Текст книги "Фантастика 2006 Выпуск 1(Что там, за дверью)"

Автор книги: Сергей Лукьяненко

Соавторы: Наталья Турчанинова,Елена (1) Бычкова,Олег Дивов,Дмитрий Казаков,Евгений Лукин,Роман Афанасьев,Юлия Остапенко,Дмитрий Володихин,Андрей Синицын,Павел (Песах) Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 42 страниц)

– Есть отпечатки пальцев? – Это Каррингтон обратился, видимо, к одному из полицейских экспертов,

– Есть, сэр, – последовал ответ, – на дверной ручке, на книге, что лежит на столе, на чашке и на этом блюдце, другое без отпечатков, оно чистое. Все это, насколько можно судить после беглого изучения, отпечатки пальцев убитой, кроме единственного отпечатка на ручке двери – он скорее всего принадлежит убийце.

– Скорее всего! – воскликнул за моей спиной инспектор Филмер. – Это палец убийцы, и этот убийца – Нордхилл.

– Действительно, – сказал эксперт, – после предварительного сравнения можно предположить, что след большого пальца принадлежит больному по фамилии Нордхилл.

Эксперт старательно выбирал выражения, чтобы не допустить ошибки, но, похоже, и он не сомневался в том, кто убийца.

После минутного молчания голос Каррингтона сказал:

– Нордхилл должен был выйти из палаты, пройти по коридору, войти сюда, выйти… Его видели?

– Нет, – сказал доктор.

– Но в коридорах должны были находиться дежурные! – воскликнул Каррингтон.

– В начале каждого коридора сидел санитар, – сухо отозвался Берринсон. – Оба утверждают, что никто мимо них не проходил.

– Оба спали? – возмутился Каррингтон. – Или вы будете утверждать, что убийца опять стал невидимкой?

Хлопнула дверь, послышались чьи-то грузные шаги, я услышал за спиной возню и, понимая, что она означает, прижался лбом к холодному оконному стеклу. Снаружи сиял прекрасный осенний день, а в этой комнате сгустилась тьма, рассеять которую не могли ни доктор, ничего в произошедшем не понявший, ни Филмер, все понявший совершенно превратно, ни даже Каррингтон, находившийся на расстоянии вытянутой руки от разгадки, но все-таки не способный ни понять ее, ни тем более принять.

Когда дверь хлопнула еще раз, я обернулся наконец и увидел то, что ожидал увидеть: тело унесли, а на том месте, где расплывалось кровавое пятно, лежал кусок брезента.

– Я не предполагал, сэр Артур, что вы так чувствительны, – тихо сказал, подойдя ко мне, Каррингтон, на что я ответил:

– Если бы я дал себе вчера труд хорошо подумать, девушка была бы жива.

– Что мы могли сделать? – сказал Каррингтон, не позволяя переложить ответственность на мои плечи. – Запереть Нордхилла?

– Кстати, в палате этого типа – следы крови на притолоке, – вмешался в наш разговор Филмер. – Будто кто-то окровавленными пальцами пытался в темноте нащупать дверную ручку.

– Зачем было Нордхиллу убивать девушку? – спросил я, взяв себя в руки. Эмоции эмоциями, но сейчас надо было – хотя бы мне! – иметь совершенно трезвую голову, иначе эти трое так все запутают, что потом разобраться в истинной картине преступления окажется просто невозможно. – Она ему нравилась. И он нравился ей. Некоторые, – я бросил взгляд в сторону Каррингтона, – даже считают, что парень специально разыграл представление, чтобы попасть именно в эту лечебницу и оказаться с Эмилией под одной крышей.

– Этот парень – сумасшедший! – резко сказал инспектор. – Вы можете предсказать поступки психически больного? Доктор, вы понимаете, что вашему пациенту будет предъявлено обвинение в убийстве?

Берринсон покачал головой:

– Одно из двух инспектор, и вы это знаете. Либо Нордхилл отвечал за свои поступки и его нужно судить, но тогда что он делал в моей клинике? Либо Нордхилл психически болен, но тогда за свои поступки он не отвечает, и судить его невозможно. Его и допрашивать вы не можете в отсутствие адвоката и меня, его лечащего врача.

