Текст книги "Ядовитый полигон"

Автор книги: Сергей Самаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

* * *

Я вышел уже знакомой дорогой – вернее, не вышел, а выбежал, заставляя бежать и пленника, хотя ноги у него передвигались с трудом. И снова, как в первый раз, прильнул к биноклю уже после того, как вышел из зоны видимости видеокамер. Правда, перед этим положил пленника на землю и даже поставил на него ногу, чтобы избежать неприятных эксцессов в момент, когда я буду закрывать глаза окулярами. Сам я таким моментом воспользовался бы в любой ситуации. Руки связаны, зато ноги свободные. А удар или тяжелым носком башмака или, еще лучше, с разворота каблуком в позвоночник или по затылку любого заставит на какое-то время потерять способность к сопротивлению. За это время можно успеть освободиться.

Но мой предполагаемый противник, к сопротивлению которого я мысленно готовился, к своему счастью, активности не проявлял, уже убедившись, что одержать надо мной победу не в его силах. Из этого я сделал вывод о том, что парень морально подавлен. Он встретил внешне неприметного человека, победившего, казалось бы, стальную силу майора. Сама собой возникала мысль, что этот же человек может победить и самого Пехлевана. Похоже, что в глазах пленника я начал приобретать определенный авторитет. Это мне, возможно, пригодится, потому что я не собирался выполнять приказ о ликвидации лжеомоновца. Если уж судьба заставила меня принять чужие правила игры и стать ликвидатором, это вовсе не значит, что я подписался быть палачом. Тем более что я рассчитывал из ликвидаторов, так и не приступив к выполнению своих новых обязанностей, возвратиться в спецназ ГРУ, потому что чувствовал: именно там мое место и именно там я могу быть наиболее полезен.

Осмотр окрестностей снова ничего не дал, кроме того, что убедил меня в отсутствии биологических объектов в пространстве, которое мне предстояло преодолеть. Ведь тепло выделяют только биологические объекты, причем все выделяют тепло разного уровня излучения. Но и здесь много тонкостей, которые следует знать. Например, собака в бинокле, казалось бы, должна светиться намного сильнее человека, потому что температура тела у нее в среднем выше человеческой на два с половиной-три градуса. Однако у собаки свечение становится сильным только тогда, когда она повернется к наблюдателю мордой. Именно морда будет показывать наличие сильного тепла. А все потому, что тело собаки прикрыто шерстью, скрадывающей тепло, а сама собака потеет не кожей, как человек, а языком. Есть и другие нюансы, которые должен знать наблюдатель, вооруженный тепловизором. Я проходил специальный двухнедельный курс обучения и потому о возможностях тепловизора знал, наверное, больше, чем его обладатель подполковник Лагун.

Хотя, говоря честно, я вовсе не был уверен в том, что подполковник Лагун знает и чего подполковник Лагун не знает. Сначала мне казалось, что он меня привлечет для организации обороны базы, чтобы я все выставил и выверил. Но он моего мнения даже не спросил и начал действовать сам. Лагун умел оставаться непонятным. Честно говоря, с такими людьми трудно общаться и работать. Но приходится привыкать, потому что в отряд Александра Игоревича я пришел не по собственной воле…

Однако пора было двигаться дальше.

–  Подъем, молодой человек. Проснись, завтрак проспишь, – дал я пленнику легкого пинка под ребра. Не так, чтобы было больно, но намекая на то, что больно я сделать не постесняюсь.

За время моего осмотра местности пленник, как оказалось, сумел все же перевести дыхание и уже не хрипел, как на бегу. Но я решил еще подогнать его:

–  Двинули дальше. Вперед! Тебя Пехлеван заждался…

Глава четвертая

Честно говоря, я не ожидал, что на мои простые слова последует такая реакция. Я бы вообще назвал эту реакцию отчаянием. Пленник просто сел на землю и процедил сквозь упрямо сжатые губы:

–  Стреляй здесь. Я дальше не пойду.

