Текст книги "Козни колдуна Гунналуга"

Автор книги: Сергей Самаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Несколько раз у берегов попадались небольшие рыбацкие лодки и даже простейшие в несколько бревен плоты, которые, только завидев караван ладей, сразу направлялись к берегу, и рыбаки стремительно скрывались в первых попавшихся кустах, унося свои снасти и улов далеко на берег. Должно быть, все, проплывающие мимо, независимо от национальности, не слишком добро относились к местным жителям, и те старались избегать встреч. Но прожить без рыбной ловли они не могли, потому что Нево-река во все века была их основной кормилицей, и только ладьи проходили мимо, как рыбаки снова устремлялись к лодкам и плотам. Лучше рисковать, чем оставлять голодными свои семьи. С кормы хорошо было видно, как рыбаки провожают суда недобрыми взглядами.

Вечер пришел как-то незаметно, и из вечернего сумрака при повороте реки снова попался навстречу большой сорокарумный боевой драккар, и опять, как показалось Овсеню, свейский. На драккаре, тяжело сидящем в воде, следовательно, несущем помимо гребцов и множество воинов, сразу подняли на мачту белый щит, показывая свои миролюбивые намерения, и стали останавливаться и править ближе к передовой ладье. Поскольку сотник Большака плыл на последней ладье, переговоры, к которым свеи, кажется, стремились, был вести вынужден Ансгар. Да он и сам рвался поговорить, показав радость, когда разобрал символику на щитах ближнего борта.

– Это драккар Дома Еталандов… Как раз то, о чем я думал…

Но об осторожности все же забывать не стоило.

– Наш шлем надень… – посоветовал Овсень. – И старайся говорить с акцентом, чтобы приняли тебя за руса…

Велемир тут же протянул конунгу свой островерхий шлем с острым яловцом. Шлем должен был оказаться конунгу впору. Ансгар внял совету, надел шлем и вышел к борту. Все переговоры свелись к нескольким вопросам и были прерваны внезапно после слов конунга весьма невежливо, если не сказать, грубо. Человек на встречном судне что-то крикнул внутрь лодки, даже не дослушав конунга до конца, и драккар сразу сорвался с места и стремительно понесся вперед, набирая скорость. Видно было, что свеи взволновались.

– Что там за переполох? – спросил сотник с легкой насмешкой. – Чем ты их так напугал?

– Они едут встречать ярла Свенельда. Я сказал, что четыре боевых драккара проплыли днем с той же целью. Один из них с символикой Дома Синего Ворона, и спрашивали нас о ярле Свенельде. Очень торопились. Мое сообщение Еталандов сильно перепугало. Даже спасибо не сказали. Еталанды боятся за своего ярла. Я не сказал им, что бояться поздно…

– Значит… – усмехнулся понятливый сотник. – Ты сделал большое дело!

– Значит, все сторонники Свенельда ополчатся на Дом Синего Ворона. И последним будет не до помощи Торольфу. А мне будет приятно посмотреть, как полетят в стороны синие перья. – Ансгар, кажется, уже торжествовал, потому что одержал первую, однако значительную победу, еще не вступив в генеральное сражение. Его ход был достоин ума опытного политика, каковым он только мечтал еще стать со временем по мере накопления опыта правления. – Я ждал, что навстречу Свенельду кто-то поплывет. И заранее придумал, что следует сказать. Если мы со своей границы ударим по Дому Синего Ворона, Еталанды и их союзники поддержат нас. Гунналугу не устоять. И уж о помощи Торольфу он забудет полностью.

– А ты, оказывается, мудр, как столетний старец, – усмехнулся Велемир и сам снял свой шлем с головы юного конунга. – А ты боялся, что свеи ополчатся на нас. Оказывается, худа без добра не бывает, и добрая стрела только нужную цель находит.

