Текст книги "Пепел острога"

Автор книги: Сергей Самаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Для тебя это, может быть, и так… Но мы оба с ним нелюди… – ответил Хлюп. – Только нелюди разные. А нелюди, какими они ни будь, часто умеют мыслями общаться. Он думает, а я понимаю, я думаю – он понимает. И даже когда мы далеко друг от друга, тоже порой слышим. Вот он подумал, а я сказал тебе. Главное, чтобы было дело, которое двоих касается, и были мысли об этом деле. Тогда все мысли читаются.

Ансгар посмотрел на дварфа. Тот согласно кивнул, подтверждая сказанное. Значит, нелюди и вправду мыслью общаются. И в этом их большая сила, недоступная людям. Ансгару и раньше доводились что-то слышать о таком способе общения, но он принимал это за сказки досужих людей.

– А что еще говорит дварф? – спросил юноша, чтобы только не углубляться в свои нелегкие думы и не заставлять себя страдать, пусть даже мысленно.

Хлюп посмотрел на кузнеца долгим взглядом. Тот ответил ему таким же взглядом. И со стороны казалось, что они взаправду беседуют.

– Хаствит говорит, что мы победили бы, если бы не колдун…

– Какой колдун? – не понял Ансгар, но сразу насторожился.

– А ты что, Разящий, разве не видел? – удивился нелюдь, снимая рыбину с костра и выкладывая на чистую мокрую тряпку, расстеленную на камне. – Я думал, ты к нему прорубаешься… Колдун грязный на корме стоял и руками размахивал. Он издали свои удары посылал и наших бойцов с ног сбивал, и спрыгнуть на их драккар вовремя не давал. Даже меня с ног сбил… И тебя тоже сбить пытался… Меч выбить хотел, но все его удары о твой меч разбивались… Я думал, ты убьешь его… Прорубишься сквозь свеев и убьешь. А ты не успел…

– Я не видел колдуна, – признался Ансгар. – Я только перед собой смотрел… И дрался… Там было, с кем драться…

Дварф опять что-то замычал. Нелюдь коротко на него глянул и перевел:

– Ты не дрался, ты разил. И потому стал Разящим… Они за тобой не успевали. Меч Кьотви молнией летал, а ты только правил этой молнией. И все удары колдуна мечом отбивал. Или сам меч отбивал, но он у тебя в руке был, и вместе вы все сделали бы, если бы не колдун…

– А что колдун сделал? – так и не понял Разящий.

– Он несколько раз с ударами промахивался и в нос нашего драккара попадал. Раскачивал… Потому обе лодки и развалились. И все утонули.

– А колдун?

– Надеюсь, и он утонул… – заметил Хлюп. – Уплыло всего несколько человек. Я не видел, кто. Но колдуны всегда плохо плавают. Они воды боятся и потому не моются… Хотя без доспеха ему легче было… Не знаю…

Дварф опять что-то промычал, и нелюдь перевел:

– Хаствит вот со мной не соглашается. Он говорит, что колдуны разные бывают, некоторые даже под водой, как рыбы, путешествуют и воздуха не просят. Не знаю, я много их не видел. Но чтобы под водой… Мне под водой такой не встречался, хотя я сам, как рыба… А этот вообще… Очень уж грязный был, и лицом черный какой-то, как ворон…

– Ярл Гунналуг? Темнолицый колдун из Дома Синего Ворона? – громко и требовательно спросил Ансгар, с угрозой выпрямляясь.

Казалось, он готов сейчас схватиться за меч и ударить им кого-то, кто рискнет вызвать его немилость. Одно имя колдуна вернуло юноше прежние силы и готово было послать в новую смертельную схватку.