– Значит, отвечать должны вы, – упрямо проговорил Филмер. – Убийство произошло в вашей лечебнице, чуть ли не на ваших глазах.

– Вы уже объяснили, сэр, – спросил Берринсон, глядя не на инспектора, а на часы, висевшие над дверью палаты, – вы уже объяснили хотя бы себе, куда пропал труп вчера? Как мог Нордхилл проникнуть в палату Эммы… Эмилии, если его не видели санитары… Какое все-таки отношение имеет бедная Эмилия к пропавшей Эмме? И где, черт побери, орудие убийства, если из здания не выходил никто, а в больнице ваши люди обыскали каждый угол?

Я взял Каррингтона под руку, отвел в сторону и тихо сказал:

– Если я сейчас не закурю, со мной случится приступ стенокардии. Давайте выйдем в холл, вы не возражаете?

Каррингтону хотелось остаться и принять участие в разговоре, у него, конечно, было свое мнение, и я даже представлял – какое именно, потому мне и нужно было увести бывшего полицейского, чтобы дело, ставшее теперь для меня предельно ясным, не запуталось окончательно. Вряд ли я мог сейчас хоть в чем-то убедить доктора и инспектора, но за душу Каррингтона я, пожалуй, был еще в состоянии побороться.

За дверью стоял санитар, проводивший нас равнодушным взглядом, в начале коридора у выхода в холл дежурили двое полицейских, которые не обратили на нас с Каррингтоном внимания, больных, похоже, заперли в палатах, сестры милосердия удалились в свою комнату, даже из кухни не было слышно ни звука, хотя приближалось время обеда.

Мы сели на диван, я набил табаком трубку и закурил, а Каррингтон вытащил из портсигара сигарету, но закуривать не стал, вертел сигарету в руке, потом сунул в угол рта и спросил:

– Вы что-нибудь понимаете во всем этом, сэр Артур? Признаюсь, я в полной растерянности. Не ожидал ничего подобного. Совершенно бессмысленное преступление.

– Если Нордхилл сумасшедший… – начал я.

– Он такой же нормальный, как мы с вами! – воскликнул Каррингтон. – Я нисколько не сомневаюсь в том, что он стремился сюда, чтобы быть рядом с девушкой, которую… с которой… Он любил ее, вот что! Почему он ее убил?

– Нордхилл никого не убивал, – устало сказал я. – Все в этой трагедии вы переворачиваете с ног на голову.

– Но улики…

– Каррингтон, – сказал я, – позавчера вы пришли на мою лекцию и остались поговорить, потому что нашли в спиритизме смысл. Вы сами рассказали о делах, которые не смогли распутать только потому, что не верили в спиритизм. Вы были вчера на сеансе с участием Нордхилла. Вы, как и я, получили практически всю информацию об этом деле. Почему вы опять отправились искать убийцу там, где его никогда не было?

– Нордхилл…

– Нордхилл делал все, чтобы спасти Эмилию, вы это понимаете?

– Спасти? – иронически отозвался Каррингтон и все-таки закурил сигарету, сломав при этом не меньше трех спичек.

– Спасти, – отрезал я. – Он и вас предупреждал, помните? Когда говорил о том, что полицейские своими действиями в процессе расследования провоцируют убийц?

– Говорил, да. Вы полагаете, в этом что-то есть? То есть, конечно, он прав: расследование заставляет преступника совершать некоторые поступки, часто – да что я вам говорю, сэр Артур, ваш Холмс поступал точно так же! – часто мы действительно провоцируем неизвестного убийцу на определенные действия, чтобы он выдал себя, и тогда…

– Вот-вот, – прервал я слишком длинный словесный оборот Каррингтона, – я и говорю, что вы ничего не поняли из слов Нордхилла. Все слова интерпретируются так, как удобно слушателям. Даже когда говоришь “это зеленое полотно”, остаются шансы быть понятым превратно. Но если все-таки понимать сказанное буквально? Верить, понимаете? Ни вы, ни Берринсон, ни тем более Филмер не поверили ни единому слову, сказанному Нордхиллом, а ведь он не лгал, он говорил только то, что думал и что знал…

– Изображая психически больного…

– Никогда и ничего этот человек не изображал. Он все время был искренен – и особенно тогда, когда находился в медиумическом трансе, уж в это время быть неискренним попросту невозможно, как невозможно приемнику искажать намеренно суть проходящей сквозь него радиопередачи!