Кормчий Валдай снова ударил в свою барабанную колоду – пока еще не слишком сильно, и гребцы схватились за весла. Следующий удар, раздавшийся с небольшим интервалом, означал начало единого мощного гребка. Ладья рванула с места, как показалось Овсеню, с какой-то радостью, хотя и не с такой стартовой скоростью, как могут это делать драккары…

Глава 4

Гунналуг так и не вышел из своего закутка под кормой, хотя сидеть там ему было, наверное, совсем неудобно, потому что дно у вытащенного на песок драккара не плоское, и сама лодка устроилась на берегу с большим уклоном. Постояв рядом с трапом в раздумье, ярл Торольф Одноглазый все же поднялся на борт и по наклоненным скамьям гребцов прошел к корме. Скамьи мокли под дождем и были скользкими, идти было неудобно, но ярл ни разу не оступился. Воину, закаленному во многих боях своей жизни, и мореплавателю, привыкшему к любой, самой сильной качке, было бы просто стыдно поскользнуться и упасть. Торольф, хотя был уже далеко не молод, сохранил былую силу тела, потому что никогда не раскисал, отлеживаясь где-нибудь на мягком ложе, и не баловал себя удобствами. Жизнь воина и скитальца укрепляет тело и дух. Бывает, что болят старые раны, а об обыкновенных болезнях, преследующих домоседов, Одноглазый и знать не хотел. И потому никогда не замечал трудностей.

Все на корме, пусть и наклоненной, выглядело, казалось, естественно и привычно, как выглядит всегда, но все же что-то заставило Одноглазого насторожиться и чуть-чуть замедлить движение. Но он не сразу понял, что именно. Даже осмотрелся внимательнее и оглянулся в непонимании, словно бы чувствуя чей-то тяжелый взгляд со спины.

А потом понял…

Взгляда со спины не было. Смотреть требовалось только перед собой. Но посмотреть было на что. Корма была сильно наклонена, как и весь драккар, но полог, что скрывал закуток колдуна под кормой, свисал не вертикально вниз, как полагается свисать пологу, а к порожку, параллельно проходу, как висел он на прямо стоящем драккаре. То есть создавалось впечатление, что там, в закутке, не хотели знать обычных законов земной жизни, и там, даже при наклоненной лодке, наклона не ощутили. По крайней мере, полог наклона не ощутил.

– Заходи, ярл, – как обычно, не видя еще его, Гунналуг уже почувствовал, кто пришел. Ярл давно перестал этому удивляться, смирившись с тем, что стало привычным. Колдун чувствовал его приход, как собака чувствует, когда к дверям подходит человек, и даже точно определяет, кто пришел, свой или чужой, и лает или виляет хвостом.

Одноглазый придержал рукой полог, шагнул за невысокий порог, готовый к тому, что пол в закутке тоже будет все-таки наклонен, и чуть не упал, подвернув ногу, потому что пол там стоял прямо. Создавалось впечатление, что шагает он из кривого мира в мир прямой, и это было не совсем удобно. Но, сделав шаг, а затем переместив и вторую ногу, он встал твердо и ровно, как стояла на полу и тренога с горящим в ней огнем. Удивление Одноглазого было очень велико.

– Как ты сумел? – начал было Торольф. – Все вокруг…

– Это просто. Это даже не требует особых усилий. Сейчас не о том речь. Как твой разговор с Торстейном Китобоем? Сложился удачно?

– Сейчас Торстейн рассказывает своим людям о тебе. И они уже начали тебя бояться. Ты можешь смело подпитываться их страхом.

– Я уже почувствовал страх. И не только из прохода, где все еще стоят воины. Еще больший страх идет из скал сбоку и чуть-чуть позади. Китобой оставил там, наверное, засаду, чтобы ударила нам в спину при обострении ситуации. Если мы, скажем, двинемся к проходу и увязнем там, засада захватит драккары. Так, наверное, рассчитывали. Но – все равно боятся. Страх слишком сильный. С таким страхом нельзя ходить в бой – он скует руку, поднявшую оружие. Впрочем, разве я против страха? Пусть боятся и сейчас, и потом еще. Пусть боятся всегда, как сейчас. Они меня кормят, и я чувствую себя уже лучше. Но только слегка, не более. Страх – это не тот корм, которым можно горы сворачивать. Это только подпитка для простых, как ты говоришь, фокусов.