Тон его был весьма категоричен – настолько категоричен, что я даже не понял, что случилось. Стрелять я не собирался, но, если уж пленник сам попросил, я решил продемонстрировать, что хорошему человеку отказать не могу. Взял в правую руку пистолет-пулемет и передернул затвор, показывая, что стрелять готов. Но это оружие, видимо, пленнику знакомо не было, он не понял, что я за движение сделал, потому что у всех обычных видов оружия затвор располагается не так [11]11
  У пистолета-пулемета «ПП-2000» затвор располагается сверху над стволом и впереди ствольной коробки, внешне напоминает рычаг и взводится движением вправо или влево.
  


[Закрыть], и никак не отреагировал на мои приготовления. А я продемонстрировал готовность к расстрелу. Глушитель уже был навинчен на ствол. Бронежилета на пленнике уже не было, но разгрузку, раньше надетую поверх броника, а сейчас висящую, как тряпка, ему оставили. И я просто выстрелил одиночным в торчащий клапан кармана разгрузки, оторвав его. Пленник задрожал мелкой нервной дрожью. Это, наверное, была не трусость, а просто нервная реакция. Но и она уже выбила его из колеи.

–  Вставай, чтобы мне не пришлось тебя пинками гнать, – сказал я. – И двигай…

Он послушно встал и даже пошел сам, сделав первый шаг очень быстро, чтобы избежать толчка стволом под ребра. Как все нормальные люди, пленник предпочел не испытывать боль, если ее можно было избежать.

–  Бегом! – прикрикнул я таким тоном, каким обычно угрожают смертью. – Когда нужно будет остановиться, я скажу.

Он побежал, а я чуть отстал, подгоняя его словами. Мне в таком темпе бежать было просто неудобно, я привык к более скоростному способу передвижения, но приходилось подстраиваться, потому что заставить человека что-то делать можно только в том случае, если он в состоянии это выполнить. А бежать быстрее для пленника было, как я понимал, то же самое, что летать. Попытаться можно, но результата не будет. И я нервы ни себе, ни ему портить не стал.

Приказ остановиться я дал тогда, когда у него уже ноги стали цепляться одна за другую. Но вовсе не потому, что пожалел пленника. Просто мы уже вышли на рубеж следующего просмотра дороги. Отсюда, кстати, и здания фермы были видны. Именно с этой точки я в первый раз и увидел своего нынешнего узника, сиявшего теплотой своего тела в окулярах моего бинокля. Осмотр показал, что поблизости никого нет, но никого не было уже и на ферме. Значит, Пехлеван, обнаружив пропажу часового, увел куда-то свой отряд. Может быть, местных жителей распустил по домам, а остальных отправил в горы? Это возможный вариант, хотя мне лично Пехлеван казался более решительным командиром, и я предполагал, что он постарается всячески обострить ситуацию.

–  Ну что, молодой человек, куда твой Пехлеван сбежал? Знаешь?

Пленник что-то промычал. Мне показалось, что он матерился, не открывая рта, и оттого его мычание напоминало не мычание коровы, а легкое рычание собаки, лежащей перед хозяином с костью в зубах. Поэтому я, чувствуя себя хозяином положения, все же был настороже, когда отворачивался или поднимал к глазам бинокль. Это была выработанная и за время службы плотно укоренившаяся привычка.

Как оказалось, вырабатывал я эту привычку не зря. Опустить бинокль, одновременно обернуться и сделать шаг в сторону я успел вовремя. Пленник уже стоял на коленях и из этого положения пытался нанести мне удар ножом. Нож был небольшой, с широким и острым лезвием, сверкнувшим под звездами. Будь лезвие длиннее или сумей парень подняться раньше, он мог бы меня достать. Однако у него ушло слишком много времени на то, чтобы разрезать веревку. Он попытался это сделать, наверное, сразу, как я в первый раз поднял бинокль. А поднимал я его трижды. В три захода с веревкой он справился. Но совершить прыжок, одновременно нанеся удар, пленник не сумел. Скакать на коленях вообще-то с непривычки трудно. Он промахнулся и упал, заработал удар каблуком по затылку, а потом моя ступня с силой припечатала его кисть, после чего отобрать у него нож было нетрудно. Чуть труднее было связать концы веревки, чтобы восстановить статус-кво, но я и с этим справился.

