Текст книги "Укрощение демонов"

Автор книги: Сергей Самаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Я рискнул и лег животом на широкий оконный проем, высунулся наружу, насколько мог, и крикнул громко:

– Эй, уважаемый, чего ты хочешь?

– Иди сюда, поговорим… – отозвался эмир.

– Хочешь говорить, сам иди сюда. Может быть, и поговорим, если я тебя не пристрелю. А я могу, я иногда нервным бываю.

На угрозу собеседник не среагировал:

– Переговоры?

– Переговоры, – согласился я.

– Не стреляем?

– Не стреляем.

– Я иду.

– Оружие оставь на месте. И гранаты тоже.

– Ты хочешь поставить меня в неравное положение. – Голос звучал громко, словно у артиста со сцены. Слышал я, что есть театральные залы с никудышной акустикой. Актеры там привыкают кричать. И когда на гастролях попадают в зал с хорошей акустикой, зрители удивляются и возмущаются – зачем актеры так кричат?

– Ты хочешь говорить. Я не желаю. – Вот мне действительно приходилось кричать, чтобы он меня хорошо слышал и разбирал слова. Интонация, правда, при крике терялась, но это не мешало собеседнику меня понимать.

– Ты напрасно так думаешь. У меня есть выгодное для тебя предложение…

Я бы выгодные предложения бандита посоветовал ему засунуть подальше. Но время работало не на нас.

– Я устал кричать. Или иди, или оставайся. Мы можем перебить вас прямо на месте.

Я и правда торопил его не потому, что сам торопился, а только потому, что кричать мне, высунувшись из окна, было неудобно.

– Я иду…

Пока он шел, я успел пересчитать оружие бандитов. Для такой маленькой группы три гранатомета РПГ-7 – на мой взгляд – весьма серьезно. Если они еще и стрелять умеют хорошо, то наше положение, учитывая шаткость строения, в котором мы укрылись, довольно неприятное, если не сказать плачевное. И два ручных пулемета тоже могут оказать подавляющее действие и не дать нам возможности хорошо отстреливаться. Наши же две посланные гранаты дали пока малый эффект – один убит, один ранен. Не самый лучший результат.

Я лег на пол, свесив голову в проем:

– Константин, ты следил. Я что, никого своей гранатой не задел?

– Перелет, товарищ старший лейтенант, – констатировал Варламов. Но тут же поспешил меня утешить, как малого ребенка: ты мол, дурак, но вот подрастешь и тогда, может быть, поумнеешь: – Да с такой дистанции навесом стрелять бесполезно. Для навеса двести метров, кажется, требуется по норме. А между нами не больше семидесяти. В любом случае, вы необычайно удачно выстрелили. Перелет небольшой, метров двадцать. Да еще и стреляли-то вслепую. Будь бандитов побольше, вы бы их накрыли.

– И если бы мы разговорами не задержали. Вы вовремя стрелять собирались, а мы засомневались, – поддержал Варламова младший сержант. – И они дистанцию сократили.

Я прекрасно помнил, что первые сомнения я высказал. И меня поддержал Варламов, а Скворечня, напротив, настаивал на том, что идут бандиты. Но чтобы командира утешить, младший сержант готов на себя все взвалить. Хорошие у меня солдаты. Не дадут в обиду своего командира. На них всегда можно положиться. И в данной ситуации тоже.

– Ладно… – Балансируя руками, как цирковой акробат-канатоходец, я спустился по бревну этажом ниже. – Я сейчас встречусь с Рифатовым. Если приведу его в гости, то только на первый этаж. Константин, ты по-прежнему свети. Василий, возьми тепловизор и поднимись на мое место. Контролируй ситуацию оттуда. Один человек вне зоны освещенности. Сидит среди камней. Внешность – европейская. За ним посматривай. Он может стороной сюда двинуться. Если подойдет близко, стреляй без предупреждения.

– Может, лучше его захватить? – предложил Скворечня.

– В одиночку?

– А разве не вы нас, товарищ старший лейтенант, учили, что любой солдат спецназа ГРУ – самостоятельная боевая единица?

– Рисковать нам сейчас нельзя.

– Какой тут риск против бандита!

– Это может быть иностранный наемник.