– По-прежнему кто-то мешает?

– Да, мешает кто-то. Скорее всего, издалека. И мне кажется, что это тот шаман. Это он оборачивался белой совой. Я тогда еще почувствовал, но коршуна создать не успел. Он улетел. Шаман умеет удачно трансформировать время и путешествует по нему. Это тоже большая сила, доступная не каждому. Но я сумею сориентироваться, накоплю сил и уничтожу его. Это вопрос времени. Как только я окажусь в своей башне, все встанет на свои места. Там я стану неуязвимым для атаки издалека. Но сам смогу атаковать всегда. С яростью пламени и с жестокостью молнии. И даже попробую сделать то, чего не делал раньше – я попробую атаковать через время и расстояние. Я придумал, как… Так что там у тебя с переговорами?

Одноглазый начал докладывать так, как ему самому докладывали его подчиненные. И сам чувствовал эту схожесть, но иначе говорить с колдуном не получалось:

– Я предложил Торстейну Китобою помощь в борьбе с ярлом Ингьяльдом с условием, что после этого он отправится вместе со всеми своими людьми со мной. Пусть их пока не так много, но по пути я смогу набрать еще союзников. А у Торстейна в этих краях авторитет больший, чем он сам осознает. А это стоит дорого. За ним двинутся простые бонды из других селений, где его уважают и ценят, потому что он решился на то, на что они не решаются и терпят живущих поблизости ярлов. А он терпеть не стал. По большому счету его за это стоит уничтожить. Но это после. Время будет, я его уничтожу. Однако сначала он должен мне послужить.

– И что же? Китобой очень обрадовался твоему предложению?

– Китобой очень осторожный человек. Он взял короткую паузу. Хочет посоветоваться со своими людьми, потом придет сюда с ответом. На прощание я слегка надавил твоим авторитетом. Короче говоря, нагнал на них страха. Будет прекрасно, если мы с тобой примем его здесь, в твоей каморке, стоящей прямо, когда драккар лежит почти на боку. Это произведет впечатление. И поможет нам влиять на Китобоя.

– Моя каморка слишком мала, чтобы здесь поместиться троим. Ты раскинь свой шатер на берегу, поговоришь с Торстейном там, а потом скажешь, что я хочу посмотреть на него. И пусть поднимается сюда. Если такой пустяк на него подействует, мы сломаем его характер кое-чем дополнительным. Я уже подкрепился страхом, чтобы кое-что суметь. А когда воины Китобоя будут ближе, они будут бояться сильнее. И я заставлю их от страха перед собой просто дрожать, как лист на осеннем ветру. Пусть приходит. Но пусть приходит один. Ты подожди у себя в шатре. Иначе он увидит, что ты не пугаешься, и тоже перестанет пугаться. А авторитета я и тебе добавлю. Они и тебя будут бояться. Делай, как я сказал.

– Хорошо, – согласился Одноглазый. – Теперь вопрос только в том, как нам справиться с ярлом Ингьяльдом. Я рассчитывал обойтись с наименьшими потерями…

– Каким образом?

– С твоей помощью, естественно. Ты в состоянии поджечь его дом, как поджигал Куделькин острог?

Гунналуг на мгновение задумался.

– Я уже сказал тебе. И повторяю дополнительно – если еще немного попугать рыбаков и охотников, пожалуй, я смогу с этим справиться даже с некоторым изяществом. Пусть все произойдет хотя бы через пару часов страха, я тогда восстановлю силы. Мы с тобой вместе их напугаем. А испуганные, они будут делать то, что ты им прикажешь.

– Я не думаю, что мы двинемся на штурм немедленно. А Торстейн, побывав у тебя, расскажет своим о том, что видел. Это добавит страха. Я возьму пару часов на подготовку.

