Текст книги "Зомбированный город"

Автор книги: Сергей Самаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава шестая

В эту ночь Игорь Илларионович долго не мог уснуть, хотя никогда не страдал бессонницей. Он вспомнил, какое беспокойство вдруг испытал, когда вошел в квартиру. Что это было? Предчувствие? Уловил торсионные поля? Почему тогда не мог их уловить у подъезда, в котором был убит артист Игорь Владимирович? Или здесь все касалось его напрямую, потому и почувствовал. И вообще, человеческий организм еще настолько мало изучен, что невозможно что-то утверждать о нем безапелляционно.

От этих мыслей профессора оторвал телефонный звонок начальника первого отдела Казионова. Может быть, появились какие-то новости?

– Слушаю, Артур Владимирович, – негромко сказал профессор в трубку.

– Не спите, Игорь Илларионович? Не разбудил?

– Лег уже, да уснуть не получается. Что-то случилось?

– Есть вопрос. Что за тип такой – Борис.

– Друг дочери. На него что-то имеется?

– Досье. Отец умер шесть лет назад. Рак. Мать после смерти отца эмигрировала в Израиль. У нас она была подполковником милиции. В Израиле якобы служила в полиции. Это по ее словам. Мы проверяли. Не служила она там. По всем возможным спискам проверяли. Может быть, служила в службе безопасности или в «Моссаде». Два года назад вернулась в Россию. Живет с сыном. Компромата на нее у нас нет. Теперь насчет экспертизы ключей. Проверили под электронным микроскопом. Нашли остатки церковного воска. Знаете, чем церковный воск отличается от пчелиного?

– Нет. Не знаю. Не сталкивался с этим.

– В церковном воске значительная доза парафина. Эксперт предположил, что некто купил много церковных свечей, расплавил их, удалил фитили и сделал слепки ключей. Слепки передал кому-то для изготовления точных копий.

– Я понял. Про моих якутов информации нет?

– Утром пойдут опрашивать жильцов подъезда. Того и этого. К кому приходили похожие люди. Сейчас уже поздно. Но не это главное. Я почему звоню в ночь. На ключах обнаружены отпечатки пальцев Бориса. Опера вчера негласно и аккуратно сняли отпечатки с бокала, из которого Борис чай пил. Имели возможность сравнить. Поинтересуйтесь у дочери, мог Борис держать ключи в руках? Еще на них отпечатки посторонних людей. По картотеке ФСБ и МВД эти отпечатки не проходят. Вот. Теперь у меня все.

– Спасибо, Артур Владимирович. Держите меня в курсе всех событий.

– Обо всем, что мне доложат, обязательно передам.

Профессор убрал мобильник и задумался.

В дверь словно мышка поскребла. Так обычно стучит Алина, когда не уверена, спит отец или бодрствует.

– Заходи, дочь, заходи. Я не сплю…

– Извини, папа, я знаю, что ты не спишь. Краем уха слышала разговор. Тебе что-то про Бориса сказали?

– Причем второй раз за сутки. Сначала вечером подполковник ФСБ сказал, чтобы я аккуратнее с Борисом общался. Скользкий, говорит, тип и все время не в свои дела нос сует. А сейчас вот позвонил наш начальник первого отдела. У него прямые данные из ФСБ. Ты знаешь, что мать Бориса уезжала в Израиль?

– Знаю. Она же вернулась.

– Вернулась. До отъезда она была у нас подполковником милиции. Сообщила, что в Израиле служила в полиции. Но ФСБ проверяла. В полиции она не служила. Возможно, в службе безопасности или в «Моссаде»…

– Это что такое?

– «Моссад» – самая сильная разведка мира – израильская. Говорят, она даже ЦРУ контролирует. В принципе, ничего удивительного, потому что евреи разбросаны по всему миру, и шпион «Моссада» везде может быть принят за своего человека. Еще император франков Карл Великий создавал свою разведку из евреев. Так вот, в ФСБ подозревают, что мать Бориса служила там. Но разведчики на пенсию не выходят. Если она там служила, значит, и сейчас продолжает служить. Борис мог взять твои ключи, а потом положить их на место?

