.

Они слились в  долгом   поцелуе.

Никто не услышал ни вздоха, ни какого шороха или еще чего-нибудь такого. Но, когда они разомкнулись, то тело Марка безвольно и безропотно опустилось на пол и не издало ни звука.

–    Подлец.., подлец.., – сквозь зубы гневно и почти разъяренно шептала царица. – Как ты посмел такое заявить мне. Не я ли тебя все это время ублажала

и радовала   земными страстями. Не я ли   дала тебе царство ради возведения тебя в степень царской власти. Не я ли подобрала тебя на большой дороге, когда ты, как жалкий и трусливый пес бежал со своих родных мест.

 Клеопатра отступила немного в сторону и, что есть силы, закричала:

–    Измена.., измена. Марк Антоний погиб. Охрана, сюда, – и спустя несколько минут весь дворец наполнился прислугой и воинами.

Принесли факелы и осветили тело убитого. Из него торчала рукоять ножа, а под ним растеклась целая лужа крови.

Кровь была и на самой Клеопатре, и она в ужасе принялась рвать на себе одежду.

Ее успокоили  и увели в другие комнаты.

Царь был убит, и теперь было бессмысленно страдать или оплакивать его смерть.

Поэтому, тело  вскоре унесли и в комнатах навели порядок. Никто не искал  убийц, ибо в этом тоже  не было никакого  смысла. Рок свершился, и небо забрало человека к себе.

Кто же убийца, было не важно. Судьба произнесла свое слово и заключила в объятия холода смерти.

И она же разделила стороны самих людей, поставив одних в разряд убийц, холодных и расчетливых, злых и одновременно одержимых благой заботой о других и о собственном будущем для всех их совместно.

Такой была Клеопатра, настоящая царица того времени. Но злой рок не преминул упомянуть и ее.

И спустя непродолжительное время, то же небо позвало к себе так же, как и того, кого она отправила туда лично.

Была ли ее смерть такой же безвинной, как предыдущая? – об этом лучше умолчатъ, ибо всякая смерть может быть лучше любой другой порочной жизни.

Но можно сказать другое.

Клеопатра  –  это великое продолжение хитросплетений лжи и порока во благо несущему его на себе народу. И здесь не процветает какая-то внутри  располагающаяся мистическая сила. Это просто один человек или одна женщина, которая в силу своего единомыслия способна на многое.

Перейдем к следующему уроку жизни, или историческому малоприятному  сюжету, ибо, что ни говори, а смерть всегда нелицеприятна и особенно, когда смотрит тебе самому в глаза.

...Тот вечер казался пустынным и одиноким, как то море, что его окружало и как та башня, в которой его содержали.

Ветер залетал сквозь решетчатое окно, а соленые морские капли хоть иногда, но достигали человека, стоявшего у стены.

Плотно прижавшись телом и самой головой, а заодно упираясь руками, человек тот думал...

Какая-то невидимая сила заставляла его делать это, и от уползновения ночи и наступления утра, ему становилось еще тяжелее.

Голова двоилась, троилась и расходилась все больше и больше в стороны. По крайней мере, так ему тогда казалось.

Мышцы судоржно напряглись, а мысли посещали с мгновенной быстротой.

–    Что, что я забыл в этой Москве, – так думал человек, почти распятый на  стене какой-то невероятной силой, – зачем пошел туда? Разве мало мне было бы Европы? Разве мало я  принес побед своей стране? 3ачем, зачем я тогда  это сделал? – и человек тот бился головой о стену и пытался вырваться из той силы, его окружившей, как казалось, со всех сторон.

–    Да, были победы, были поражения, – продолжал мыслить человек, – но они ничего не стоят в сравнении с тем, что было утворено мною же потом. Отдав дань фельдмаршалу, я потерял себя. Я потерял мою Францию. Вот чего стоила моя победа в московской кампании. Вот к чему привела горделивая поспешность и удальство во благо прихоти, почти уже сумасбродного старика. Да, они получили по заслугам, хотя и выкрутились после. Но все же это было поражение. Поражение их духа, такого непримиримого и свободного. Отдав свою столицу, они предали сами себя в своих душах. Да, они потом выиграли войну, но она уже не была значимой как для меня, так и для моего народа. Основной урон был нанесен.