– Тем более такого нужно захватывать. Что сможет какой-то наемник против спецназа ГРУ! Сломаем! Костя подстрахует.

– Подстрахую, – согласился рядовой Варламов.

– Добро, – дал и я согласие. – Повяжи урода…

И стал спускаться на первый этаж. Рифатов должен уже был подойти близко.

Я вышел на свежий воздух и только тогда понял, как достал меня дым костра. И удивился, почему там, в башне, не кашлял. Наверное, работала привычка спецназовца и срабатывало умение душить в себе кашель, даже когда он сам тебя душит.

Свет тактического фонаря зеленым овалом лег на снежное пространство впереди, высвечивая это пространство даже намного дальше, чем требовалось. Я специально просил Костю Варламова применить зеленый фильтр, чтобы глаза, уже привыкшие к тепловизору, не теряя настроя, видели бы все так же хорошо.

Из башни я вышел как раз вовремя. Эмир Рифатов уже покидал пределы освещенной зоны и входил в непродолжительную зону темноты. Но эта темнота была привычной ночной и, как всегда бывает, не полностью темной. И я следил за его коренастой фигурой, вразвалочку приближающейся ко мне. Что представлял собой этот человек, я знал по ориентировке на розыск и особой опасности в нем не видел. Хотя он, наверное, считал себя человеком опасным и умным. Но его заблуждения были его проблемой. Всем кавказцам свойственна чрезмерная уверенность в собственных силах и возможностях. Им не дано понять, что кто-то умеет бить их лучше, чем умеют бить они сами. И многих это свойство кавказского менталитета подводит в сложный момент. И тогда их бьют…

– Стоять там! – приказал я, когда дистанция между нами сократилась до пяти метров.

Рифатов остановился. Я живо представлял его самодовольную ухмылочку, хотя лица с пяти метров мне видно не было.

– Оружие положи перед собой.

– Я без оружия пришел.

– Нож.

– И нож оставил. И автомат, и пистолет, и гранаты. Только голову взял с собой. Теперь она мое главное оружие.

– Значит, ты уже проиграл по всем статьям!

Я двинулся в его сторону. И с двух метров увидел, как он ухмыляется.

– Распахни бушлат.

Эмир расстегнул бушлат, распахнул и придержал обеими руками полы.

Я включил свой тактический фонарь и осветил эмира с ног до головы. Причем даже не постеснялся прямо в глаза ему свет направить и заставить зажмуриться. Мои опасения были связаны с возможностью ношения им пояса шахида. Взорвать такой пояс в башне – это взорвать всех нас. Хотя у меня и были сомнения, что Рифатов способен на такое самопожертвование. На фотографии, прилагаемой к ориентировке, он был намного моложе, но узнать его все равно несложно. И я не сомневался, что эмир не прислал вместо себя другого человека, настоящего шахида, способного на самопожертвование. Да и не было у него, кажется, в джамаате, таковых. У Такыя Рифатова была другая специализация.

– Ладно, застегнись, а то простынешь и до суда не доживешь, – сказал я жестко. – Пойдем в башню. Там не теплее, зато ветра такого холодного нет.

Я пропустил эмира мимо себя, честно говоря, не ожидая от него каких-то резких движений, но, на всякий случай готовый любым его телодвижениям противопоставить естественный в этих условиях удар стволом автомата в лицо. Это сам по себе болезненный удар, и длительный болевой шок, таким ударом вызванный, на две-три секунды лишает человека возможности к сопротивлению, а мне этих секунд хватило бы, чтобы отбросить автомат и нанести уже несколько отключающих ударов руками и ногами. И тогда у меня был бы пленник. И я никоим образом не нарушил бы правило чести, согласно которому участник переговоров является лицом неприкосновенным, как, скажем, дипломат. То есть на участника переговоров распространяется дипломатический иммунитет. Но это вовсе не говорит о том, что если Рифатов решит нарушить статус-кво, то я не имею права на ответные более резкие действия. Но эмир вел себя скромно, как кот в чужом доме. Он поднялся на первый этаж и остановился, дожидаясь меня и не зная, в какое кресло его усадит хозяин. Я усаживать гостя не спешил, и Рифатов вынужден был сам поинтересоваться, когда и я вслед за ним на этаж взошел:

– Куда дальше? – спросил он.