– Не знаю. Я и Дома такого не знаю…

– Гунналуг, ярл и колдун из Дома Синего Ворона, сломал меч моего отца… Взглядом сломал. И не в бою, а когда меч висел на стене, слабый без отцовской руки… Приезжал к нам со своими хозяевами, со старшими ярлами, и все время на меч смотрел. А меч в ножнах был, на стене висел за спиной отца. Потом увидели, что меч сломан… Может, это он был? Хаствит?..

Но дварф тоже ничего не подсказал в ответ на такой вопрос и только широкими плечами пошевелил в недоумении. Он колдуна Гунналуга из Дома Синего Ворона раньше не видел, хотя слышал про такого очень давно, но вообще в бою другим увлечен был…

А юноша вдруг голову опустил. Он слышал, что Гунналуг самый сильный колдун в их краях, и справиться с ним простому смертному попросту невозможно. Однако этот колдун ничего сделать не мог против самого Ансгара. Должно быть, это был другой колдун, послабее…

А Хлюп, прерывая раздумья юного конунга, вдруг быстро поднялся на ноги и настороженно посмотрел в сторону леса.

– Ай-яй-яй… Там, кажется, нелады какие-то у Титмара… Надо выручать его… Что слышишь, Хаствит? Никак, беда?..

Хаствит тоже поднялся, волосы со лба убрал, словно он не ушами, а лбом слушал, и к лесным, неуловимым для человека звукам лицом повернулся. Нелюди переглянулись, понимая в окружающем гораздо больше Ансгара.

– Тогда пойдемте выручать… – сказал конунг решительно, поднял меч, подержал за рукоятку и пристегнул ножны к поясу. – И горе тому, кто поднимет на Титмара руку…

Он боялся потерять последнего оставшегося в живых человека из команды ярла Фраварада, последнего человека, связывающего его с родными краями, способного понять норвежскую речь и ответить тоже на своем языке, и потому готов был вступить в новую схватку с кем угодно. Конечно, кормчий – не ярл и не мог заменить юноше дядю, но он и не простой гребец с драккара, и занимает положение среднее между гребцами и ярлами. Но не это было главное. Главное было в том, что оба они из одной земли.

– Надо бы идти… Но… Там не люди…

– А откуда ты знаешь?

– Чувствую… Там другая нелюдь шевелится… Много нелюди… Мелкой… Мысли злые шлет… И собака лает…

Хаствит замычал, и теперь даже Ансгар понял, что дварф торопит.

– Идем… – решительно сказал конунг.

Хлюп в сомнении покачал головой, тем не менее, двинулся вперед, хотя и не смело.

– Что ж там?

– Кажется, нечисть болотная бесится… Очень ей Титмар не понравился…

Дварф опять что-то промычал.

– А… Конечно… – согласился Хлюп. – Титмар шишиморе [61]61
  Шишига, шишимора, кикимора – жена или подружка шиша, живет в камышах, набрасывается на зазевавшихся прохожих и сталкивает их в воду или в болотную топь. Как правило, появляется только в сумерках. Чтобы шишиморе выйти и безобразить при солнечном свете, нужны особые обстоятельства. Сама шишимора считается порождением богини смерти Мары (Моры), потому и называется шиши-мора.


[Закрыть]чуть нос не отдавил, когда она в болоте спала… Вот, кажется, оттого и злится… Боюсь, со Скользкой мы не договоримся… С этой драться придется… Они народ злющий. С домашними кикиморами еще можно поладить, когда они в духе, и дух у них в брюхе, а болотная шишига злая, как гадюка… А с ней там всегда еще всякие вражонки [62]62
  Вражонки– мелкая нечистая сила, бесы, чертенята и проч.