Парень оправился на удивление быстро. Я сел на ближайший камень и ждал, когда он совсем оклемается, рассматривая тем временем при свете звезд нож. Откуда он взялся, предположить было нетрудно. Я сам обыскивал пленника еще в самом начале. У него ножа с собой не было. С кем он общался? Только с подполковником Лагуном и майором Полтора Коляном. Нож дал кто-то из них, но знали об этом, скорее всего, оба. Спрятать нож можно было только в рукаве. Но я, когда Полтора Коляна вывел пленника на крыльцо, осматривал веревки и прощупывал руки. Тогда ножа не было. Значит, он «пришел» в рукав, когда я на минуту оставил их двоих на крыльце, чтобы сказать пару слов Александру Игоревичу. Таким образом, можно допустить, что Лагун здесь ни при чем, а вся инициатива исходила от майора. Стоило понять и разобраться, из каких побуждений Полтора Коляна решил сделать мне такую гадость. В отместку за поражение в борьбе руками? Это очень сомнительно. Не выглядит он таким самолюбивым человеком, которого поражение сильно обидело. Значит, была другая причина. И, скорее всего, именно по этой причине Полтора Коляна хотел пойти в этот рейд вместе со мной. Но что это была за причина, для меня оставалось загадкой. Разгадать ее мне мог помочь пленник, который только-только пришел в себя. Каблук у меня все же не самый мягкий…

* * *

–  Как тебя, дурака, зовут-то? – спросил я.

–  Илдар, – неохотно согласился он с почетным званием, которым я его наградил.

–  И зачем же ты себе жизнь, Илдар, осложняешь? – я не спросил, а просто посетовал на его глупость. – Ты узнал меня?

–  Что ж не узнать? Узнал. Ты тот спецназовец, который ювелира грохнул.

–  Тот самый, кого ты и твой Пехлеван обманули…

–  Не обманули, а перехитрили. Военная хитрость не считается обманом.

–  Но подлостью быть может, – подытожил я. – Где сейчас Пехлеван?

–  Откуда я знаю…

–  Не знаешь?… Пусть так. Но ты-то сам куда пойти собирался? Хотел зарезать меня и пойти. Вот я и спрашиваю, куда?

–  В село. У меня там дом, мать, отец, жена, сын…

–  Значит, ты на ферму идти уже передумал?

–  Что мне там делать!

–  А что ты там раньше делал?

–  Ты не знаешь Пехлевана. Назад он уже не примет. Скажет, что я оставил его без охраны, а он мне свою жизнь доверил. Я же оказался слаб и не смог защитить его. Он не примет меня. Убивать, может быть, и не станет, он не кровожадный, но не простит. А если узнает, что за мной приходил ты, – не простит тем более. Тогда наверняка убьет. Он будет подозревать, что я тебе что-то рассказал. Пехлеван настоящий мужчина и не терпит предательства.

–  А ты разве его предал? – удивился я.

–  Нет, но… Он посчитает, что предал.

–  Значит, он будет не прав, а ты будешь невинной жертвой. Так?

Я неторопливо подводил Илдара к нужному мне выводу, но сделать его он должен был сам, хотя и по моей настойчивой подсказке. Может быть, со связанными руками ему хуже думалось, и потому он не спешил с выводами. А мне затягивать беседу не хотелось. Я искал вариант, могущий вывести меня на Пехлевана, но пока его не видел.

–  Почему так? – не понял он, с некоторым трудом воспринимая русские формулировки, хотя русским языком вроде бы владел вполне прилично и говорил с незначительным акцентом.