– Никуда. Башня не моя, и я правил гостеприимства не нарушаю. И вообще к твоему приходу стол, извини уж, не накрыл. И даже чай не подготовил. Садись на камни, отдохни.

Я посветил фонарем, показывая ему несколько камней, сложенных кучей. Наверное, кто-то хотел ремонтировать башню и приготовил рядом с кучей песка камни. Может быть, намеревались и в этой башне дверной проем заложить.

Эмир сел, а я тем временем под светом фонаря хорошенько его рассмотрел.

– Отдохнуть мне нужно, – согласился Такый. – Я сегодня со своим отрядом больше пятидесяти километров ногами отмерил. Если бы ты со своими солдатами столько прошел, уже свалился бы, наверное. Ваша армия на такие переходы не способна.

– Для моих солдат это минимальная норма нагрузки в день. Минимальная, заметь. Обычно на занятиях им больше выпадает. И ничего, никто не падает. Это ты в своей норе засиделся, и люди твои тоже. И потому для вас такая нагрузка тяжела. Как вы сюда добрались, не знаю. Но по твоему лицу вижу, что ты измучен. И отдыхать скоро тебе не придется.

– Я твои погоны не вижу, – сказал Рифатов. – Вижу только, что офицер.

– Старший лейтенант спецназа ГРУ. Командир взвода. Тицианов.

– Кто я – ты знаешь?

– Знаю. Сегодня только рассматривал ориентировку на твой розыск.

– С собой этой бумажки нет?

– Нет.

– Жалко. А то мне интересно было бы посмотреть.

Он явно не рвался к конкретному разговору, тянул время. Я это ощутил отчетливо. Значит, я оказался прав, предупреждая Скворечню относительно того парня, что сидел в стороне от светового овала.

И тут же, в подтверждение моих слов, сверху стал спускаться сам младший сержант Скворечня. Спустился и направился к выходу.

– Куда? – спросил я.

– В туалет.

Меня такой ответ не смутил, хотя в туалет обычно с автоматом не ходят. Значит, мне стоило поддержать игру Рифатова и тоже потянуть время.

– Фотография твоя на ориентировке старая. Там ты помоложе и посимпатичнее. Хотя я почему-то думал, что ты рыжий. Но на черно-белой фотографии это разобрать трудно.

– В нашем роду рыжих никогда не было. Хотя рыжими дагестанцы тоже бывают.

– Но профессия-то у тебя гражданская такая – рыжий…

Такый злобно, с обидой фыркнул:

– Моя профессия – артист цирка. А амплуа мое называется – коверный. Иногда коверных зовут рыжими, потому что некоторые любят рыжие парики, но я никогда парики не носил. Я и без того народ смешил. Я был хорошим клоуном.

Это он явно загибал, рассчитывая на незнающего человека. Но ориентировка на него была подробной, и я знал про Рифатова многое.

– Если ты был хорошим клоуном, тогда почему тебя выгнали с работы? Хороших не выгоняют. За хороших держатся двумя руками. Вот я – хороший офицер. Меня никто выгнать из армии не надумает. За меня держатся.

– Меня конкуренты сожрали. Завистники. Обычное дело…

Он откровенно врал, и сам, похоже, верил в то, что говорил. Есть такая категория людей, что выдумывают себе легенды и настолько погружаются в выдуманный мир, что верят в свои выдумки твердо и свято. Но я-то знал, что клоуном он был никудышным, и вся его клоунада строилась на том, чтобы сказать несколько расхожих фраз с сильно утрированным акцентом. Но и эти фразы он не придумывал, а заимствовал из каких-то популярных фильмов. Потому фразы и считались расхожими и узнаваемыми. Кто-то над этим смеялся, но большинство – нет. Однако выгнали Рифатова не за бездарность, а за систематическое пьянство. Выгнали после того, как он отработал первое отделение, а в антракте решил поправить здоровье. Поправил, и его уже не смогли поднять на второе отделение. А второго клоуна в труппе не было.

– А я слышал, тебя погнали за пьянку.

– За это меня выгнать не могли, – вяло возразил эмир. – Я пил только хорошие коньяки, с которых не сильно пьянеешь. И голова после коньяка ясная. Эх, сейчас бы…

Кажется, он сглотнул слюни.