Каррингтон поискал глазами пепельницу, обнаружил ее – медную тарелочку на длинной тонкой, похожей на ножку гриба, подставке – в противоположном конце холла и, нехотя поднявшись, перенес пепельницу поближе.

– Вы полагаете, что знаете правду, сэр Артур, – сказал Каррингтон, сбрасывая пепел. – Вы уверены, что знаете ее. Скажите. И главное: кто убил девушку, если не Нордхилл?

– Майкл Шеридан, конечно. – Я пожал плечами, и Каррингтон непременно поперхнулся бы дымом, если бы не держал в это время сигарету в пальцах.

– Кто? – переспросил он в изумлении.

– Шеридан. Вы сами рассказывали мне о его признании. Вы сами говорили о сходстве, пусть и карикатурном. Много лет назад он уже пытался убить девушку, но тогда у него не получилось, и лишь теперь он смог привести свой план в исполнение.

– Это невозможно, сэр Артур! Во-первых, Шеридан имел абсолютно надежное алиби четыре года назад. Во-вторых, он умер в Соединенных Штатах, и об этом я вам тоже рассказывал! Вы хотите сказать, что Шеридана на самом деле не зарезали в драке…

– Да нет же! – воскликнул я, начиная терять терпение из-за недогадливости бывшего полицейского.

Поистине, если у нас такая полиция, то неудивительно, что больше половины преступлений остаются не раскрытыми. Дело даже не в безнаказанности – преступника, убившего Эмму, ни один земной суд покарать уже не в состоянии, – но хотя бы понять происходящее (и происходившее всегда, во все времена человеческой истории!) мы должны. Должны, но не хотим. Хотим, но не можем. А если можем, то не верим сами себе, собственным глазам, собственным знаниям, собственному здравому смыслу, наконец.

– Нет, конечно, – сказал я спокойно, взяв себя в руки, потому что убедить Каррингтона я мог, только проведя его по всей логической цепочке, по которой прошел сам. Я хотел бы иметь рядом союзника – единственного в этом мире человека, который, возможно, все понимал даже больше меня, наверняка больше, хотя – и это тоже возможно – не догадывался об этом, ведь понимание самых глубинных причин происходящих событий может быть и неосознанным. Я знал замечательную женщину, леди Лайзу, вторую супругу заместителя министра внутренних дел Эдвина Кроули, – она умерла в прошлом году, и я безуспешно пытался вызвать ее дух на нескольких спиритических сеансах, где медиумы, судя по результатам, а точнее, по отсутствию таковых, оставляли желать лучшего. Леди Кроули понимала все, о чем ей говорили, до самой глубинной сути – это было очевидно, потому что сразу, не задумываясь, давала верные советы каждому, кто хоте а эти советы получить. Но ни разу на моей памяти леди Кроули не смогла объяснить, почему она советует поступить именно так, а не иначе, почему полагает, что то или иное событие будет иметь именно эти, а не другие последствия. Она все понимала, но – чутьем, не имевшим ничего общего с рациональным рассудком. И сейчас в одной из комнат – в двух-трех ярдах от нас – томился человек, чье понимание реальности было столь же глубоким и столь же, по всей видимости, неосознанным.

– С позволения доктора и инспектора я бы хотел, чтобы мы с вами поговорили с Нордхиллом, – сказал я. – Если он ответит на несколько моих вопросов, то вы, дорогой Каррингтон, поймете, кто кого и за что убил. И как. И когда.

– Вы только что сказали, сэр Артур, – дипломатично заметил Каррингтон, – что считаете убийцей не Нордхилла, который имел все возможности это сделать, а Шеридана, который сделать этого не мог никак.

– Альберт хотел спасти Эмму, но потерпел поражение, и нам нужно сейчас поддержать его, а не подвергать моральным мучениям.