[Закрыть]… Они сами ничего толкового не могут, только пугают и потому ее всегда на злобу подбивают…

* * *

Идти решили, чтобы не терять время, напрямик, положившись на слух причального Хлюпа, да и Хаствит, не имея голоса, слух, тем не менее, не потерял и тоже слышал несравненно больше простых людей. О слухе гномов и дварфов в Норвегии много сказок сказывают. Сказывают, что слышат они, как червь под землей ползет. А уж о том, что на земле делается, и говорить не приходится. Как же этим свойством подземных жителей не пользоваться, когда обстановка того требует. Титмара следовало выручать…

Лес был густ и высок, и солнце почти не пробивалось сквозь заросли, чтобы просушить своими лучами землю и высокую, к свету стремящуюся траву. Тонкие островерхие ели тянулись из сырого сумрака к солнцу верхушками, но при этом загораживали Ансгару и нелюдям путь нижними широкими лапами. Черные стволы лиственниц мрачно устремлялись кверху, цеплялись за одежду голыми и сухими нижними ветвями, готовы были и в глаза вцепиться, если вовремя не отвернешь лицо. Осины росли плотно одна к другой, оттесняя друг друга, а пространство между елями, лиственницами и осинами занимали густые и упругие не ломающиеся под рукой кусты. Прилетающий порой в эти края ветер иногда выбирал себе жертву – искал слабые деревья, у которых корни в сырой почве прогнили, ронял их, обрекая на гниение всем древесным телом, и теперь они наполовину лежали, наполовину висели, облокотившись на другие, на живые стволы, и неизвестно было, когда упадут полностью. И через все это предстояло продираться. И трудно было бы продраться, не окажись в руках у Хаствита тяжелого топора-секиры с широким острым лезвием, и не имей дварф такие сильные неутомимые руки. Кормчий Титмар вместе с собакой шел какой-то другой дорогой, в обход, но искать незнакомую тропу и терять время на обход не хотелось, и нелюди вели юного конунга прямым путем туда, где они слышали мысли других нелюдей и лай собаки. Титмар, как уверяли нелюди, был там…

– Эти кусты никогда, кажется, не кончатся… – ворчал Хлюп, пока Хаствит размахивал топором, чтобы под корень срубить очередной гибкий и неподатливый куст.

Иначе, не под корень, срубить его было невозможно, потому что гибкие ветви под лезвием просто гнулись и тут же выпрямлялись, снова загораживая путь. Приходилось так наносить удар, чтобы лезвие топора задевало и землю. Но иначе рубить было просто бесполезно.

Наконец-то они добрались до вершины небольшого увала, вытянутого вдоль берега реки, и стали спускаться. Спуск был более легким, чем путь к вершине, густых зарослей было меньше, да и деревья стояли уже не стеной и не так активно мешали продвижению. Но по склону лежало множество крупных камней, которые приходилось обходить, однако там все равно пошли быстрее.

– Внизу болото блестит… – заметил юный Ансгар.

– Туда нам и надо. Мы уже почти пришли. А за болотом дорога, к которой Титмар пробирался. А его шишимора, укуси ее щука под хвост, с тропы сбила. Быстрее, Титмара спасать надо. Собака там ему не поможет. Собака сама там погибнет. Топь… Быстрее надо…

И Хлюп чуть не упал второпях. И упал бы, не поддержи его Ансгар за шиворот. А со склона по кустам и гнилым пням скатиться – удовольствия мало, и наверняка не все ребра и конечности остались бы после этого целыми!

Но дварф Хаствит тут же что-то промычал, останавливаясь.

– Он думает, что мы не успеем. Титмар, говорит, в очень уж поганую топь попал… Проклятая Слизь Болотная туда его затолкала и саму топь торопит, чтобы быстрее человека глотала… Иди, Ансгар, надо Титмара вытаскивать, а мы отсюда помочь попробуем. Нам бы только дыхание перевести и сосредоточиться. Мы собьем шишигу с мысли, помешаем ей приказывать Болоту. Это в наших силах. Болото ее не послушает, если мы другие мысли пошлем. Болото не будет знать, кого слушаться следует. А ты торопись. Иди… Попробуй Титмара вытащить. Палку срубишь и протяни ему. Только сам, смотри, в топь не лезь…