– Я жду его. Присылай…

* * *

Синий походный шатер ярла Торольфа Одноглазого привычные к такому занятию гребцы, участвующие во всех походах своего ярла, разложили и выставили быстро, воспользовавшись паузой, которую взял дождь. Более того, эта пауза, не обещавшая продержаться долго, даже подогнала их. И потому ждать Торольфу пришлось недолго. А пережидать непогодь и вообще беседовать, когда рядом гуляет шторм, в шатре все же удобнее, чем под небом, затянутым хмурыми и тяжелыми тучами, время от времени сбрасывающими на берег короткие, но мощные потоки дождя. Береговые скалы от порывов ветра защищали хорошо, и опасений, что штормом шатер может сорвать и унести, не возникало.

Ярл даже переоделся в сухое платье, чтобы встретить предводителя клана во всем своем внешнем величии. И тот, как и обещал, не заставил себя ждать долго.

Красный Нильс сначала прокашлялся рядом с шатром и только после этого сказал:

– Ярл, к тебе Торстейн Китобой…

– Пусть заходит, – отозвался Торольф и зажег огонь в медном светильнике на треноге. Фитиль слегка чадил, поднимая тонкую извилистую струйку черного дыма, но все же это было лучше, чем дым очага в жилище самого Китобоя. От дыма светильника, по крайней мере, не хотелось долго и надсадно кашлять. Это было более цивилизованно и соответствовало титулу, носимому Торольфом.

Торстейн почти сразу после приглашения хозяина шатра отодвинул рукой входной полог, присмотрелся к полумраку и шагнул вперед.

– Я не вожу с собой в походы сосновые колоды, потому не могу ответить тебе таким же гостеприимством, каким ты встретил меня, и прошу садиться на простую шкуру.

Сам Одноглазый на такой же шкуре уже полулежал. Китобой ложиться не стал и вообще чувствовал себя в гостях более скромно, чем в собственном бедном доме, и даже сел очень аккуратно и прямо, не позволяя себе перед ярлом свободных расслабленных поз. Это говорило о его стеснении и уважении к ярлу, как понял Торольф.

– Ну что, уважаемый Торстейн, сказали твои люди? Ты успел со всеми, с кем следовало, побеседовать?

Торольф начал без предисловий, чтобы показать не дружественные, а исключительно деловые отношения с Китобоем и сразу поставить того на соответствующее ему место, хотя сам Торстейн, кажется, свое место осознавал и оценивал правильно и на большее не претендовал. При этом Одноглазый не стеснялся и действительное свое уважение показывать, никак не унижая свой титул, но и постороннего человека при этом не принижая.

– Я высказал твое предложение. Оно пришлось по душе всем. Единственное, что вызывает смущение, это присутствие в рядах твоего отряда колдуна Гунналуга, о котором в народе ходит дурная слава. Говорят даже, что он подпитывается детской кровью, и именно это дает ему такое могущество. Колдуны капризны, и мои люди боятся, что Гунналуг пожелает иметь дополнительную плату за свои услуги. И эта плата может оказаться такой, что нас не устроит. Давай, ярл, обговорим все заранее.

Торольф откровенно засмеялся. Он, конечно, ожидал, что люди в глубинке наивны, но что они наивны до такой степени, это даже для него стало новостью. Но снизошел до того, чтобы объяснить Китобою свое понимание некоторых вещей.

– Я прекрасно знаю, как возникают и как развиваются слухи. Один начинает рассказывать что-то и даже слегка приукрашивает события. Другой, пересказывая в свою очередь, чтобы его рассказ произвел большее впечатление, привирает что-то свое, третий хочет второго превзойти и врет дальше, добавляя особенности собственной умственной кухни. А потом уже и вовсе начинают нести что-то невероятное. Так рождаются слухи про меня, хотя я не колдун и вообще по натуре человек не злой. А уж про Гунналуга, чью силу простому человеку понять не дано, могут вообще наговорить сколько угодно глупостей. Но, поверь мне, это все ерунда. А сам Гунналуг – упаси тебя Один сказать ему то, что людям нашептывает Локки! [17]17
  Локки– один из богов скандинавского пантеона, лукавый и коварный лжец, в каких-то проявлениях рассматривается как аналог Сатаны.