– Теоретически мог.

– На ключах нашли его отпечатки пальцев. Если он не брал, как могли там оказаться отпечатки? Не обвиняй, вспомни, может, ты давала ему ключи?

– Да. Два дня назад. Ты был на работе. Я что-то готовила. Посылала его в магазин. Давала ключи. Потом… Вечером как-то… Пришли, на лестничной площадке света не было. Я в замочную скважину попасть не могла. Дала ему ключи, он открывал. Ты еще тогда лампочку вворачивал…

– Помню. Ладно. А ты что не спишь? Понятно. Как и я.

– Вопрос, папа. У тебя работа очень серьезная?

– Чрезвычайно серьезная. Оружие нового типа.

– Борис часто о твоей работе спрашивает. Может, как журналист интересуется. Не знаю. Я ничего не говорю.

– Тогда у меня встречный вопрос. Когда он привел ко мне Игоря Владимировича, он сказал, что этот пациент по моему профилю. Это правда. Но откуда Борис мог знать мой профиль работы? Я подумал, ты что-то сказала. Потом сообразил, что ты сказать ничего не могла, потому что сама ничего не знаешь. Я тебя в суть своей работы не посвящал.

– Так что, теперь не пускать Бориса в дом?

Характером Алина была в мать. Та тоже любила кардинальные решения.

– Делай вид, что ничего не произошло. А дальше – разберемся…

Поговорка гласит: «Пришла беда – раскрывай ворота». Насколько верна эта народная мудрость, профессор Страхов вскоре убедился. Утром он доехал до станции метро, там пересел на институтский автобус и благополучно добрался до своей лаборатории. Зашел в кабинет, откуда только что вышла уборщица. И не успел даже посмотреть в компьютере данные на подопытных животных, как к нему, привычно без стука, ураганом ворвался Торсисян.

– Рассказывай! – потребовал Арсен Эмильевич. – Что ты там вчера сумел выкопать?

– Ты о чем?

– Мы ж с тобой вчера говорили… – напомнил Торсисян. – Ты хотел в семью убийцы сходить, поговорить. Поговорил?

– Поговорил.

– И что? Только время не тяни…

Арсена Эмильевича, кажется, раздражала в других людях привычка говорить вдумчиво и не бросаться словами. Он хотел, чтобы все обладали его за край переливающимся темпераментом и поддерживали его тон беседы. И не хотел принимать во внимание то, что для большинства это было невозможно.

– Пограничное состояние… Пока выливается только в форме истерики, но если бы ты не снял «рамку», могло бы быть и хуже.

– Откуда ты знаешь, что я сам «рамку» снимал?

– Когда мы с Борисом подъехали к дому, ты вместе с подполковником Нестеренко выезжал из двора. Я что, слепой?

– Ну вот, а Стас Петрович сказал еще, что ты нас не узнал. В темноте мы, дескать, едем. Не подумал, что у тебя память как у спецназовца, что ты номер запомнить можешь. Я предупреждал!

– Не в этом суть. Ты теперь понимаешь, что «рамка» работает в обе стороны контура, а не направленно, как ты раньше предполагал. Это не локатор, а просто «рамка». И подобные приборы следует делать только в форме локатора. Иначе сам оператор может получить психическое повреждение.

– «Рамка» работает без оператора. Она облучает пространство и транслирует сигналы через радио, через телевизор или телефон. А напрямую на человека действует только в сам момент передачи программ.

– Это при бытовом использовании. Но использование может быть и военное. Мы делаем приборы не для того, чтобы ФСБ с ними играла.

– При подготовке военных приборов я это учту.

Приборы военного назначения, аналогичные «рамке» по действию, целенаправленно работали через сотовые телефоны и через Интернет. «Рамки» пока делались в испытательном варианте и не передавались на производство на опытный завод, только еще создаваемый при институте. А будут передаваться или нет, это решение примет военная комиссия после завершения и «подгонки» опытного оборудования.