Молодой конунг не стал задерживаться и спрашивать, как будут нелюди помогать кормчему. Он, пользуясь длиной своих ног и большой подвижностью сильного тела, легко и быстро, только придерживаясь рукой за стволы, спустился с сопки и сразу оказался в болоте, через которое вела заметная тропа, обозначенная по левую сторону вехами, а кое-где выложенная плетеными гатями. Собака басовито и сердито лаяла совсем неподалеку. Голос был чрезвычайно зычным и разносился далеко. И хотя Ансгар знал свойство болот делать громкими самые слабые и близкими даже далекие звуки, все же казалось, что до Титмара можно добраться быстро. И он смело шагнул на тропу. Но, не пройдя и десяти шагов, почувствовал, что попал в окружение какой-то неведомой силы, невидимой ему, не грозящей громко, в открытую, не бряцающей оружием, но расползающейся по коже неприятными ощущениями и щекочущей спину. Это был не страх, потому что юный конунг не видел перед собой реального врага, хотя присутствие его, казалось, ощущал каждой своей кровинкой, каждым волоском. Это ощущение было гораздо хуже страха и несравненно сильнее, могущественнее его. Это было ощущение своей беспомощности перед лицом неведомого, когда ты не знаешь, откуда ждать угрозы, но понимаешь, что бессилен ей противостоять. И эта неведомая угроза, эта непонятная сила забиралась под одежду и даже под кожу, заставляя все тело вибрировать и уже одним таким ощущением обессиливая волю человека. Но юный конунг страха знать не хотел и по-собачьи отряхнулся, сбрасывая с себя наваждение. Отряхивание помогло, юноша, кажется, снова обрел силы и двинулся вперед.

– Ансгар… – послышался вдруг откуда-то сбоку, из зарослей коричневоголового рогоза, ясный и чистый голос матери. – Сынок мой…

Мать умерла за год до гибели отца, и сын сам стоял рядом с ее погребальным костром на родовом крадо [63]63
  Крадо( крада, кродо) – место сжигания погребального костра у большинства народов, имеющих арийские корни. Происходит от санскритского слова «крада», обозначающего священную жертву в честь умерших. Так же назывался и сам погребальный костер, имеющий у разных народов квадратную, треугольную или круглую форму, и это же имя носило божество, охраняющее погребальные алтари.


[Закрыть]. Тем не менее голос был настолько явственен и чист, настолько жив и знакомо-близок, и звучал в этих чужих юноше землях по-норвежски без акцента, что невозможно было усомниться. Ансгар именно таким помнил родной добрый голос.

Юноша остановился в нерешительности.

– Ансгар… – теперь твердо позвал отец.

А его низкий, словно эха ожидающий, тембр невозможно было спутать с любым другим. Это точно говорил отец – требовательно и повелительно. Так он всегда звал сына, только одним названием имени требуя, чтобы к нему подошли. Если мать была мягкой и нежной, многое прощающей, отец был суровым и справедливым воспитателем, который заставлял считаться с каждым своим словом.

– Ну что же ты, не слышишь, как тебя зовут? – спросил вдруг не менее строго голос ярла Фраварада. Почти похоже прозвучал, хотя какие-то сомнения в голове Ансгара промелькнули и чуть задержали его, уже готового пойти на зов. – Или ты не уважаешь своих родителей? Не уподобляйся, мальчик, Снорри Великану, сыну Торольфа Одноглазого. Это плохой пример. Пусть Снорри с Торольфом убивают друг друга при встрече, но твои родители всегда были достойными уважения людьми, и ты не можешь их стыдиться… Иди… Иди…

Нет, голос ярла Фраварада явно был фальшивым и даже слегка картавым, и это заставило Ансгара задуматься чуть ли не с поднятой ногой.