Наполеон Бонапарт, так звали того человека, наконец, оторвавшись от стены, резко заходил по той небольшой комнатушке, которую ему определили судьи  его судьбы.

–    Но, кто они, эти судьи? – кричала неистово его душа и вновь прижималась к стене всем телом, – не они ли вчера благословляли меня на подвиги и не они ли меня короновали по всей Европе? Это они отняли у меня часть моей жизни и славы, присоединив себе богатства и отобрав у других то, что извечно им принадлежало. Какое право   имеют они судить меня, их же полководца и  их же ознаменователя, ибо не будь меня, они так и сидели бы с закрытыми ртами и глотали слюни всякий раз при виде чужеземных богатств.

– Да, да, это они – всякий раз повторяла его душа, а глаза расширялись и наливались кровью.

Казалось, Бонапарт задыхался от внезапно наступившей астмической болезни. Но вот приступ прошел, и его сердце опять начало отстукивать минуты его жизни.

Мысли снова понеслись своим чередом и принесли мимолетное избавление  от его страшной, удушающей  ночами  болезни.

Вскоре Наполеон сел на деревянную скамью и задумался, низко склонив голову и почти прижав ее  к своему телу,

–    Так кто же виноват? – думалоеь ему в ту страждущую минуту, – я или они?  Эти словоблюдливые старцы, способные на любое предательство  ради спасения своих собственных шкур и богатств. Может и  я, – соглашалась его душа сама с собой, – только вот думаю, что все же больше те, кто постоянно подпевал и подзуживал, чувствуя за моим ратным прилежием  свою личную благодать. Вот она, правда, – неожиданно раскрылись у него самого глаза на все произошедшее, – вот, что позволило мне занять место их руководителя, императора. Только это и больше ничто. Никакие личные достоинства, никакие государственные интересы и так далее. Это все просто слова, бутафория времени и простое лицемерие. Основа всему –  их личная жажда к обогащению и внутренняя слизняковая гадь. Черви.., черви.., противные черви, – вырвалось вслух у Наполеона, – и он резко вскочил со скамьи, опрокинув ее на пол, отчего создался небольшой шум.

Но никто не заглянул в окошко его двери. Кому какое дело до бесноватого и умопомраченного бывшего полководца, каким его считали эти надутые  петухи, что охраняли.

–    Нет, не то я творил и делал, – продолжил свои  мысли Наполеон после небольшого хождения по комнате, – не то, совсем не то. Не туда пушки свои направлял, и не за то бороться нужно было бы. Сколько полегло солдат в этих боях и ради кого, ради  блажи этих гнусных рабов богатств?  Эх, если бы вернуть время вспять, если бы снова сесть на коня и невозмутимо, под градом вражеских пуль дать команду и пойти в сторону своего врага, настоящего врага, а не таких же исполняющих свой воинский долг. Где она, эта обещанная свобода народу революцией? Где те жалкие гроши, которые они же собирали для блага ее победы и утверждения?

Осели где-то в карманах вельмож и чиновников, и  им нет нужды говорить об этом. Зло – это он сам, Бонапарт Наполеон. Это он погубил Францию, это он уничтожил и отдал в плен свою армию, а значит, разорил свой народ. Нет, господа, это все же не я, а вы сделали. Сделали так ради своего же блага, чтобы тот же народ не узнал о вас правды, и чтобы не стал стрелять в вас самих, пока еще не утеряв свой революционный дух. Я же остаюсь в стороне ото всего этого. Я воин и имею свою  ратную честь. И я никогда не украшал самого себя

почестями  и  привилегиями. Я солдат и честно исполнял свой долг до конца. Но так ли честно, как мне самому кажется? – вдруг подумал Наполеон и даже выпрямился на секунду и застыл, словно стрела, – но нет, – отбросил он это через то же время, – я не предавал никого. Я лишь хотел добра своему народу. Я хотел принести ему свободу, но, увы, оказалось не ту, которую я понимал прежде. И теперь, по справедливости суда, только не   того судейского и омерзительного мне, да и другим также, а по суду божьему – эта ночь станет для меня последней в моей грешной жизни. Пусть, не буду я прощен каким-либо священником, иезуитом  в душе его. Бог поймет  и если захочет, простит меня  сам. Это единственный выход в моем положении. Я не могу находиться здесь как жалкий и побежденный всеми трус, запертый в каком-то каменном мешке без того воздуха свободы, который   я  же  провозглашал.  Что скажут потом? А неважно, хужего не будет. Жаль, что свою жизнь променял на почести других и поработил ее их  же богатствами и привилегиями. Даст Бог, ворочусь снова на землю, и уж тогда свое мнение скажу во всеуслышание.