–  Потому что убийство невиновного возлагает на убийцу вину. Или ты со мной не согласен?

–  Я виноват, что ты меня захватил. Я был плохим часовым, – справедливо признал он.

Хорошо, когда человек настолько самокритичен. Такие люди не всегда бывают упрямы. Они иногда и вдумчивыми бывают. Плохо, когда человек не понимает других важных вещей. Мне предстояло это ему объяснить. Причем объяснять следовало не простыми словами, а на примерах, доступных горцу.

–  И в этом виноват тоже Пехлеван.

Моя категоричность действовала на пленника, я видел это. Я никогда не занимался гипнозом, но наблюдал за сеансами, которые проводили профессионалы, и старался повторять те же нотки в голосе.

–  Как так?

–  Я, когда был командиром взвода, никогда не посылал на ответственный пост молодого солдата. Просто потому, что солдата необходимо прежде подготовить, а потом ставить ему серьезную задачу. Пехлеван не подготовил тебя как следует, но выставил на пост. Значит, сам Пехлеван как твой командир и виноват. Но и это не главное.

Он не задал по поводу моего утверждения никакого вопроса, и уже по одному этому я понял, что сильно озадачил парня. Но я хотел озадачить его еще сильнее и потому продолжил:

–  Главное в том, что, даже если бы Пехлеван постарался подготовить тебя, толку в любом случае было бы мало. Он, во-первых, сам слишком плохо подготовлен и ничему научить не может.

–  Он был знаменитым борцом, поэтому его и зовут Пехлеван! – Авторитет Нажмутдинова все еще висел над Илдаром театральной люстрой, готовой свалиться в зал, и от этого он чувствовал себя неуютно при любой критике в адрес своего командира.

–  А он что, должен был тебя борьбе учить? Или военному делу? Это совершенно разные вещи. Если бы он тебя учил борьбе и выпустил потом на ковер, все было бы ничего. Но как можно научить тому, чего сам не знаешь? Он не должен был выставлять тебя против профессионала. Ты ни при каких условиях не смог бы противостоять мне, даже если бы нашел меня на своем пути связанного, как ты сейчас. Ну разве что у меня и ноги были бы связаны, может быть, ты какое-то время еще сумел бы сопротивляться…

–  Почему? – не согласился пленник. – Я тоже не самый плохой воин.

–  В любом случае ты не профессионал. Последнему может противостоять только профессионал. Спецназовцу ГРУ ни ты, ни Пехлеван ничего противопоставить не сможете. Даже в «рукопашке».

Илдар заинтересовался, хотя в его голосе отчетливо слышалось недоверие.

–  Ты смог бы победить Пехлевана в схватке один на один?

–  Я просто сделал бы его инвалидом. Меньше, чем за минуту.

Я не шутил и не хвастался понапрасну. Я знаю силу своих пальцев, как ее не знает никто другой. И пусть кисть у Шахмардана Саламовича тоже сильная, она выдержит, но другие мышцы силу моих пальцев выдержать не смогут. Тем более горло, до которого я всегда могу добраться за счет своей быстроты. Все же я намного моложе и легче килограммов на тридцать. И я тренирован. Пусть моему пленнику в это не верится, при необходимости я смогу доказать свою правоту.

Но Илдар, хотя и видел, как мы состязались час назад с майором, мне не поверил и усмехнулся. Это он зря.

–  И тебя, может быть, этим спасу, – сказал я.

–  Это как?

–  Захочет Пехлеван тебя убить, а ты ему скажешь, что я тебя прислал, чтобы вызвать его на схватку. Один на один. Ты же говоришь, что он мужчина достойный. Если достойный, то согласится. Но это ты придержи на крайний случай. Может, обойдется и так, а я еще успею кое-какие дела сделать. Мне к обстановке присмотреться нужно. Пока не все могу понять. Хотя ты, наверное, можешь мне помочь и кое-что подсказать.