– Ансгар… – опять позвала мать. – Иди же к нам…

Вот голос матери сомнений не вызывал. И юный конунг уже взялся за веху рукой и в самом деле ногу поднял, чтобы шагнуть в сторону, когда вдруг с той самой стороны раздалось такое яростное и зловещее бульканье грязи, словно болото закипело, готовое фонтаном выплеснуться к самым облакам. И тут же послышалась ругань, теперь уже произносимая на славянском языке. Голос был скрипучим и вибрирующим, злобным и словно бы уши царапал, и тоже слегка картавым, показывая, кто именно пытался голос ярла Фраварада скопировать.

– Да откуда эти подлецы взялись… Да что им здесь надо… Что не в свои дела лезут… Я уничтожу их вместе с мальчишкой и его мечом… Я их утоплю и размажу по грязи… Всех размажу… Всех… В грязь… В грязь… В грязь…

– Не слушай ее, не сходи с тропы… – сказал со спины конунга маленький, но решительный нелюдь Хлюп, опирающийся при движении по болоту на дубину, в три раза превышающую его рост. – Титмар послушался, теперь его надо спасать. Иди вперед, кормчий еще жив…

И, подтверждая слова причального, грозно и требовательно, посылая конунга вперед, замычал дварф. Ансгар успел сделать два быстрых шага, но тут из камыша на тропу впереди выскочило какое-то низкорослое, косматое, круглопузое создание с тощими сутулыми плечами и загородило дорогу.

– К родителям, к родителям иди… – произнесло создание фальшивым голосом ярла Фраварада, и теперь юноша не сомневался, что это не сам ярл говорит, хотя голос слышался слегка похожим. – Ждут они тебя, печалятся…

– Ах, ты, кляпая [64]64
  Кляпая( старославянск.) – согнутая, крюковатая.


[Закрыть]… – взвыл Хлюп. – Тебя с твоим змеиным языком кто сюда звал в дневное время… Ты кто такая будешь, чтобы нам мешать?

– Ксюня я… – существо, представившись, злобно, но при этом весьма самодовольно хихикнуло, словно ожидая слов восхищения в свой адрес.

– Да как ты ни назовись, все равно шишигой драной останешься… Научилась же голоса подделывать… Я тебя дрыном вот отучу… – причальный замахнулся своей большой дубиной, но сам чуть не упал, потому что неведомая сила потянула за конец шеста, и Хлюп вынужден был выронить его.

Причальный ошарашенно посмотрел вокруг, но за спиной его шагах в пяти только Хаствит стоял. И никого рядом видно не было.

– А ты не маши дрыном, а ты не маши дрыном… А не то этот твой дрын тебя сейчас и отходит… Мое здесь распрекрасное болото, и не тебе, причальному мокрому, в мою великолепную грязь лезть… Не мешай, коли ты уж сам из наших… Нас сама Мара [65]65
  Мара – славянское божество смерти, болезней, мора и всего, что со смертью связано.


[Закрыть]послала…

– Пусть хоть сам Локи тебя послал… – сказал сердито Ансгар и схватился за меч.

– Давай, давай, помаши мечом, и у тебя меч вылетит, как у нелюдя дрын… Давай, давай… – визгливо засмеялась шишимора.

– Что тебе надо? – спросил Хлюп, слегка присмиревший при имени Мары.

– А вам что здесь надо?

– Мы спешим спасти нашего кормчего, – сказал юный конунг, – не мешай нам, уйди с тропы…

– Спасай, когда я разрешу… Только сначала сделай, что прикажу, и быстро… Сними рукоятку меча, отдай Волос Мары, тогда и спасай своего кормчего… Мара велела забрать… Ее волос… Отдай… Все равно не пройдешь дальше… В болоте утонешь, и кормчий твой утонет… Спеши, спеши… Он уже тонет… Ой, как он плачет… Ой, как зовет тебя… Вот-вот грязь уже хлебать начнет… Отдай меч… Мне не меч нужен, мне Волос Мары отдай… Утонешь… И все утонете… В трясину вас всех загоню… Размажу по грязи…

Руки ее взметнулись в стороны и разбросали куски звонко шлепающейся грязи.