[Закрыть] – очень бы рассердился от таких слухов и заставил бы так говорящих собственный язык разжевать и проглотить. Так и передай им. Обязательно передай. И даже думать о нем плохо не следует, потому что иногда он может и мысли почувствовать и тогда рассердится. Но, если не обижать Гунналуга, с ним можно иметь дело. Впрочем, ты сам имеешь возможность с ним познакомиться и присмотреться к нему, потому что Гунналуг просил прислать тебя для разговора. Он тоже желает знать, какому человеку он будет помогать.

– Признаюсь, мне такой разговор не очень нравится, – вздохнул Китобой, – но я все же согласен на него, а пока хотел бы обсудить детали предстоящей атаки на Дом Ингьяльда. Мне только после разговора с тобой доложили новости. Ярл Ингьяльд выписал из Швеции десятерых троллей, а каждый из них в бою заменит добрый десяток воинов.

– Тролли? – удивился Одноглазый. – Я думал, они, как и драконы, давно уже вымерли.

– Тем не менее Ингьяльд где-то нашел их и перекупил у какого-то шведского Дома. Это не простые тролли, а настоящие тролли-воины.

– Признаться, меня таким напугать сложно, поскольку тролли не просто смертны, они, насколько я знаю, очень боятся физической боли, потому сильно заковываются в железо и очень неповоротливы в бою, – Торольф слегка зевнул. – Но это лишняя забота для Гунналуга. Скажи, кстати, ему об этом сам. Он придумает что-нибудь смешное, чтобы и троллей, и самого ярла Ингьяльда напугать, а нас повеселить.

– Я скажу, – согласился Торстейн. – Меня только один факт смущает. Гунналуг представляет, насколько я знаю, шведский Дом Синего Ворона. Ярл Ингьяльд тоже близок к шведам. Не получится ли так, что колдун не захочет ничего предпринимать против Ингьяльда?

– Не получится, я думаю. По крайней мере, пока он ничего в защиту Ингьяльда не сказал, хотя знает, против кого мы решили объединить свои силы.

– Хорошо. Тогда скажи, когда мне и моим людям быть готовыми к выступлению и как мы будем действовать.

– Выступать мы будем после того, как подготовится Гунналуг. Обычно ему необходимо несколько часов. Он может, конечно, действовать и по ситуации, но тогда теряет много сил. А его силы нам всем еще могут понадобиться. Что касается плана, то я смогу тебе все сказать после разговора с колдуном.

– После моего разговора? – уточнил Китобой.

– После моего разговора. После тебя я буду с ним разговаривать. И узнаю, что он сможет после всего, что он уже сделал в этом походе. Он очень много сил истратил. Но может еще многое. И я узнаю, что именно. Потом приду к тебе в вик, и мы все решим. Сколько человек ты сможешь выставить на такое важное для всех вас дело? Для вас это дело, как я понимаю, гораздо важнее, чем для меня, потому и основными участниками должны быть твои люди.

– Если я соберу всех, кто может носить оружие, наберется около полутора сотен.

– Вместе с берсерками?

– Да. Они пойдут в первом ряду. С таким условием мы их нанимали.

– А почему сегодня утром ты выставил не их, а своих людей на охрану прохода к вику, когда мы приплыли?

– Берсерки никуда не годные защитники, они плохо держат строй и плохо выполняют в разгар боя команду. Поэтому использовать их можно только при атаке. В этом я уже убедился на опыте. На Дом Ингьяльда они пойдут первыми. И первыми встретятся с боевыми троллями. Пусть встретятся огонь и вода. Посмотрим, что из этого получится…

– Это я могу одобрить, – согласился Торольф, прекрасно понимая, что Китобой желает приберечь своих людей, точно так же, как сам Одноглазый только что высказывал желание приберечь для более важных дел своих людей. – Таким образом, мы вместе сможем выставить около трех сотен. Берсерки против троллей – это примерно равный состав. Пусть уничтожат друг друга. А что еще, кроме троллей, имеет ярл Ингьяльд?