– Могу коньячком угостить, – сказал я, вспомнив про флягу комбата.

– Какой у тебя? – В голосе эмира одновременно присутствовала и борьба с самим собой, и желание угоститься. Мне даже интересно стало, что в нем сильнее?

– Грузинский марочный.

– Какой?

– «Греми».

– Хороший коньяк, – согласился Рифатов и облизнулся.

Он был готов. То есть полностью «созрел». Я по глазам увидел, что он был готов даже к своему отряду не возвращаться. И в плен бы сдался, если бы ему обещали в день по бутылке коньяка выделять и не сильно бить при этом.

– Хороший, – согласился я, вытаскивая из внутреннего кармана плоскую фляжку подполковника Рябухина. – Лучше большинства хваленых французских. А про армянские я уже и не говорю. Сравнивать стыдно.

– Да, – согласился эмир, и его кадык стал совершать множество быстрых движений. Должно быть, рот обильно заполняли слюни.

Я отвинтил крышку, помотал флягой, зная, как легко проникают в воздух, насыщая его, пары коньяка, и раздражая этим ноздри эмира, потом заткнул горлышко фляжки языком и сделал вид, что пью. При этом и кадыком работал, имитируя глотательные движения. А когда фляжку опустил, увидел перед собой протянутую руку эмира. Я человек от природы не жадный, тем более данный коньяк не был моей собственностью, и фляжку ему протянул. Рифатов как припал к ней, так и не мог оторваться. Коньяк он пил, как воду после столетней жажды. Я, впрочем, не возражал.

В это время в дверной проем вошел младший сержант Скворечня. Посмотрел на меня, молча кивнул, пошел наверх.

– Все в порядке? – спросил я.

– Порядок, товарищ старший лейтенант.

Значит, и пленника мы уже имеем. И в джамаате Рифатова осталось только пять с половиной человек. Если считать по силам и по умению воевать, мы даже превосходили его и могли бы уничтожить прямо здесь, около башни. Но нам нужен был проводник, который способен будет показать, где база Рифатова, потому что там, на базе, оставалась часть отряда, и эта часть тоже представляла угрозу для мирных жителей. Бандитов необходимо было найти и уничтожить. Это наша непосредственная задача. А один-единственный пленник может и отказаться выступить в роли проводника. Это следует предвидеть. Нужно иметь хотя бы троих. Да и неизвестно еще, связал Скворечня бандита или просто убил его. Захватить пленника живым не всегда и не всем удается. Раненого – легче. Хотя с ранеными и работать проще.

Значит, следовало продолжать игру…

* * *

Я продолжил. Тем более что Рифатов оторвался от фляги комбата и посмотрел на меня почти развеселыми глазами. Наверное, он уже увидел во мне друга закадычного или, по меньшей мере, сговорчивого и выгодного собутыльника. Ну, если уж не совсем друга и собутыльника, то офицера, снабжающего персонально самого его, эмира джамаата, марочным грузинским коньяком.

Игру я сводил к тому, чтобы не позволить эмиру Такыю просто собраться и уйти, оставив меня и моих солдат без добычи. Раз уж он пришел, он пришел сюда на свою погибель, что я и обязан был ему сообщить.

– Я рад, Такый, что ты сюда, в село, вернулся, – сказал я, забирая уже пустую фляжку и убирая ее в тот же карман, из которого достал – помнил, что комбат просил вернуть ему фляжку. – Я очень надеялся, что Валиюлла Зайналович сможет тебя уговорить. Он уговорил, и ты пришел. Я не люблю долго по горам бегать за бандитами. Мне больше нравится, когда они сами за своей смертью приходят.

– Ты о чем-то не о том говоришь, – сказал, слегка растерявшись от моей уверенности, эмир. И даже не догадался спросить, откуда у меня сведения об Икрамове. – Я вернулся, чтобы уничтожить тебя. И тебя, и твоих мальчишек.

– Ты вернулся, чтобы я тебя уничтожил, – сказал я жестко. – И тебя, и твоих парней. Ты еще не дорос до того, чтобы воевать против спецназа ГРУ. Вся твоя война до этого сводилась к ударам из-за угла. А нормально воевать ты не умеешь даже при численном превосходстве. Это я просто констатирую факты. Но оставим эту тему до окончания боевых действий. Я в любом случае намерен нацепить на тебя наручники, и сделаю это. Обещаю.