Ансгар не знал, как ему поступить. Потерять меч он не мог и про Волос Мары в рукоятке ничего не знал, и ломать рукоятку, чтобы Волос достать, не хотел, потому что меч без рукоятки – уже не оружие, но и не мог он оставить в беде кормчего Титмара. Но за пряжку, крепящую ножны к поясу, все же взялся.

Ситуация, застывшая во времени, разрешилась сама собой.

Внезапно за спиной шишиморы раздался басовитый и пугающий собачий лай, и через мгновение на тропу из камыша выбежала громадная черная вислоухая собака. Выбежала и остановилась, готовая к обратному развороту, еще раз гавкнула, словно приглашая Ансгара с гномом и причальным поспешить. Шишигу собака словно бы и не замечала и совершенно не боялась.

Ксюня обернулась и небрежно, слегка лениво повела рукой, будто хотела смахнуть собаку с тропы брызгами, как ненужную вещь. Болото по сторонам тропы от этого движения пошло, камыши прогнулись до грязной жижи, сама тропа, кажется, закачалась. Но собака, оставаясь неподвижной, хотя шерсть на ее сильном теле зашевелилась, уставилась перед собой прямо и грозно. И вдруг Ансгар увидел, как глаза собаки стали наливаться напряженным и сначала тяжелым красным светом, потом свет быстро перешел в более легкий, более яркий, пока не покраснел добела. А еще через мгновение на голове Ксюни вдруг задымились и запылали распущенные, торчащие во все стороны грязные волосы, перемешанные с болотной тиной. Она взвизгнула перепуганной свиньей и стремительно бросилась в болото вниз головой.

– Вперед! – крикнул причальный, подобрал свой дрын, подбросил в руке, пристроил на плечо и торопливо двинулся вслед за конунгом.

Собака показывала им путь. Но бежать пришлось недолго. Чуть в стороне от тропы, почти по горло погруженный в трясину, тонул в грязной жиже кормчий Титмар. Он, конечно, не плакал, как говорила Ксюня, и не звал никого на помощь. По крайней мере не звал словами. Но глазами, конечно, звал. Хлюп без разговоров протянул кормчему дрын, специально для этого и прихваченный им в лесу. Бросив топор на тропу, за тот же дрын схватился Хаствит, и Ансгар тоже помог. Втроем они сразу вытащили уже не ожидавшего спасения кормчего.

Тот отряхнулся, как собака, сбрасывая с себя грязь.

– Сначала в воде не утонул, потом в трясине уцелел, теперь осталось под землю не провалиться и в огне не сгореть, – сказал Титмар, славянским языком владеющий чуть хуже Ансгара, но все же объясняющийся понятно. – Всем вам благодарен жизнью и, клянусь откушенной рукой Тюра [66]66
  Откушенная рука Тюра( скандинавская мифология) – сын Локи страшное чудовище Фенрир-волк наводил на скандинавских богов ужас. Они дважды ковали ему цепь, но оба раза Фернир разрывал ее. Тогда Один заказал новую цепь дварфам (гномам), и те сделали то, что требовалось, хотя это была не цепь, а тонкий шнурок, выкованный из звука кошачьих шагов, дыхания рыбы, развевающихся волос женщины и оснований гор. Фенрир-волк заподозрил неладное и согласился сесть на привязь только в том случае, если кто-то из богов решится положить ему в пасть руку. Согласился только сын Одина Тюр, с детства воспитывавший Фенрира. Почувствовав, что привязь ему не разорвать, Фенрир откусил Тюру руку. Поклясться «откушенной рукой Тюра», значит, обещать собой пожертвовать во спасение другого.