– А как вообще вас приняли? Я подумал, что это бесполезное занятие. Не захочет она с вами общаться. Ее состояние сейчас можно понять.

– Борис меня представил жене убийцы экспертом по психологии, хотя я и не знаю такой официальной должности, и только поэтому она согласилась со мной разговаривать. Но ее уже сейчас, пока не поздно, следует лечить. Я думаю провести с ней пару гипнотических сеансов, чтобы снять пограничное состояние.

– Мы же сняли «рамку».

Игорь Илларионович кисло улыбнулся.

– Это я понимаю. Но как ты думаешь, если человека стукнуть по голове, пусть не лезвием, как этот прапорщик, а обухом топора, ему следует после удара оказывать помощь? Или достаточно того, чтобы не бить снова?

Арсен Эмильевич улыбнулся еще кислее.

– Был бы я такой умный вчера, как моя жена сегодня… – старой одесской поговоркой ответил он и, в обычной своей манере, вскочил со стула, словно с перегретой электрической плиты, и устремился к выходу.

Но профессор остановил его стремительное движение своим вопросом, брошенным в спину, словно булыжник:

– А ты не спрашивал своих заказчиков, по какому принципу они выбирают объекты, которым ставят «рамку»? Меня что-то стал волновать этот вопрос. Ответственность за это лежит и на мне, поскольку я исследую участки мозга, и на тебе, поскольку ты на эти участки воздействуешь.

– Нет. Не спрашивал, – скорее в приемную, чем в кабинет, не оборачиваясь и даже испуганно сказал Торсисян и выскочил за двери, забыв их закрыть. Пришлось Игорю Илларионовичу самому подняться и, вздохнув, закрыть дверь за руководителем соседней лаборатории. Торсисяна не переделаешь.

Но сам Арсен Эмильевич позвонил уже через пять минут.

– Игорь Ларионыч, мне тут пообещали досье дать почитать на твоего друга Бориса. Я тебе сделаю копию, чтобы полюбопытствовал.

Желая «отшить» назойливого коллегу, Страхов сказал:

– Спасибо, Арсен Эмильевич. Я еще вчера с этим досье ознакомился. Не утруждай себя. А мне он вообще-то не друг и даже не сослуживец. Он друг моей дочери, и не больше. А ты на себя досье не запрашивал?

– Думаешь, есть?

– Несомненно. И на тебя, и на меня. И каждый твой контакт с ФСБ там отражен. Для потомков или до смены власти – в стране или в ФСБ.

Это был, грубо говоря, удар ниже пояса. Но Страхов почувствовал удовлетворение от того, что нанес его. Однако Торсисян ответил точно таким же ударом:

– А записи всех твоих домашних разговоров тоже в твое досье заносятся?

Игорь Илларионовичу пришлось проглотить пилюлю. Но все же, что бы Арсен Эмильевич ни говорил, он подал ему хорошую мысль. Следовало только обдумать, как эту мысль воплотить в жизнь.

– Обязательно, коллега. Мои разговоры – в мое досье. И дома, и в кабинете. Твои разговоры, и дома, и в кабинете и, наверное, даже в коридоре, – в твое. Каждому ребенку по конфетке…

Здоровье крысы Цицерона, кажется, стало стабилизироваться. Начала понижаться температура. Причем без всяких антибиотиков. Крысы чем и хороши, что у них мощнейшая иммунная система, которая умеет мобилизовать организм на борьбу с болезнью. Цицерону следовало дать еще несколько дней на поправку после операции до проведения сложного опыта. Опыт основывался на сильно развитом у крыс инстинкте заботы о крысятах и о старых крысах. Старые крысы вообще пользовались почетом и уважением. Некоторым стая даже приносила своеобразную дань пищей. А старики командовали. Управлять крысами ученые уже научились, теперь хотелось проверить умение старой крысы влиять на молодых. Решено было выпустить из клеток в специальный загон десять крыс разного возраста, среди которых будет и Цицерон. Электроды внедрены только в мозг Цицерона. В определенное время в загон перестанут приносить пищу, но Цицерону будет дан сигнал о том, что пища находится в клетках. Не только в единственной клетке Цицерона, но у всех крыс в своих клетках. Сможет ли престарелый Цицерон передать информацию и отправить других крыс по их клеткам? Послушаются они его или нет? Ведь вернуться в клетку после относительной свободы пожелают не все.