– Ну вот, угрозы начались… – усмехнулся Рифатов. – Я к тебе по-хорошему пришел, поговорить хотел, сделать выгодное для тебя предложение. А ты мне угрожаешь, хотя тебе угрожать-то по большому счету нечем. Может, все-таки выслушаешь, с чем я к тебе явился, для чего я белый флаг поднял?

– Я так понял, что ты желал обговорить условия сдачи в плен. Ничего хорошего в этом случае обещать тебе не могу. Хорошее можно обещать тем, кто руки чужой кровью не испачкал. Ты со своими парнями в эту категорию не входишь, и на тебя никакие амнистии не распространяются. Самое лучше, что тебя может ждать, это пожизненное заключение. И твоих людей, думаю, тоже, хотя я, наверное, зря беру на себя функции судьи.

Я упрямо гнул свою линию, стараясь вызвать его ярость и желание драться со мной и с моей маленькой группой до конца. Хотя и понимал, что это невозможно. Как только Такый понесет потери, которые выровняют численное соотношение, он попытается отступить. Он будет бежать, чтобы спрятаться. Это сейчас еще он считает себя волком. И не понимает еще, что столкнулся с волкодавами. А волкодавы не отпускают волков. Они их преследуют до тех пор, пока не уничтожат. Я намеревался использовать известный принцип репейника. Когда репейник к чему-то или к кому-то прицепится, избавиться от него очень сложно, если вообще возможно. Мы прицепимся к банде Рифатова как репейник, и будем неотступно преследовать бандитов, не давая им головы поднять. Но он этого понимать не хочет, потому что никогда еще с таким положением на сталкивался. Но теперь вот столкнулся. И поймет. Однако уже будет поздно. Уже сейчас – поздно. Спасения ему нет…

– Ты неправильно меня понял, – в свою очередь гнул Рифатов выбранную им линию поведения. – Я пришел предложить тебе сделку. Простую. Без официальных договоров, скрепленных печатями, без всяких контрактов и тому подобного. Отдай мне человека, который хотел показать тебе мою базу. Просто назови мне его имя. Я сам найду его. И в обмен на это я отпущу тебя и твоих солдат живыми. Что для тебя жизнь какого-то дагестанца из горного села! А мне его жизнь нужна. Как мужчина, ты должен понять, что предатели не должны жить. Тогда нация будет чище.

– Как мужчина, ты должен понять, что твой народ тебя считает предателем.

– Так могут считать только бабы.

– И мужчины села считают тебя бабой, – отпарировал я и увидел, как удар достиг цели. Это было оскорблением его непомерно раздутого самомнение. Глаза Такыя вспыхнули пьяным огнем оскорбленного человека. – Ты не выходишь на противостояние ни с ними, ни с федеральными силами, если противостояние может оказаться приблизительно равным, если тебе могут оказать сопротивление. Ты убиваешь из-за угла, из засады, и убегаешь, как трус, как баба, которой убегать простительно в силу того, что она женщина. Ты угрожаешь оружием мирным жителям, у которых в руках нет оружия, и грабишь их, беззащитных. Такое поведение никто не может назвать мужским. Ты – баба, и вместо штанов обязан носить юбку. Когда я поймаю тебя, то прикажу надеть на тебя юбку. Если ты сумеешь убежать, как ты всегда по-женски убегаешь, я передам тебе юбку через Валиюллу Зайналовича…

– Зря ты оскорбляешь меня, старлей. – Свирепея, эмир встал, догадавшись, что коньяка у меня больше нет. И в свете тактического фонаря блеснули в оскале его ослепительно белые явно вставные зубы.

– И еще… – добавил я, снизив тон почти до интимного. – Зря ты пользуешься зубной пастой со фтором. Это убийственно для мозга. Чисть зубы лучше простой пищевой содой. Это и полезнее, и зубы будут лучше выглядеть. А то от фторсодержащей пасты ты совсем думать разучился. Фтор, я повторяю, очень губителен для мозговой ткани.