– Тоже полторы сотни человек. Но он – сторона обороняющаяся. Для защиты дома этого должно бы хватить. Нам предстоит нелегкая задача.

Торольф Одноглазый как опытный воин прекрасно знал, что любой штурм требует по крайней мере троекратного преимущества в живой силе, иначе штурм считается обреченным на неудачу. Оказывается, и такой деревенщина, как Торстейн Китобой, тоже знал это, хотя в дальние воинские походы и в набеги не ходил и вообще не воевал за пределами сферы интересов своего вика. Но он не знал другого. Он не знал возможностей колдуна Гунналуга, а эти возможности отметали многое из воинского искусства в классическом понимании этого слова.

– С такими задачами мы уже справлялись не однажды. Дом Ингьяльда каменный?

– Только первый этаж. Второй этаж деревянный, крыша деревянная. Забор вокруг дома хоть и выше человеческого роста почти в два раза, но тоже деревянный.

– Будем считать, что Ингьяльд обречен. И не будет штурма. Они все выйдут на открытое место, а там мы просто перебьем их. Гунналуг заставит их выйти, если не захотят поджариться. Но подробности мы с тобой обсудим потом, сейчас иди к колдуну. Он устроился под кормой моего драккара. Красный Нильс проводит тебя. Да, еще один вопрос. Когда, после победы над Ингьяльдом, ты пойдешь со мной, всех своих брать планируешь?

– Никак нельзя. Я возьму только сотню. Кто-то должен же кормить женщин и детей. Они сами в море не выйдут, да и сети таскать для них тяжеловато. Значит, я предоставлю тебе себя, сотню своих воинов и берсерков, если они останутся живы после схватки с троллями.

– И сотня – тоже хорошо, – согласился Одноглазый. – Иди, постарайся произвести на Гунналуга хорошее впечатление. Я надеюсь, у тебя это получится. Ты, как мне кажется, человек честный. Я люблю иметь дело с такими людьми. И Гунналуг тоже. Только постарайся ничем не обидеть его…

* * *

Производить впечатление Гунналуг и сам любил и умел еще с ранней юности, когда был молодым и неумным, как он сам сейчас считал, учеником колдуна, одного из трех последних представителей ордена темнолицых колдунов, некогда изгнанного из земли Туле. Учитель Гунналуга был еще не очень стар, но два других колдуна сознавались, что пережили уже возраст возможной жизни, и потому настаивали на незамедлительной инициации [18]18
  Инициация– таинство посвящения в сан. В колдовстве и в «черной магии» иногда сопрягается с человеческим жертвоприношением или вообще с жертвоприношением, связанным с кровью, возможно, с кровью самого посвящаемого.


[Закрыть]Гунналуга вопреки воле учителя, считавшего, что ученик еще ничего не достиг. Он-то и сам знал, что не достиг, хотя старался. Тем не менее впечатление на двух стариков он произвел. Но и это было не главным. Дело было в том, что официальная инициация, следовательно, и продолжение существования ордена, была допустима только тремя колдунами. Два старика могли не дожить до момента, когда Гунналуг освоит все предназначенные для него уроки. Хотя бы один не дожил, и тогда инициация не состоялась бы. А хотелось бы, чтобы орден не угас вместе с ними. Орден – это сила, тогда как отдельно взятый колдун – это только частица большой силы. Так можно сравнить силу войска и силу одного воина, пусть даже прославленного подвигами героя, подобного богам. А старики по-прежнему мечтали о возрождении силы ордена. И им казалось, что появился достойный наследник, который сумел произвести на них, опытных, хорошее впечатление. А Гунналуг очень старался это впечатление произвести.

Тогда он, по происхождению своему знатный и богатый младший ярл могущественного шведского Дома, от всего отказался, чтобы стать колдуном, и даже связи с родственниками длительное время не поддерживал. Он шел к своей цели, он шел к неограниченной власти, которую не мог получить по своему рождению, но о которой мечтал. И в молодости, когда хотелось иметь все и сразу, ему слишком трудно давалась колдовская наука как раз из-за нетерпения. Но приходилось изучать все самые простейшие дисциплины, которые, как считал Гунналуг, скорее всего, никогда не понадобятся ему в жизни. Это было мучительно, это было совсем не интересно, но учитель терпеливо втолковывал молодому ярлу, что, не постигнув основ, нельзя понять главное, а без главного сильного колдуна не бывает.