Просматривая в компьютере данные о здоровье подопытных животных, Игорь Илларионович одновременно прокручивал в голове вариант проверки квартиры на подслушивающие устройства. В принципе, это дело не самое сложное. Нужно только прийти домой со специальным сканером, который выявит все прослушивающие, активированные и «замороженные» «жучки». Только где этот сканер взять? Возможно, такие и продаются на радиобазарах. Может, выбрать время в выходной день и поискать? А можно и проще поступить…

Желая поступить проще, профессор снял трубку и позвонил Артуру Владимировичу Казионову, начальнику первого отдела. У того телефон был с определителем, и потому Казионов сразу ответил:

– Слушаю вас, Игорь Илларионович.

– Артур Владимирович, относительно вчерашних неприятностей у меня есть мысль.

– Я как раз хотел вам звонить. Мне только вот недавно пришло сообщение по электронной почте. Никаких якутов в вашем подъезде никто вчера не видел, ни к кому такие не приходили. Должно быть, как вы правильно и просчитали, это к вам гости наведывались. А в том, во втором подъезде, действительно живут якуты. Семья. Купили квартиру. Мужчина с женой и двумя дочерьми. Один мужчина, не двое. Но он сам сейчас в отъезде на Украине. И видеть его вчера вы не могли. Родственников эта семья в Москве не имеет, к ним никто не заходит. Непонятно только, что эти азиаты в том подъезде делали. Будем разбираться. Их, кстати, сняла камера внешнего наблюдения, установленная у подъезда. Как и вас с Борисом. Надо бы такую же камеру у вашего подъезда поставить. Но это уже вопрос не ко мне. Однако я сбил вас с мысли?

– Нет. Я помню. Извините, мне по мобильному звонят. Я на минуту только отвлекусь. Это… Это Иосиф Викторович домогается…

Страхов отложил трубку стационарного телефона и со вздохом ответил на звонок по сотовому, понимая, о чем сейчас пойдет речь.

– Иосиф Викторович, я по другому телефону говорю. Я вам через пару минут перезвоню, если не возражаете.

– Да, я звонил, у вас все время занято. Но раз вы на месте, тогда мы сейчас к вам зайдем. Ждите гостей…

Заместитель генерального директора института по научной работе не спрашивал разрешения, чтобы «зайти», он просто ставил профессора в известность. Что было на это ответить?

– Хорошо. Заходите.

Игорь Илларионович отключился от разговора с Лукиным и взял трубку стационарного телефона.

– Артур Владимирович…

– Я слушаю.

– Я что подумал… Как бы я поступил на месте тех, кто вчера ко мне наведывался. Что это не простые грабители, это понятно. Надеюсь, на жестком диске моего домашнего компьютера они мало что найдут. Но найти они что-то желают. И не желают, я думаю, чтобы их нашли. Так вот, я бы на месте грабителей установил в квартире подслушивающие устройства. Есть возможность официально проверить мою квартиру?

– Есть и возможность, и необходимость. Я сам об этом уже думал. Если не будете возражать, мы сегодня вечером приедем к вам с аппаратом и «прозвоним» всю квартиру. Можем даже вас взять, место в машине найдется.

– Хорошо.

– Перед концом рабочего дня я вам позвоню. Будьте готовы.