Слеза жалости пробежала по  лицу  Бонапарта  и застыла где-то у кромки рта. Гнусно и грустно было помирать здесь, вдали ото всех и не на поле боя, как то подобает настоящему воину.

Но решение уже было принято.

Человек тяжело встал, подошел к окну и потрогал руками решетцу.

 –   Выдержит – заключил он сам для себя и через минуту, оттолкнувшись от  стены, отошел в мир иной.

Так оборвалась жизнь блестящего полководства своего времени и выдающегося человека умственного склада.

Горько и больно осознавать свои прошлые ошибки, но все же это нужно делать, ибо только тогда человек способен правильно понять всю степень сотворенного им же воочию.

Ибо только в том случае человек способен бороться со своим алчущим дном, суть которого очень часто выливается наружу, отчего страдают многие, в том числе и он сам, даже не подозревая об этом.

Чувство прозрения приходит гораздо позже, и именно оно облегчает участь и убирает немного страдания.

Так запомним, что эгоизм, месть и жестокость  – это основные наши враги, регулирующие до сих пор нашу безответственную жизнь и порой замыкающие для нас самих будущее, ибо эти чувства не проходят барьер земного тяготения и почти навсегда остаются под покровом обильных грунтов.

Но продолжим серию наших маленьких сюжетов и окунемся уже более ближе времени настоящему и попытаемся  определить ту самую злую нить судьбы и отделить ее от тяжелого рока, постоянно возрастающего эгоистического зерна в общем поле таких, жизненно важных для иных взрастаний.

Ибо судьба –  это все же нечто большее и плодоносящее, чем просто обычная, покрытая смертью жизнь.

...Все начиналось для него очень красиво. Мгновенный взлет, мимолетное падение славы вождя, и вот он уже на высокой трибуне своей славы и у вечного огня тому, чего так и не смог постичь своим умом за всю свою, никак не безупречную  жизнь.

Человек потерял многое и многих. Он предал себя, свои первоначальные идеалы, свои строгие взгляды, а затем начал предавать своих друзей и товарищей, с которыми же вместе приходилось вступать во многие схватки, и с которыми он делил свою участь.

Сталин стоял у окна и молча созерцал серый рассвет.

Трубка лежала рядом  на его рабочем столе и уже больше не дымилась, как прежде. Врачи запретили ему курить, а значит, и подносить трубку ко рту, что несоизмеримо больно ударило по его самолюбию и как-будто что-то оторвало от его груди с орденскими планками на одежде.

Сталин не был богат, но и не был беден. Вся его основная сознательно-рабочая жизнь прошла здесь в этом кабинете и во внутренних переходах кремлевских стен.

Сказать, что он кого-то боялся – значит, было бы сказать неправду.

Сталин, или великий вождь, как его называли другие, очень жутко боялся, если вообще это слово было соизмеримо с тем чувством, которое он самолично испытывал всякий раз, когда ему доносили о каких-то готовящихся против него или против государства /что значило для него лично то же самое/, провокациях и заговорах.

Об этой болезни знали многие, и подписывая часто какой указ о смертном приговоре, рука вождя дрожала, ибо он сам сопереживал всякий раз минуту чьей-то смерти и сам же представлял себя на том месте.

Но это отнюдь не мешало делать ему свое зловещее заключение. И чем больше становилось умерщвленных тел, тем легче и проще он себя чувствовал.

Но на этот раз рука его больше не дрожала.

На столе лежал документ, обозначающий для него самого смерть. Это было заключение его врачей. Оно было равнозначно тому, что он сам творил в отношении других.

И хотя за последние годы эта тяжелая участь немного спала, все же свободным и открытым Сталин себя не чувствовал.