И все же Гунналуг сумел тогда себя победить, сумел заставить себя ради собственного будущего. И это открыло перед ним новые горизонты. А с открытием перспектив и интерес к учебе проявился с новой силой. Тем не менее, не имея достаточных опыта и знаний, молодой колдун всегда стремился сделать больше, чем умел. Учитель это не одобрял, и Гунналуг иногда действительную работу заменял эффектным впечатлением. И тогда еще понял твердо, что большинство людей интересует как раз не конечный результат, а впечатление, которое они получают даже от результата второстепенного. Так уж устроен человек. Произведя впечатление, ученик колдуна добился согласия на инициацию. Ночью была убита семья рыбаков, у которых похитили ребенка для принесения священной жертвы, потому что без крови невинного младенца инициация в члены ордена темнолицых колдунов состояться не могла. Эту кровь пили три колдуна и ученик. Чашей служил человеческий череп. И только после этого Гунналуг стал полноправным членом ордена. Именно из-за этого обряда орден когда-то изгнали из священной земли Туле. Но слухи об обряде ходили по земле, искаженные, усиленные, и Гунналуг на протяжении многих лет часто встречался с мнением, что он питается кровью младенцев, хотя попробовал ее на вкус только однажды, во время инициации. Но, даже став полноправным членом ордена и продолжая одновременно процесс обучения, он по-прежнему любил производить впечатление.

Простейший фокус с изменением положения ограниченного пространства был по большому счету даже и не настоящим серьезным колдовством, а именно фокусом, игрушкой, которую Гунналуг научился делать еще молодым. Сначала ему, помнится, нравилось лежать на потолке. Потом это надоело, и он стал вращать в пространстве помещение. Это было легко и не требовало значительных усилий, хотя с возрастом колдун стал прибегать к фокусам реже. Но он видел, какое впечатление фокус произвел на ярла Торольфа Одноглазого. И, хотя тот уже наблюдал воочию серьезное и недоступное для большинства колдунов темпоральное действие, когда из жизни команд трех драккаров были выброшены двое суток, не потерял способности поражаться мелочам. Там впечатление тоже, конечно, было, но оценка у мелкого фокуса оказалась более высокой. Опять сработала любовь людей к эффектам. Однако для более серьезного действия Гунналуг сил практически не имел. Тем более силы должны были ему понадобиться вскоре для военных действий. И потому прибегал к впечатляющему фокусу.

Гунналуг рассчитывал, что и на Китобоя он произведет впечатление не менее мощное. И даже решил усилить эффект, и мыслью опять сдвинул пространство, положив свою каморку почти набок, оставаясь одновременно в вертикальном положении в отношении самой каморки. И даже треножник со светильником при этом не шелохнулся, и пламя поднималось строго вверх относительно стен, но совсем не относительно самого драккара, и даже капли масла из светильника не вытекло, хотя, если смотреть за полог из драккара, светильник стоял почти на боку или, как думалось, висел в воздухе.

* * *

Торстейн Китобой поднялся на наклоненный борт драккара без всякого желания. Ему не слишком хотелось общаться с колдуном, чье имя никогда не сопровождалось в народе хвалебными эпитетами. Более того, сопровождающий Китобоя кормчий Красный Нильс, едва показав пальцем, где искать Гунналуга, тут же сам торопливо спрыгнул с борта, словно боялся, что колдун его заметит. Это еще раз показало Торстейну, что он идет вовсе не на безопасный разговор. Но отказываться – это значило бы показать свой страх. А что может быть позорнее для мужчины-воина! Конечно, страх, бывает, сковывает своими цепями даже самого отважного. Но побороть его и поступить так, как ты должен поступить, – это и есть мужество. Однако страх – это то, что не видят посторонние. Посторонние видят и оценивают только поступки. И Торстейн готов был к поступку, а потому взял себя в руки, победил страх и уверенно, чуть не торопливо, чтобы не раздумать, двинулся по неудобному пространству прямиком к корме.