– Я понимаю, что ты здесь – командир. Но спроси все же своих солдат, хотят ли они погибнуть за какого-то дагестанца или предпочтут с миром уйти и остаться в живых?

– Молодые люди, – крикнул я, задрав голову, но не выпуская эмира из вида.

Скворечня с Варламовым спустились уже через пару секунд.

– Слышали, что эмир предлагает спросить у вас?

Солдаты переглянулись и улыбнулись друг другу. Запугать их было трудно.

– Слышали, – вяло пожал плечами младший сержант.

Мне этого было мало. Мне нужна была резкая фраза, чтобы дожать Такыя Рифатова, довести его до истеричной злобности, которая будет управлять его нетрезвым умом.

– Что скажете эмиру?

– Скажем, что он дерьма объелся, – спокойно ответил Костя Варламов. – С голодухи…

– Ты все понял, эмир? Здесь твой авторитет не работает. Тебя здесь за хвастливого пацана держат. За женщину. А если забуду тебе юбку дать, солдаты напомнят…

– Баба он, и все представления его бабские, – сказал Скворечня.

Такый Рифатов рассвирепел по-настоящему. Будь у него с собой оружие, он наверняка попытался бы его применить. Но оружие отсутствовало, и он, не надеясь на силу своих кулаков, только резко метнулся к выходу и бросил с порога, обернувшись, через плечо:

– Раздавлю… Своими ногами в грязь втопчу… И тебя, старлей, и сосунков твоих…

– Точно, мозги у него не работают, – не эмиру, а мне сказал Варламов. Это он, кстати, когда-то дал мне совет насчет зубной пасты и пищевой соды. – Где этот дебил сейчас грязь найдет. Подморозило. Ни одной лужицы третий день не видно.

– Дуй, эмир, дуй отсюда. Мне надоело твое словоблудие. Я не люблю материться, но придется, если не уйдешь сейчас же.

Я видел отчетливо, что Рифатов созрел до нужной температуры кипения. И перебарщивать не следовало, чтобы он не начал привыкать и остывать…

Глава восьмая Рядовой Константин Варламов Когда волкодавы злятся

Эмир не ушел, а ускакал и, судя по звукам и мату, выскочив из башни, умудрился упасть, хотя место там было каменистое и не скользкое. А он даже свой портяночный флаг забыл захватить. Старший лейтенант взял флаг в руки, рассмотрел, хмыкнул:

– Точно… Похоже, портянка.

– Они такие портянки раненому, когда перевязку делали, привязывали пониже спины, – подсказал я. – Я в бинокль наблюдал. Бинтами приматывали.

Тицианов потрогал ткань двумя пальцами:

– Да, должна кровь впитывать. Ладно. Все… По местам. Эмир у меня пол-литра комбатовского коньяка откушал. Сейчас, воодушевленный, в атаку своих орлов поведет. Может, надеется, что у меня еще фляжка есть. Скворечня, что там на улице было?

– Пленник. Привести его? А то замерзнет. Иностранец какой-то. Мне показалось, немец. По-русски не разговаривает.

– Приведи. Научим разговаривать. Куда он двигался?

– Под угол башни. Хотел взрывное устройство заложить.

– Серьезное устройство?

– С полтора кило тротила. Башню точно снесло бы вместе с нами. Углы здесь, я заметил, кривоватые. Как еще стоят…

– Теперь понятно, откуда у эмира такая уверенность. Сопротивлялся немец?

– Не успел. Он полз, как запыхавшаяся гусеница. Только встать хотел, на четвереньках оказался, тут и я из-за угла выскочил, и сразу под основание челюсти башмаком. Отключил, связал, привел в сознание ацетоном вместо нашатырного спирта…

– Где ацетон взял?

– У него в рюкзаке и нашел. Целый флакончик. Я просто ему на нос полил, как живой водой. Сработало лучше нашатыря.

– Ацетон… Значит, это он у Рифатова взрывные устройства изготавливает. Хорошая добыча. Впрочем, может, просто наркоту на всю банду варит. Разберемся. Дальше…

– Я с ним поговорить попытался, он не захотел. Словно с местными бандитами он на немецком только и общался. Тогда я кляп ему соорудил и оставил под углом связанного.

– Рифатов не об него споткнулся? – спросил я.

– Нет, эмир другим курсом проплыл.