– Договорились…

Иосиф Викторович Лукин, обычно сухощавый и сутулый, сейчас пришел с расправленными плечами, выпрямленный настолько, что даже показался Страхову намного выше ростом, чем на самом деле. Так Лукину хотелось выглядеть спортивно и подтянуто рядом со спортивными и подтянутыми офицерами спецназа ГРУ. Правда, ширина плеч заместителя генерального директора, обычно считающего ручку в руках или карандаш достойными заменителями гантелей, не позволяла выглядеть так же, как офицеры, которые вовсе не стремились показать свою спортивную выправку и держали себя ненарочито расслабленно.

Вместе с Иосифом Викторовичем в кабинет пришли уже знакомые профессору подполковник, капитан и два старших лейтенанта.

– Вижу, вы не в полном составе, – пожав руки пришедшим, сказал Игорь Илларионович, намекая на то, чтобы офицеры рассказали о том, что с ними произошло.

Но они, видимо, что-либо рассказывать и вспоминать не желали. Поняли, конечно, о чем речь, тем не менее капитан ответил за всех:

– Наше командование, товарищ полковник, решило, что мы и без них справимся. Они уже по телефону все вопросы с вашим руководством утрясли, а любопытство свое удовлетворили еще вчера и потому оставили нас без своего покровительства.

– Итак, что мы имеем… – решил Страхов сразу перейти к делу, потому что и без того убил ценные утренние часы на решение различных отвлеченных вопросов.

– Имеем мы много чего, товарищ полковник, и все с вопросительным знаком, – сказал капитан, переглянулся с подполковником, который кивнул ему, разрешая вести разговор.

– И что?

– И вопросы следует убрать, Игорь Илларионович, – сказал Лукин, положил на стол кожаную папочку, которую принес с собой, расстегнул замок-«молнию» и положил перед профессором Страховым лист бумаги. – Полюбопытствуйте. Приказ генерального директора института о том, что вы временно прикомандированы к подразделению спецназа ГРУ для оказания профессиональной помощи по освоению новой техники. В приказе четко обозначено, что, при невозможности обучения на месте, вы должны отправиться на полевые испытания генератора вместе с подразделением спецназа и лично принять в них участие. Выбирайте, что вам удобнее. Обучать здесь или работать на месте, где-нибудь в горах, под обстрелом, где вокруг летают пули.

– Стаями? – спросил Страхов.

– Что? – не понял Лукин.

– Пули, спрашиваю, стаями летают?

– Никак нет, товарищ полковник. Очередями… – ответил за Лукина капитан.

– Ну что же, – вынужденно согласился Игорь Илларионович. – Приказы пишутся для того, чтобы их выполняли. Хотя я попрошу Иосифа Викторовича согласовать этот приказ с Казионовым. Он в курсе некоторых наших внутренних дел, которые придется совмещать с выполнением приказа, – Страхов написал на приказе: «Ознакомился», поставил дату и подпись и протянул листок заместителю генерального директора. – А мы пока перейдем к делу. Где ваш разбитый генератор?

– В машине, за воротами. Охрана не пропустила машину с грузом.

– Иосиф Викторович выпишет пропуск, завозите, передайте в лабораторию к профессору Торсисяну, он «прозвонит» все цепи, если генератор в порядке, будем пробовать…

Глава седьмая

Игорь Илларионович наблюдал в окно, как микроавтобус заехал во двор, как остановился перед лабораторным корпусом, как выгружали генератор в разбитом сверху и покореженном снизу ящике, как два старших лейтенанта заносили широкую тарелку транслирующего локатора, которую одному просто невозможно было нести не из-за тяжести, а из-за диаметра. Локатор и в машине-то едва поместился. Сквозь тонированное стекло трудно было понять, поврежден ли он, но профессору показалось, что поврежден. Впрочем, транслирующий локатор – не такое оборудование, которое имело решающее значение для применения. Можно было бы обойтись и небольшой тарелкой, такой, какие ставят на спутниковые телевизионные антенны, только следовало сменить начинку со стандартными креплениями. Но внешний вид если и покалеченного, то не сильно локатора говорил о том, что и автомобиль при аварии тоже не сильно пострадал.