Каррингтон промолчал, обдумывая мои слова и, конечно, не увидев в них логики и смысла. Между тем в холле Появились доктор с инспектором. Филмер отдал несколько Распоряжений своим подчиненным и подошел к нам, а Берринсон с мрачным видом остановился у окна и принялся смотреть в сад, размышляя скорее всего о репутации своей лечебницы.

– Господа, – сказал инспектор, – я не настаиваю на том, чтобы вы уехали, но, согласитесь, ваше присутствие здесь уже не имеет смысла. Убийца надежно заперт в Палате для буйных, официальное расследование состоится завтра, но решение коронера вполне очевидно, и до суда этот тип будет биться головой о мягкие стены. Надеюсь, он их не проломит.

Инспектор был возбужден сверх всякой меры, и убеждать его в том, что не Нордхилл убил несчастную девушку, было бессмысленно так же, как бессмысленно останавливать руками несущийся на всех парах локомотив. Лучше всего было бы, конечно, дождаться, когда инспектор уедет, и поговорить с доктором, но, судя по виду Берринсона, произошедшая трагедия так его надломила и поставила в такую эмоциональную зависимость от Филмера, что говорить с врачом было совершенно бессмысленно.

– Надеюсь, что не проломит, – согласился я с инспектором. – Мы с мистером Каррингтоном уедем двухчасовым поездом, но перед этим, с вашего, конечно, позволения, хотели бы задать Нордхиллу несколько вопросов.

– Хотите посмотреть в глаза убийце, сэр Артур? Профессиональный интерес литератора? – рассмеялся Филмер, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не сказать какую-нибудь резкость. – Не боитесь, что Нордхилл на вас бросится? Он, говорят, колотит в дверь. Нет-нет, можете не прислушиваться, ничего не слышно, дверь обита войлоком. Хотел бы я иметь подобную комнату в нашем участке, а то порой бродяги и подвыпившие фермеры так вопят, что…

– Значит, вы не возражаете? – прервал я поток глупостей, изрекаемых Филмером.

– Возражаю? Против чего? – Инспектор был так доволен собой, что, похоже, даже не расслышал моей просьбы.

– Против нашего краткого разговора с Нордхиллом, – повторил я.

Филмер нахмурился, а доктор, услышав мои слова, произнесенные, каюсь, слишком громко, обернулся к нам и сказал, будто бы ни к кому не обращаясь:

– Успокоительное наверняка уже начало действовать, и если кто-нибудь желает снять с этого человека показания, то делать это необходимо сейчас, поскольку через полчаса разговор станет невозможным.

– Не вижу смысла, – пожал плечами Филмер, так же, как и доктор, ни к кому конкретно не обращаясь и глядя в пространство между мной и Каррингтоном. Бывший полицейский неожиданно откашлялся и, бросив недавно раскуренную сигарету в пепельницу, сказал сухим, не допускающим возражений тоном:

– Если вам нужно официальное распоряжение из Скотленд-Ярда, я могу его доставить в письменном виде. Правда, это займет время, и расследование окажется в затруднительном положении.

– Мы не нуждаемся в том, чтобы Скотленд-Ярд вмешивался… – запальчиво начал Филмер, но с каждым словом голос его звучал все тише, до него очень быстро доходило, что связи Каррингтона могут доставить провинциальному инспектору много ненужных неприятностей. – Ну хорошо, – неохотно согласился Филмер. – Если доктор не возражает…

Больше всего доктор хотел бы вообще не слышать об этой истории. Только что на его глазах санитары погрузили в черный лимузин завернутое в простыню тело бедной Эмилии Кларсон, и машина с ревом умчалась по дороге в сторону Туайфорда.

– Через полчаса, – повторил Берринсон свою последнюю фразу, – говорить с Нордхиллом будет бессмысленно. Придется отложить… А завтра разбирательство… Идите за мной, господа. Только имейте в виду, старший инспектор, и вы, сэр Артур: как только я подам знак – вот так, подниму руку ладонью к вам, – прекращайте все разговоры и покидайте палату.

– Конечно, – согласился я.

– В палате не курят, – напомнил доктор, и мы с Каррингтоном согласно кивнули.