– Где взрывное устройство? – продолжал расспросы командир взвода.

– В стороне положил. Под камнем, чтобы не на виду было. Забудем или не сможем второпях прихватить, кто-то найти может. А под камнем не найдут. Но взрыватель вытащил. Он электронный, образца НАТО, произведен в Германии. И «пускач» к нему «долгоиграющий». Я такие уже видел. Одной кнопкой совмещаешь волну со взрывателем, второй активируешь.

Младший сержант сунул руку в один карман, потом во второй и подал старшему лейтенанту миниатюрный взрыватель от взрывного устройства. Тонкая проволочная антенна взрывателя сильно согнулась в кармане. Потом из внутреннего кармана вытащил что-то, похожее на брелок от автомобильной сигнализации. Для демонстрации вытянул телескопическую антенну сантиметров в десять длиной. Тоже передал командиру.

– Хорошо. Это улики. – Тицианов задвинул антенну в гнездо и убрал трофеи в свой карман. – Веди пленника, пока Такый в атаку не попер…

Вася легко выпрыгнул наружу. Вернулся он вскоре, не прошло и минуты, и затолкал в дверной проем высокого кудрявого блондина с короткой бородкой. Он не очень церемонился с ним, и потому блондин, едва переступив порог, полетел носом вперед после весомого толчка в спину. Руки у блондина были связаны за спиной, и прикрыть лицо при падении ему было нечем. Чтобы не угодить лицом в камни, на которых перед этим сидел Такый Рифатов, блондин попытался упасть на плечо. Это силу удара при падении смягчило. Тем не менее он, кажется, ушибся, и даже головой слегка камни своротил, и невнятно, хотя и громко, застонал. А постоянно открытый рот говорил о том, что башмак Скворечни свое дело, наверное, сделал, и челюсть у бандитского сапера наверняка сломана. Обычно удар под основание челюсти переломом и заканчивается. И тогда каждое напряжение и усилие отдается острой болью в месте перелома. Сломанная рука или нога не доставляет столько хлопот, сколько сломанная челюсть. От нее вся голова горит, как в огне. У меня еще на «гражданке» перелом челюсти был. На лыжах упал неудачно, на пень налетел. Две недели на одном кефире сидел, потому что жевать не мог. Кучерявому блондину предстоит еще через все это пройти. Только не знаю, кто ему кефир в камеру поставлять будет.

Стон блондина перемежался с плаксивыми словами. Немецкая речь слышалась отчетливо, Вася не ошибся. И даже отдельные слова можно было разобрать. Тицианов протянул мне свой бинокль и кивнул на дверной проем:

– Прояви любопытство. Я пока поговорю.

Любопытство проявлять, конечно же, следовало. Бандиты были в опасной близости. И прозевать начало их атаки – значило упустить возможность уменьшить количество врагов.

Я положил автомат с горящим фонарем так, чтобы свет падал в лицо пленнику, и отошел к выходу, но и там слышал, как Тицианов на немецком языке разговаривает с ним. На немецком тот отвечал, но отвечал неуверенно, перемежая слова стонами. Точно, челюсть у немца сломана. Но это его персональные проблемы, допрос продолжался, и старший лейтенант не спешил вызвать пленнику «Скорую помощь». Я, к сожалению, немецкий не знаю. Поговорить по-английски я бы еще попытался, хотя тоже объясняться мог в зависимости от темы. Никакой специальной терминологией, кроме компьютерной, я на английском не владею. Но немецкий язык оставался для меня таким же закрытым, как древнеегипетский. И потому мне оставалось только делать то, ради чего меня старший лейтенант и послал на выход. С порога вид открывался не намного худший, чем, скажем, со второго этажа. За третий я утверждать не берусь, потому что туда не поднимался. Тицианов, чтобы не выставлять мой драгоценный силуэт в виде учебной мишени «в полный рост», выключил мой фонарь и продолжал допрос в темноте.

Я поднес к глазам бинокль. Тепловизор командир взвода включил сам перед тем, как вручить мне бинокль, чтобы не допускать постороннего к системе управления сложной техникой. И я быстро нашел всю банду, собравшуюся кучей. Боевики ждали своего эмира, который только-только подходил к позиции своего джамаата, скользя по насту. Обувь у него, видимо, была скользкой или вообще тело чувствовало неуверенность. И даже раненый бандит, странно изогнувшись телом, стоял там же, хотя и чуть в стороне. И среагировал я правильно, – такой момент упускать было нельзя.