Иосиф Виссарионович тяжело вздохнул. Рука его потянулась было к трубке, но вовремя вспомнив о предупреждении врачей и еще раз посмотрев на свой стол, она застыла, так и не дойдя до цели назначения.

Сталин думал, и думать было, действительно, много над чем.

Он вспоминал свою прошлую жизнь, жизнь других людей, поддерживающих и не таковых его собственную линию поведения.

Все это мелькало перед его глазами, как будто какая-то кинолента, взятая из архива и увеличенная до предела натуральной жизни.

Иногда к этому приплеталась его собственнее воображение и он порой путался сам, не зная, где правда, а где просто выдумка.

Мысли обложили его со всех сторон. Он глянул на часы  и удостоверился еще раз, выглянув в свое окно.

Стояло утро. Одно из мрачных и самых серых в его собственной жизни, по крайней мере так это ему тогда казалось.

Еще раз  вздохнув и с сожалением бросив взгляд на трубку, Сталин отошел от окна и сел за стол, на ходу думая и сопереживая все те же мысли.

Сколько ему осталось, он не знал. Врачи темнили и, как всегда, правду не говорили.

Конечно, он мог дознать ее, но зачем? Чтобы узнать конкретно день своей смерти? А что это даст? Лишнюю тревогу и беспокойство. Нет. Лучше уж так, в неведении и в постоянном ожидании, как это было и тогда, в двадцать четвертом, двадцать шестом, и дальше по возрастающей. Скольких он пережил? Скольких отправил  в  мир иной?

А есть ли он на самом деле? Сталин на секунду пошевелился, и стул заскрипел под своей тяжелой ношей.

–   Да, нет, наверное, – ответил он тихо сам себе, опустив свою голову несколько ниже, чем обычно, -все это выдумки. Если бы было все так, то мне то уж давно пора туда угодить. А я вот, здесь, живой пока и пока еще дышу. Сколько осталось? Да какое это теперь имеет значение. Немного. Сам знаю. Хочется ли помирать? Да, нет. Зачем же, хотелось бы пожить еще. Посмотреть, как народ восстановит все после войны. Как зацветут вновь заводы и фабрики и будут давать новую продукцию, ничуть не хуже зарубежной. Да-а-а. Если бы не война, все было бы по-другому. Все бы не так пошло. И шло ведь все к хорошему, а не к плохому. Но почему-то так получилось, что не так, как надо. Народу того не понять. Им что, бросай вверх шапки и кричи "ура". Так и смотрят, что я скажу по  любому вопросу. Но, может, так и должно было быть.

А если бы дал им слово, то что бы тогда? Страна полыхала бы вся в огне и Гитлер без труда завоевал бы  нас, а потом казнил: или всех сразу, или постепенно. Даже печи для этого придумал, да еще приспособил как удобрение. Может и мне нужно было так с концлагерями? Все же меньше  народу кормить пришлось бы политиков всяких, да разбойников. Нет, не смог погубить бы  я так. Нельзя так со своим народом. Не поймет. А так проще. Враг –  он везде враг, и место ему в лагере или на выселках. Гуманно? Да, а почему нет? Хочешь –  живи и работай, трудись смирно, а не болтай чепуху всякую. А то вишь, языки свои зашевелили. Свободы захотели. Какой свободы? Кому? Этому рабочему классу?

Да, он же поразнесет все на куски, стоит только ослабить вожжи. Убери НКВД, что будет? Война и разруха поглотят все. Кулаков еще вон сколько осталось. Они что, не захотят отомстить? Захотят и добьются своего, а почему?

Потому что, народ наш слаб еще, не силен в силе ума своего. Да, он способен на многое, и подвиги в том числе. Но ума все же ему не хватает, хотя и мастак на выдумки разные. Не об этом бился и заботился я, чтобы государство такое распалось. Поэтому народ и держал в силе и пока держу еще. А что после меня будет –  даже не  знаю. И поставить ведь некого. Конечно, это и моя вина. Сам ведь поразгонял, да порассылал везде. Но так нужно было, иначе меня самого погубили бы, и тогда прощай СССР. Развалился бы на мелкие царства. Неужто, ради этого  стольких на смерть послал? – сам себе удивился Сталин, и голова его немного приподнялась, – да, наверное, ради этого, – успокоил он сам себя и снова  опустил голову вниз, немного прикрывая глаза, чтобы легче думалось.