Сквозь стекло было видно, как бегал и суетился Иосиф Викторович, на которого профессор возложил даже такие мелочи, как выписка пропуска на машину. Пусть бегает, пусть суетится. Хочет быть генеральным директором, пускай поймет, что у генерального директора еще и множество хозяйственных забот, а не только подписывание приказов. Может, тогда желание повышения в должности пропадет. А то такой директор весь институт за год развалит и все программы загубит. Хорошо еще, что, будучи заместителем генерального директора по научной работе, в собственно научную работу Лукин не совался. Он мог и с удовольствием делал все что можно, чтобы сотрудники получали ученые степени и звания. Для этого у Лукина и связи были, и энергии хватало. И хорошо, что Иосиф Викторович утверждал научные планы лабораторий перед тем, как относить их на подпись генеральному директору института, почти не читая. Не мешая ученым, он тем самым их устраивал. Но устраивал именно на этой должности. И, скорее всего, не устроил бы на другой, рангом повыше.

Пока в соседней лаборатории «прозванивали» электрические цепи попавшего в аварию генератора, Игорь Илларионович просматривал результаты энцефалограмм своих специально отобранных студентов, добровольно согласившихся на участие в экспериментах профессора. Отбор проходил по принципу сильной гипнабельности, поскольку треть человечества глубокому гипнозу вообще не поддается, и с такими работать было трудно – слишком большими были затраты времени. Гипнабельного человека можно ввести в состояние транса за две минуты, тогда как негипнабельного или малогипнабельного в состояние легкого транса приходилось вводить иногда даже около двух часов. Суть эксперимента сводилась к определению зон коры головного мозга, возбуждающихся в те или иные моменты. Для этого Игорь Илларионович вводил студентов в транс и приказывал представить ту или иную картину. Энцефалограф фиксировал участки коры головного мозга, возбужденные мысленным представлением. Для сравнения приходилось брать энцефалограммы крыс. Конечно, мозг крысы не был идентичным человеческому, но примерно в тридцати процентах случаев наблюдались совпадения расположения отдельных участков. Возможно, процент совпадения был бы и большим, но крысам невозможно внушить какие-то понятия, доступные человеку. Для этого требовалось изучить символический язык крыс, а это пока никому не удавалось. А Игорь Илларионович вообще за решение таких вопросов не брался.

Вторая часть эксперимента сводилась к тому, что его участников уже не вводили в транс, а просто с энцефалографом на голове сажали в кресло и заставляли слушать не что-нибудь, а музыку Моцарта, на которую на другой скорости звучания были наложены тексты гипнотических сеансов, тех самых, которые они уже прошли. Семьдесят процентов участников эксперимента при этом входили в транс, хотя разобрать слов не могли. Видимо, слова слышало подсознание.

Третья часть работы состояла в том, что запись тех же гипнотических сеансов была переложена в электромагнитные колебания и транслировалась с помощью все той же «рамки». Здесь результат был стопроцентным. Все участники эксперимента впадали в транс, и возбуждались у них именно «заказанные» участки коры головного мозга, что констатировалось энцефалографом.