– Товарищ старший лейтенант, они кучей стоят, ждут доклада Рифатова. Самое время прицельную очередь дать. Промахнуться трудно.

И Тицианов тоже правильно среагировал – тоже упускать момент не пожелал:

– Василий, обеспечь обществу праздник!

– А переговоры? – спросил младший сержант, уже поднимаясь на второй этаж к своему окну. – Пока эмир не вернулся, считается, что переговоры продолжаются? Нечестно получается…

– Переговорный процесс закончился, как только ты этого немца нашел и «съел». Они сами его нарушили. Стреляй без зазрения совести. Прицельно…

Скворечня мигом взлетел на второй этаж. Мне и без бинокля было хорошо видно, как зажегся тактический фонарь под стволом его автомата, как он осветил «лунным светом» группу бандитов, и тут же ударила очередь. Бандиты бросились в разные стороны. Двое упали, но один тут же поднялся и перебежал за камень. Мне показалось, это эмир, который только-только приблизился к своим подчиненным. Жалко, что его не уложили. Мне лично он откровенно не понравился. Физиономия у него неприятная. Младший сержант дал еще две очереди, но уже не прицельные, а скорее для острастки, чтобы бандитов припугнуть и не дать им носы над камнями поднять.

Позиция, которую занимала банда, была выгодна тем, что там имелось множество валунов, способных защитить от наших автоматов. Пуля почему-то не пробивает насквозь крупный камень, впрочем, как и камень помельче. Ближе, от боевиков и до башни, пролегло чистое пространство, к тому же пространство скользкое, и это затрудняло бандитам возможную атаку. Рифатов, видимо, излишне полагался на своего сапера и на взрыв, который башню обязательно бы обрушил. Полтора килограмма тротила под углом вполне хватило бы для того, чтобы устроить нам всем троим братскую могилу под этими камнями. А все его угрозы были сплошным бахвальством неумелого вояки. Я уже давно заметил, вернее, не столько сам заметил, сколько от других, более опытных бойцов слышал, что бандиты при всем своем умении устраивать засады, и даже имея воинственный нрав и неуступчивый характер, совершенно не умеют вести открытые боевые действия. Они плохо обучены и еще хуже воплощают в жизнь то, чему все-таки обучены. То есть не имеют основательной тренировки и автоматических навыков ведения боя. Да и командиры их, эмиры и амиры, не всегда с головой дружат. С равными себе, с необученными солдатами, как было в первую чеченскую войну, или, скажем, с отрядами полиции, тоже годной на то лишь, чтобы пьяных избивать, они еще могут конкурировать. Но со спецназом – без всякой надежды на успех, хотя и мнят себя воинами. Да и с полицией не всегда могут сладить по причине собственного неумения. Слышал я про недавний случай, когда из молодого березового леска обстреляли грузовик с полицейскими. Грузовик не взорвали, просто обстреляли. Подготовиться, видимо, не успели к взрыву и потому решили «принять бой» в свое удовольствие, непонятно, на что рассчитывая. В принципе-то, все могло бы получиться, потому что полицейские даже перекатываться правильно не умеют и иной раз при перекатывании оружие теряют, не говоря уже об ориентации, если перекат следует делать через голову или через спину. Однако место, которое бандиты выбрали для своей засады, было, мягко говоря, смешным. Молодой березовый лесок. А молодые березовые лески всегда растут очень густыми до той поры, пока самые сильные деревья не задушат более слабые. И, дав одну или несколько очередей, бандит не мог перекатиться, чтобы сменить позицию. Он просто застревал между молодыми стволами. Полицейские сориентировались и перебили неспособных к маневру бандитов там же, не дав им даже отступить. Сами как-то маневрировали, прячась за машиной и за придорожными камнями. Потери были и со стороны полиции. Но бандиты были попросту уничтожены. Сложно в таких условиях даже отступление организовать, потому что через десять метров позади леска был крутой склон горы, по которому подняться невозможно. Командиры неправильно оценили позицию.