–  Извини, Самовар, я тебя не понял. Ты что, раздумал меня расстреливать? – Илдар, кажется, был сильно удивлен. Он все, о чем мы сейчас говорили, похоже, воспринимал как какие-то гипотетические рассуждения.

–  Какой дурак тебе сказал, что я собирался тебя расстрелять?

–  Подполковник говорил. Сказал, ты отомстить хочешь. И майор говорил.

–  А зачем майор тебе нож дал? – прозвучал мой естественный вопрос.

–  Ногти чистить, – съехидничал пленник.

Меня обрадовало то, что он не сказал, будто майор не давал ему ножа. И ответ его выглядел непроизвольным – по крайней мере, не настолько хитроумным, чтобы подумать, будто он умышленно натравливает меня на майора.

–  Ладно, оставим этот вопрос, как говорится, «на потом». Так ты сам из этих мест, из села за фермой?

–  Из этих, – согласился Илдар.

По тону его голоса я начал догадываться, что мой пленник начал приходить в себя и окончательно осознал, что я не намерен его расстреливать. От этого он стал смелее и наглее.

–  А Пехлеван?

–  Из нашего района, но из другого села. Он, правда, молодым уехал. В Махачкале жил. Потом вернулся. Детей тренировал, когда сам выступать перестал. В сельской спортшколе.

–  Ты тоже у него тренировался?

–  Нет, у нас в селе своя спортшкола есть. Там мой отец тренирует. Он когда-то и Пехлевана тренировал, когда тот молодым был. Но у Пехлевана опыта много. Отец говорил, что он стал хорошим тренером. Все его ученики за него горой стоят. Все за ним пойти готовы, если позовет. Даже те, кто не воевал и воевать не хотел. Все пойдут, как из нашего села многие пошли, только он позвал. Ученики моего отца, и я с ними.

–  Тем хуже для них, – сказал я. – Но ты, кажется, уже не хочешь к нему идти. Ты же сам мне сказал, чтобы я тебя расстрелял. Так было дело?

–  Мне стыдно. Я Пехлевана подвел.

–  Я тебе еще раз говорю, что ты его подвел только потому, что он – плохой командир. Не научил своих бойцов.

–  Сегодня днем эти бойцы заставили отступить отряд подполковника. Несколько человек убили, нескольких ранили. Ничего не умеющие бойцы… – Илдар откровенно радовался.

–  Да. Двоих убили, двоих ранили. Легко ранили. Но подполковник тоже плохой командир. Мне кажется, он потому и вытащил меня из СИЗО, что ему в отряде нужен человек, который умеет воевать. А иначе я и сейчас бы по милости твоего Пехлевана оставался в камере. И по твоей милости тоже… Вообще-то я мог бы и без Лагуна убежать. Но когда организация побега идет снаружи, получается лучше. Однако дело не в этом. Дело в том, что Пехлеван не научил тебя, а я обучен. И ты просто не мог мне противостоять. За что я тебя прощаю. С любым моим солдатом такой номер не прошел бы. А с тобой прошел.

Я отвлек его в сторону, расслабляя, а потом снова, причем резко, усиливая давление и силой голоса, и интонацией, вернулся к прежнему разговору. Беседа в таком тоне чем-то сродни рукопашной схватке. Там тоже требуется отвлечь противника, а потом нанести удар или хотя бы озадачить его перед нанесением основного удара. Кто не привык к тому, что перебивают темп и логику, хоть в схватке, хоть в разговоре, теряет нить в оценке ситуации. А тот, кто эту нить держит в руках, и владеет положением, и имеет возможность повернуть его так, как ему надо.

–  Так ты идешь к Пехлевану?

–  Я же сказал, что пойду домой. Когда все успокоится, забудется, пойду к Пехлевану, если позовет. Не позовет – могу и дома жить. Мне по горам бегать уже надоело.

–  Хорошо. Тогда скажи мне, как найти Пехлевана.

–  Я не предатель.