Берринсон пошел вперед, мы – за ним, и замыкал нашу группу инспектор, недовольный тем, что инициатива в который уже раз за прошедшие сутки ускользнула из его рук.

Мы прошли мимо палаты Нордхилла, дверь в нее была приоткрыта, и я успел разглядеть, что там меняют постельные принадлежности – похоже, доктор был уверен в том, что сюда Альберт не вернется. В конце коридора оказалась дверь на лестницу, и мы спустились в подвальное помещение – не скажу, что сырое, но довольно мрачное, хотя, вероятно, и это впечатление возникло из-за понимания того, что находишься под землей. Короткий коридор был аккуратно побелен, и в конце его (по-моему, в точности под кабинетом доктора Берринсона) находилась дверь, даже на вид гораздо более прочная и массивная, нежели двери палат на первом этаже. Здесь никого не было, но, когда мы подошли, откуда-то (может, он спустился следом за нами?) возник санитар и протянул доктору ключ.

За дверью было тихо, и я подумал о том, что мы, возможно, опоздали и успокоительное лекарство уже привело Нордхилла в состояние, когда ему бессмысленно задавать вопросы.

Доктор повернул массивную ручку, и мы вошли – впереди санитар, готовый к любой неожиданности, за ним Берринсон, я, Каррингтон и Филмер, который все еще изображал недовольство, но, безусловно, не готов был упустить ни одного слова из предстоявшего разговора, хотя и надеялся в отличие от меня на то, что разговор не состоится.

Палата для буйных оказалась маленькой, мое внимание привлекли обитые толстым серым войлоком стены и тусклая лампа под потолком, забранная прочной мелкой металлической сеткой. Нордхилл сидел на полу в противоположном от двери углу, заложив руки за спину, – я не сразу понял, что на беднягу надели смирительную рубашку и он просто не мог пошевелиться. Во взгляде юноши я прочитал не ужас и не покорность судьбе – две, на мой взгляд, самые ожидаемые эмоции, – но вялое любопытство.

– Нельзя ли… – начал я, и Берринсон, поняв мое пожелание прежде, чем я закончил фразу, сказал, обернувшись к санитару:

– Майк, снимите с него рубашку.

– Но, сэр… – начал было инспектор, однако доктор и его прервал решительным жестом.

– Здесь я командую, договорились? – сказал он, – Если вы, инспектор, боитесь, что больной выцарапает вам глаза…

Филмер пожал плечами и сложил руки на груди, всем видом показывая, что он не намерен отвечать ни за что, здесь происходящее.

Пока Майк освобождал Нордхилла от смирительной рубашки, другой санитар принес небольшие табуретки – скорее высокие скамеечки, – расставил их вдоль стен, и мы сели – доктор ближе всех к больному, который, не обратив на поставленную рядом с ним табуретку никакого внимания, остался сидеть на полу, скрестив ноги и покачиваясь взад-вперед, как индийский йог, которого я года два назад видел на представлении в Берджесс-холле.

– Эти господа желают задать вам несколько вопросов, – мягко обратился к Нордхиллу доктор Берринсон. – Вы можете ответить?

– Да, – сказал Нордхилл и поднял на меня взгляд, в котором я неожиданно разглядел яркий огонь надежды.

Этот взгляд, с одной стороны, придал мне решимости, а с другой – заставил подумать о сложности человеческого мироощущения и невозможности постичь его до тех глубин, где сознание растворяется в бессознательном – не так, как пишет в своих работах врач из Вены Зигмунд Фрейд, а так, как наш привычный мир растворяется в том, куда мы все уходим и откуда пытаемся подать знаки, чаще всего никем не понимаемые.

– Скажите, Альберт, – начал я, доставая из кармана трубку, Курить я не собирался, да Берринсон мне этого и не позволил бы, но трубка в руке придавала решимости, я представлял, сколь нелепыми могли показаться мои вопросы не Нордхиллу, конечно, и, может, не Каррингтону, но доктору и тем более инспектору. – Скажите, вам известно, кто совершил сегодня это ужасное преступление?

– Да, – последовал короткий ответ.

– Инспектор спрашивал вас об этом?