Обычная для всех драккаров каморка под кормой была занавешена куском парусины, но парусина висела совсем не так, как должна была бы висеть. Вернее, она даже не висела, а вытягивалась в сторону, как не должна была вытягиваться. Торстейн настороженно остановился уже перед этим пологом, не понимая, что происходит.

– Заходи, Китобой… – раздался из-за полога вибрирующий голос со многими трещинками, словно бы и не громкий, но властный, приказывающий, чуть-чуть прикаркивающий.

Колдун почувствовал приближение Торстейна, и при встрече с такой прозорливостью все, казалось, внутри у Китобоя затрепетало от прикосновения к этому, как ему подумалось, нечеловеческому. Именно нечеловеческому, потому что Торстейн считал недоступным для человека влиять на другого человека иначе, нежели физической или моральной силой, и все остальные виды влияния относил к нечеловеческим.

Он тронул рукой полог с осторожностью, не понимая, в какую сторону тот должен сдвигаться, и замер в недоумении. Если драккар был наклонен в одну сторону, то полог был наклонен в другую, но сам своего наклона, кажется, и не чувствовал, хотя был легким и податливым и даже слегка колыхался под порывистым ветром. Но наиболее странное было в том, что сама каморка и все, находящееся в ней, в том числе и колдун, было наклонено еще больше и находилось практически на боку, не ощущая, кажется, этого. Ни один предмет не мог в этом положении держаться на своем месте, и, тем не менее, все предметы и сам колдун держались и не испытывали от своего положения неудобства, словно не замечая его.

– Я же говорю, заходи… – снова позвал Гунналуг, теперь уже более требовательно и властно, так что отказаться после момента, когда полог был отодвинут, показалось невозможным и опасным.

Торстейн глянул, куда ему ступить. Место, чтобы поставить ногу, было, он поставил, но поставил, как оказалось, не на наклонную поверхность, а на совершенно плоскую, которой здесь не было. Глянул еще раз и увидел, что часть его ноги, которая еще находится вне каморки, нормальная, а та часть, что ушла за порог, была странно изогнута, будто бы нога была сильно, почти катастрофически, до дикого уродства искривлена. Тем не менее боли он не почувствовал, как должен был бы почувствовать при переломе кости. Какое-то мгновение Китобой думал, но, подняв глаза, поймал насмешливый и слегка испытующий взгляд колдуна, и тогда решился, стремительно шагнул за порог и оказался вдруг на ровной поверхности, с которой падать было совершенно некуда. Полог за его спиной опустился вполне естественным образом, как он и должен был бы опускаться в реальных условиях человеческой, а не колдовской жизни.

Торстейн наклоном головы поздоровался.

– Ты, Китобой, достойно выдержал испытание. Пожалуй, с тобой стоит иметь дело… – сказал Гунналуг слегка разочарованно, потому что ожидал испуга, которого не последовало. – Садись сюда, на эту шкуру, и расскажи, чем так обижает вас ярл Ингьяльд.

– Мы не слишком охотно даем себя в обиду, – возразил Торстейн. – А ярл желает, чтобы мы отдавали ему десятую часть своей добычи с рыбной ловли и охоты. Но мы всегда были вольными бондами и не желаем этого делать. И потому предпочли ту же десятую часть отдавать наемным берсеркам, взявшимся нас защищать. Этим мы показали, что не жадные люди и воюем не за часть добычи, а за принцип. И он для нас важен. Это принцип нашей свободы, доставшейся нам от наших предков.

– С этим все ясно, хотя принципы можно было бы отстоять и в суде лагмана. Ингьяльд не посмел бы выступить против приговора лагмана. Я так думаю. А как получилось, что Ингьяльд захватил лучший фьорд на берегу? Куда вы смотрели?