[Закрыть], при первом же случае постараюсь с вами расплатиться…

Ансгар бросил взгляд на собаку, на своего спасителя, как и на спасителя Титмара. Теперь глаза животного смотрели внимательно и со спокойным достоинством, и не было в них никаких красных огней. Весь облик мощного пса дышал силой и благородством, но при этом еще и большим благодушием. Пес был точной копией коричневых собак, что сидели у ворот городища Огненной Собаки, только имел полностью черную шерсть и более темные глаза.

– Быстрее с болота… – сказал причальный, лучше других знающий местные порядки и непорядки. – Огненная Собака далеко, и она не может все болото высушить… И без того помогла… Быстрее на твердую дорогу…

Путники заспешили…

Но до дороги им путь показывала уже не тропа, которая несколько раз прерывалась, а потом и вовсе исчезла, а собака, которая вела уверенно, где следовало, сворачивала, где можно было, сокращала путь, пользуясь своим собачьим инстинктом. Там, за спиной, опять часто слышалось угрожающее болотное бульканье и какое-то кудахтанье, другие непонятные и неприятные звуки, часто сливающиеся в шепелявый нечестивый свист. Эти звуки пытались догнать, но догнать пока не могли, и только время от времени то с одной, то с другой стороны словно взбрыкивала вдруг, подпрыгивая и разрываясь на куски и травинки, болотная кочка, а потом мерзкое бульканье слышалось совсем рядом.

– Нечисть лютует… – довольно сказал Хлюп. – Ох, задаст им Мара… Простого дела сделать не смогли… Не того в топь затолкали…

– Не того? – обернувшись, коротко спросил Титмар, но движения не остановил.

– Шишимора думала, один человек в живых остался. И приняла тебя за Ансгара… Потом хватилась, бросила тебя, наши мысли прочитала и навстречу нам поскакала… Дура она, эта Ксюня… И здесь не справилась…

Дварф что-то промычал.

– Хотя вот Хаствит говорит, что я не прав, и я соглашусь, пожалуй. Нам бы тоже туго пришлось, если бы не собаки… Наша черная и Огненная…

– Дорога впереди… – сказал Ансгар. – Проезжая дорога…

Широкая, утоптанная и уезженная дорога была уже всем видна.

– Идем по той стороне, подальше от болота… – сразу определился причальный, который понемногу брал на себя бразды правления над всем маленьким отрядом. – Ни на какие голоса не оборачиваться, кроме окрика стражи. Кто стражу не слушает, стрелу получает. Здесь такой порядок. Все остальное не для нас… Даже самые близкие, даже самые любимые звать будут… Не оборачиваться. Кто оборачивается на голос, силу сопротивления теряет. Нам сейчас сила нужна, и сопротивляться придется, даже не оборачиваясь. Мы с Хаствитом чувствуем, как они в своем болоте бесятся…

– А далеко до города-то? – поинтересовался кормчий, не большой любитель пеших прогулок, да и возраст его после пережитого требовал длительного отдыха телу.

– С четверть поприща [67]67
  Поприще– славянская мера длины, равнялась дневному переходу пешего человека.


[Закрыть]будет… Быстро дойдем, засветло…

– Идем…

– Ансгар, подожди… – снова позвала вдруг мать. – Вернись… Вернись, сынок…

Теперь это была мольба несправедливо обиженной матери, которая готова была простить сыну все, но требовала только одного, возвращения.

– Ты что, не слышишь? – спросил Фраварад со справедливым возмущением.

– Верни мне мой меч! – категорично потребовал отец.

– Сынок, не бросай нас на гибель, спаси нас… Вернись, иначе мы все сгинем здесь, в этом болоте, – прозвучал последний призыв.

Путники только ускорили шаги, хотя Ансгара пришлось подтолкнуть в спину. И основательно подтолкнуть, чтобы помешать порыву, вызванному материнскими словами.

И юный конунг, полетев вперед, едва удержался на ногах. Рука у Хаствита оказалась тяжелой…