–    Так что же лучше? – продолжал он мыслить в тот ранний предсмертный час, – развал по республикам или объединенное государство? С одной стороны, в маленьком государстве легче порядок соблюсти, а с другой –  тяжело выжить среди прочих таких же или больших. Поэтому, лучше жить в большом и пользоваться достоянием всех совместно. Тогда, будет легче и противостоять другому.

Правильно я поступаю, что не даю этому развалу свершиться. Что судьбы некоторых, пусть даже нескольких сотен тысяч по сравнению с миллионами? Ничего. Так.., капля в море. Зато польза огромная. И еще долго она сохранятся будет после меня. Не сразу отважится кто на такое. Для  этого время потребуется и многие  года освобождения от страха перед смертью и наказанием. Значит, смерть моя не принесет успеха врагам. Значит, прожил я жизнь свою не напрасно. Хоть и жесток был, но все же сохранил то, что оставил после себя наш великий учитель, – и от этого Сталину стало немного легче, и он даже отклонился назад, к стене, и вздохнул с облегчением.

От этого захотелось закурить и вождь не сдержался. Он взял трубку, набил табаком, как это делал всегда и, слегка прижмурившись, закурил.

От первой порции дыма, попавшего внутрь, Сталин закашлялся, а затем все пришло в норму, как и в прежние времена.

Но почему-то сегодня дым показался  ему каким-то горьковатым   и в горле он ясно почувствовал привкус миндаля.

От этого его затошнило, и он хотел было подняться.

Трубка выпала из рук, разбросав тлевший табак по столу. Сил встать не хватило и вождь так и застыл за своим столом, и  уже  самое последнее, что ему пришло  в голову, звучало так:

–    Все-таки смогли, добились своего... Но я все же сильнее их, и моя жизнь не прошла для них даром.

С этой  мыслью великий вождь и учитель скончался. На этом оборвалась та зловещая нить его злой судьбы, которая так покорила и подчинила многих.

Но только ли в нем самом скрывалась та самая, наружно  выходящая изнутри жестокость?

Только ли он подчинял себе других и исполнял  им подписанное  в высоких аппартаментах Кремля?

Ведь были и другие, в том числе и сам народ, который знал обо всем и посредством  его чинил свою святую, как  ему   казалось, мзду времени.

За свое же унижение и потерю свободы, права и

достоинства, он мстил такому же, ни в чем не повинному и сохраняющему свое презренное спокойствие.

Да. Так было и, увы, продолжает оставаться. Канули в бездну те года, ушло время безымянных повестей человеческих жизней, но основные инстинктивные чувства, а также их мозговая, узаконившая себя во времени деятельность  продолжает жить и повествовать  свое.

Что можем мы сами и как можем предостеречь себя от этого  сейчас –  не знает никто, кроме той силы, которая подает все это и пытается втолковать нам же, что и зачем происходит.

Но поверим ли мы ей, как верим себе сами в чем-то, и сможем ли отстоять самих себя – это, увы, неизвестно.

Величина человеческого ума такова, что способна вполне определить всю чуждость прошлого и отбросить его в сторону, невзирая на всякие условные рамки дня настоящего. Ибо, повторюсь снова, действия, выраженные в борьбе, это просто подоплека того старого, находящего внутри нас  инстинкта  самоотчуждения.

Побороть его способно только время нашего  мгновенного благополучия. Но до того, должно взрасти сознание, ибо без него просто бессмысленно продолжать хоть  какое-то существование.

Генетическая развязка уже близка. Слишком много психически-активных отклонений, и если сейчас об этом  не говорить, то это уже и есть вина тех, кто вполне способен делать это, но не желает, оставаясь в тени своего собственного временного благополучия.

История показывает, что какой бы ни был вождь или лидер какого проходящего времени  –   все же и у него находятся многие как физиологические, так и психопатические отклонения.

И не надо скрывать это за занавеской каких-то ими  творимых дел, сделанных во благо чего-то или кого-то.