–  О предательстве речь не идет. Речь сейчас может идти только о том, чтобы ты передал Пехлевану мое желание с ним встретиться. А если он просто встретиться не желает, я могу его и на бой вызвать. Кулаки у него раза в два потяжелее моих будут. Не думаю, что он испугается. Ты же говоришь, что он настоящий мужчина.

–  Он вообще ничего не боится. – Илдар, кажется, даже гордился своим командиром.

–  Одного он точно боится. Это я знаю.

–  Чего?

–  Он боится деньги потерять. Или драгоценности, которые вы украли. Много он тебе заплатил за работу?

Илдар откровенно растерялся. Я даже подумал, что Пехлеван вообще ничего не заплатил своим сообщникам. Оказалось, что я ошибся, и очень крупно.

–  Ты что, не знаешь?

–  А что я должен знать?

–  В сейфе, который мы из дома вывезли… Там всего двенадцать тысяч рублей было.

Я даже хохотнул от удовольствия. Причем хохотнул вполне искренне.

–  Какой наивняк! Крупно же вас Пехлеван надул.

–  Как так? – не понял Илдар.

–  Если бы в сейфе ничего не было, Шахмардан Саламович не стал бы писать мне письмо в Интернете с обещанием держать мою долю до освобождения. Он пообещал, если ты не знаешь, оплатить мои услуги долей из награбленного. И вообще, действия обманутого, поддавшегося на военную хитрость противника человека трудно назвать услугой. Но он показал свое благородство и написал в Интернете, что готов со мной поделиться. Я ему верю и хочу потребовать свою долю. Мужчина дал слово, значит, должен за него отвечать.

Теперь хохотнул Илдар.

–  Он может тебе и пятьдесят процентов выплатить. Если хорошо попросишь, Пехлеван может даже на сто процентов согласиться. С двенадцати тысяч. Шесть тысяч рублей тебя устроит? Или все двенадцать хочешь? Тогда проси, требуй…

Честно говоря, от такого поворота слегка растерялся уже я – хотя, разумеется, и не собирался получить с главаря какую-то долю. Более того, намеревался забрать у Пехлевана все и вернуть если уж не владельцу, то хотя бы его наследникам. Жена убитого, как я слышал, вместе с детьми уехала за границу, а в доме и на хозяйстве, которое состоит из нескольких ювелирных магазинов, распоряжается брат убитого. Ему бы и вернул…

* * *

Долго молчать – значило бы показать Илдару свою растерянность. А этого делать было нельзя ни в коем случае. Поэтому я снова хохотнул, чувствуя, что это получилось наигранно.

–  Надул… Он всех надул… Я не думал, что он такой хитрый… А зачем, скажи, Пехлеван выкрал продавщицу из магазина?

–  Хотел у нее узнать, где ювелир хранил драгоценности. Она была доверенным лицом хозяина, без него всем в магазине распоряжалась. Но она ничего не сказала. Даже удивилась, когда узнала, что сейф пуст.

–  А на какую сумму там должно было быть драгоценностей?

Илдар, кажется, понимающе улыбнулся. Впрочем, понимание при свете звезд уловить трудно. И я мог принять за него даже кривую усмешку циничного человека. Хотя мне он циничным совсем не показался.

–  По оптовой цене ювелир заплатил шестьдесят шесть миллионов рублей. С чем-то там… По розничной цене это в два раза больше. Если продавать с рук, миллионов на семьдесят пять могло потянуть. Так Пехлеван говорил.

–  Сколько он тебе обещал?

–  Он хотел забрать себе четверть, остальное распределить между всеми.

–  А он жадный, – сказал я с усмешкой. – Даже пираты делили по-другому. Там главарь получал десять процентов, остальное делилось между остальными. Это старый закон пиратского братства.

–  Пехлеван не пират. Он много на мечеть жертвует. И вдовам помогает. И бедным. Его и любят за то, что он не жадный.

–  Он помогает за ваш счет, – подвел я итог. – Ладно. Жена ювелира уехала. Она могла знать?