При этом работа с крысами составляла основную часть эксперимента. Эта работа была более сложной. Но конечная цель того стоила. Профессор Страхов хотел научить крыс выполнять сложные команды, полученные посредством «рамки». Четкие, ясные и простые команды, основанные на использовании безусловных приобретенных рефлексов, таких как кормление и страх от удара электрическим током, крысы выполняли, но Игорь Илларионович хотел заставить крыс идти, скажем, туда, куда он им приказывал. Для этого в лаборатории был построен специальный лабиринт величиной с двухэтажный кабинет. Правда, пока удалось только добиться управляемости в самых простых командах – «вперед», «вправо», «влево». Естественно, команды подавались не голосом, а электромагнитными колебаниями. То есть осуществлялась подача команд, которые используются при визуальном наблюдении за объектом. В итоге же профессор Страхов рассчитывал научить искать и находить выход из лабиринта сначала крыс, а потом и людей. Это значило бы, что людьми в случае необходимости можно было бы управлять. Причем такое управление будет возможно осуществлять и с самолета, и со спутника. Главное, правильно направить транслирующий локатор. И тогда ни одна армия в мире не сможет противостоять подобному оружию. Что сможет сделать правительство, если танкисты пнут трак своего танка и отправятся домой, летчики плюнут на крыло своего самолета и вспомнят, что утром жена посылала в булочную, значит, надо сейчас туда отправляться, а артиллеристы забьют стволы своих реактивных установок просмоленной паклей, подожгут их и попытаются сами спастись бегством. Проще других будет простым пехотинцам, – от них потребуется просто бросить автомат, выпрыгнуть из окопа и нестроевым шагом отправиться туда, где их ждут девушки, жены и дети. И тогда война окончится…

За документами, регистрирующими половину намеченных экспериментов, и застали профессора Страхова офицеры спецназа ГРУ и примкнувшие к ним заместитель генерального директора по научной работе Лукин и профессор Торсисян. Работая с материалами, Игорь Илларионович совершенно забыл о той неприятной стороне своей обязательной деятельности, к которой его привлек Лукин. И потому не мог сдержать вздоха сожаления, когда такая большая толпа людей вошла в его кабинет без стука, потому что первым не шел, а привычно несся ураганно Арсен Эмильевич.

– Ну, что там с техникой?

– Ерунда, – махнул рукой Торсисян. – В двух местах контакты оторвались, в одном месте силовой кабель был поврежден. И еще один конденсатор пришлось сменить. Лаборанты мои все сделали. Можно пробовать, но не сразу. Столовая открыта. Время уже обеденное.

– А вот на это у меня времени как раз и нет, – уперся Страхов. – Ты можешь идти обедать, но твои сотрудники, насколько я помню, как и мои, обедают в две смены. Значит, лаборатория не закрыта, и мы можем приступить.

– Что я вам говорил? Я же знаю наше научное светило… За счет своего здоровья работает… Вот потому и светит… И вас не отпустит. Готовьтесь к голоду…

– Мы народ неприхотливый, – легко согласился с такой постановкой вопроса капитан спецназа. – Мы сами так работаем.

– И отлично, – встал из-за стола Игорь Илларионович и убрал в сейф документы. – Тогда двинем сразу, чтобы не тратить время на болтовню с Арсеном Эмильевичем. Не знаю, как других, но меня это утомляет…

Игорь Илларионович лучше других знал, что ограждение творческого ума от всего постороннего очень существенно влияет на сам процесс творчества, на поток рабочих мыслей, который, если его прервать, с трудом восстанавливается. И вопрос этот не только сиюминутный, то есть не касается персонально какого-то отдельно взятого момента. Вот начались у него разные неприятности, и он, сидя за столом над результатами уже проведенных экспериментов, с трудом сосредотачивается. Привычка мыслей «гулять по свету» свойственна каждому человеку. И эти «гуляющие» мысли выбивают из колеи, приходят в самую напряженную минуту, сбивая с мыслей нужных. И чем успешнее человек останавливает и отсекает поток посторонних мыслей, тем чище у него голова и яснее собственная, рабочая мысль, тем большего результата он может достигнуть в процессе своей работы. В принципе, именно этим отличается человек, умеющий чего-то добиться в жизни, от того, кто вечно только подает надежды, даже если имеет талант. Это, кстати, относится не только к творчеству. Если спортсмен не сумеет сосредоточиться на том, что ему предстоит показать, он ничего показать не сможет, даже если умеет. Даже каменщик, если будет думать о каких-то передрягах в семье или о том, с кем ему сегодня после работы выпить, будет класть кирпичи наискосок и не сложит ровную стену. И уж тем более монах, думая о женщинах из борделя, никогда не сможет молиться, а будет только читать молитвы. А это большая разница.