–  Могла, – согласился Илдар. – Но никто не знает, куда она уехала. Прячется… А если прячется, значит, что-то знает. Пехлеван пробует узнать, куда она могла уехать.

–  За границу, – просто сказал я.

–  Слишком просто.

Илдар размышлял вполне здраво. Видимо, полученные удары не сильно отразились на его умственных способностях. Я уже много раз обращал внимание на то, что горцы, хотя малообразованны и не отягчены интеллектом, все же могут размышлять весьма разумно и просчитывать варианты тогда, когда этого от них не ждешь. Видимо, здесь сказывается природная хитрость.

–  Это официальная версия. Мне так следователь сказал.

–  Кто сейчас верит официальным версиям? – усмехнулся Илдар. – Верить им – то же самое, что верить официальным результатам выборов. Что выгодно сказать, то в официальной версии и излагают. Пехлеван считает, что, пока следствие не закончено и дело не закрыто, никто жену ювелира за границу не выпустит. Она же свидетель. А сейчас у вашей власти есть право прятать свидетелей.

–  Да, в этом твой Пехлеван прав. Мне устраивали очную ставку с ней, хотя смысла в этом я не видел. Я и саму жену ювелира до очной ставки не видел. Но она утверждает, что узнала меня. Вопила и волосы на себе рвала. Пыталась мне нос то ли оцарапать, то ли откусить, я не понял. Не знаю только, где она могла меня видеть… Темно же было. В комнатах, где стреляли, ни ее, ни детей не было. Из окна в темноте? Так мы в дополнение столько дыма напустили, что прицел собственного автомата не увидишь. Я так следователю и объяснил, но он это даже записывать не стал.

–  И за это ты его пристрелил?

–  Ошибаешься, молодой человек. Я в следователя не стрелял. Я во время побега вообще никого не убивал. За меня всех, кого следовало убить, убили. Боялись, что я передумаю.

–  Рассказывай… Подполковник сам сказал, что ты и следователя, и трех вертухаев «положил». А потом к нему приехал.

Это было для меня не самой приятной новостью. Оказывается, в деле присутствует некий подполковник. Речь могла идти только о Лагуне, поскольку между мной и пленником больше никаких офицеров в данном звании не пробегало. Только сам Пехлеван представился мне подполковником полиции. Но сейчас речь явно шла не о нем. Пехлеван вообще не должен был даже знать о том, что происходило в «Рейндж Ровере» старшего следователя Ласкина. А если бы и узнал каким-то невероятным образом, то уж никак не стал бы рассказывать об этом простому бандиту из своего отряда.

Сразу несколько фактов связались у меня в голове и образовали одну логическую цепочку, причем, как мне показалось, настолько крепкую, что на ней можно было без риска слона водить. Выходило, что Лагун каким-то образом оказывался связан этой самой цепочкой с Пехлеваном. И не только сам подполковник, но и, возможно, весь его отряд. По крайней мере, одним из крупных звеньев цепочки виделся мне майор Полтора Коляна. Это он сунул пленнику нож в рукав, чтобы избавиться от меня. Знал об этом Лагун или не знал, по большому счету значения не имело.

Тем не менее, сомнений в том, что майор и подполковник были заодно друг с другом и, скорее всего, связаны какими-то интересами с Пехлеваном, у меня уже не возникало. Но я не понимал, что за цели преследовал подполковник, чего он хотел добиться, снова отправляя меня на ферму вместе с пленником и предлагая его застрелить. Прояснить ситуацию мог только мой пленник. Вопрос был только в том, как заставить его это сделать. Мысль у меня все же промелькнула, но пока она была далека от своего воплощения. Тем не менее я отчетливо осознал, что без помощи извне мне будет обойтись намного труднее – точно так же, как самостоятельно выбраться из СИЗО было крайне сложно. Эту помощь следует попытаться найти, хотя обойтись без нее, если поиск не увенчается успехом, тоже можно. Но этот путь менее рациональный…