Профессор Торсисян только фыркнул, как чихающая собака, не принимая всерьез возражения против своей безапелляционности. Он от природы не умел воспринимать себя таким, каким показывал другим людям, и не хотел признавать, что в этом его большая беда. Арсена Эмильевича очень устраивал тот Торсисян, который существовал, и он ничего менять в себе и не желал, и не мог в силу своего характера и своей самодовольности, принимая это за самодостаточность, которой у него, конечно, не было, иначе не возникало бы потребности постоянно бегать вихрем по чужим лабораториям.

– Кто как хочет, а я в столовую. На желудке время беречь – себе дороже…

Чтобы совсем уж не обижать Торсисяна, к нему присоединился подполковник спецназа. Остальные же пошли вместе с профессором Страховым в другое крыло корпуса. Офицеры показывали Игорю Илларионовичу, куда идти. Генератор уже перевезли из мастерской в отдельный кабинет, где был установлен обучающий стенд. Но сейчас стенд им был не нужен, потому что обучать взялся Игорь Илларионович. Когда профессор собрался показать очередность соединения еще без подключения самого генератора к источнику питания, у него в кармане зазвонил мобильник. Поморщившись, Страхов достал телефон, не понимая, кто ему может так не вовремя звонить, если заместитель генерального директора по научной работе находился рядом. Разве что начальник первого отдела. Но звонила дочь.

– Да, Алина, слушаю. Если можно, покороче, я работаю с людьми, – строго сказал Страхов, зная, что дочь, как и ее мать когда-то, трепетно относится к работе отца и старается его не беспокоить без надобности.

– Папа… Папа… – Алина плакала. – Я сейчас Борису в редакцию звонила. Мне сказали…

– Что случилось?

– Когда Борис вышел из дверей и стал открывать ключами машину, его расстреляли из автомата из проезжающей мимо машины. Убили… «Скорая помощь» приехала, а он уже был мертв…

– Я понял, Алина.

– Что это делается? С чем мы связались? Игоря Владимировича убили… Бориса убили… Я за тебя боюсь, папа…

– За меня не переживай. Все под богом ходим, но… – Он не нашел слов, чтобы объяснить дочери, что сам по себе вместе со своими мыслями и со своими исследованиями является сокровищем, которое никто не захочет убивать, а могут только выкрасть, как желают, видимо, пока выкрасть только его мысли. И пропажа жесткого диска с домашнего компьютера – тоже происшествие из того же разряда. Но сказать и объяснить все это дочери сложно. – Ты закройся дома и никому не открывай. Как только освобожусь, я сразу приеду. Может быть, чуть раньше обычного. Никому не открывай. И на звонки, кроме моих, никому не отвечай.

– Почему? Это же только телефон. Мне должны позвонить…

– Ни с кем, кроме меня, не разговаривай. Я потом тебе подробно объясню, что к чему. Если в двух словах… Существуют технологии подключения к разговору и накладывания на чужую речь категоричного приказа, вплоть до приказа к самоубийству. При таких приказах даже чувство самосохранения человека не спасает. Ни с кем не разговаривай…

– Я поняла. Папа, приезжай быстрее.

– Как только освобожусь…

Отключив мобильник, Игорь Илларионович задумался. Присутствующие смотрели вопросительно. Им, конечно же, было понятно, что случилось нечто неординарное. А профессор набрал номер телефона Казионова.

– Артур Владимирович, Страхов беспокоит…

– Да, Игорь Илларионович, что-то срочное? А то я сейчас в столовой, беседую за столом с профессором Торсисяном. Он, оказывается, в курсе всех ваших вчерашних неприятностей. Это вы ему рассказали?

– Нет. Я никому не рассказывал. Наверное, его друзья из ФСБ поделились информацией. Он с ними сотрудничает. Я вот по какому поводу звоню. Бориса недавно убили. Он открывал машину возле своей редакции, хотел куда-то поехать. Из проезжающего мимо автомобиля раздалась автоматная очередь. Сразу наповал.