– Нет, – сказал Нордхилл, – инспектор уверен, что бедную Эмму убил я.

Я отметил про себя, что Нордхилл назвал девушку ее первым именем, и задал следующий вопрос, стараясь по возможности быстрее приблизиться к главному, поскольку помнил слова доктора о том, что вскоре общение окажется невозможным.

– Согласитесь, – сказал я, – что у инспектора были все основания подозревать именно вас, поскольку на вас указывают все улики. В вашу пользу говорит лишь то, что у вас не было мотива. А у кого мотив был? Кто тот человек, нанесший Эмме страшный удар?

Нордхилл поднялся с пола, опершись на правую руку, – доктор наклонился вперед и подал стоявшему у двери санитару знак быть наготове, но Альберт лишь прислонился к упругой стене, отодвинув скамеечку ногой.

– Шеридан его фамилия, – сказал он. – Майкл Шеридан. Когда-то Эмма отказала ему, он был влюблен в нее без памяти, а точнее – без всякого рассудка.

– Шеридан! – громко произнес Каррингтон, и я предостерегающе поднял руку.

– Откуда вам известно это имя, Альберт? – спросил я.

– Дух этого человека назвал свое имя, сказав, что не волен поступать самостоятельно, – спокойно ответил Нордхилл.

– Хо-хо! – На этот раз не сдержал своих эмоций инспектор, а Берринсон едва заметно пожал плечами, желая, видимо, дать нам понять, что нелепо было ожидать разумных ответов от психически больного человека, помешанного как раз на явлении духов и спиритизме.

– Дух Шеридана, – уточнил я. – Вы хотите сказать, что Шеридан мертв?

– Я хочу сказать, что Шеридана нет в мире – в том смысле, какой обычно придают этому слову.

Я хотел бы поговорить о значении слова “мир” применительно к живущим в нем разумным созданиям, но разговор об этом пришлось оставить и задать следующий вопрос:

– Вы вызвали дух Шеридана во время одного из сеансов спиритизма? Почему вы вызвали именно его? Вы были знакомы?

– До того момента – нет, не были. И я не вызывал дух этого человека. Я вообще никогда не вызывал духов. Они являлись сами. Чаще всего они являются совсем не тогда, когда мне того хочется. Они приходят, когда хочется им. Приходят и задают вопросы. Требуют ответов. Иногда я могу ответить. Чаще – нет. Если не могу, они требуют, чтобы я нашел людей, знающих ответ. Я искал…

– Вы все это говорили и на суде, верно? – мягко сказал я. – Все от слова до слова? Я читал только то, что писали в газетах, но старший инспектор Каррингтон подтвердит, что вы и на суде говорили то же самое?

Каррингтон молча кивнул. Он все еще не понимал, куда я клоню. Куда клоним мы с Нордхиллом. Каррингтон слишком недавно поверил в существование связи с потусторонним миром, чтобы впустить его в свои логические или, как он говорит, дедуктивные построения.

– Вы все это говорили, – продолжал я, – и эти слова послужили основанием для признания вас недееспособным. Я лишь констатирую факт: не вы вызывали духов, а духи сами являлись к вам и требовали ответов. Именно так произошло и явление духа Шеридана?

– Да, – сказал Нордхилл.

– Вы можете вспомнить об этом более подробно? Когда это было?

– Прошлой осенью, я жил тогда в Лондоне, снимал квартиру с приятелем и пытался учиться художественным ремеслам.

Я скосил глаза на Каррингтона – бывший полицейский придвинул свою табуреточку ближе и не сводил с Нордхилла Пристального взгляда.

– Старший инспектор Каррингтон подтвердит, – сказал Я! – что в двадцать втором году он допрашивал человека по имени Шеридан, и тот признался в убийстве Эммы Танцер, но не смог сказать, где спрятал тело, заявил, что не станет подтверждать свое признание в суде, а затем исчез, точнее – покинул Англию.

– Он не убивал Эмму, – сказал Нордхилл. – Он хотел это сделать. Он даже подкараулил ее на тропе неподалеку от Ганновер-стрит…

– Да-да, – пробормотал Каррингтон.

– …но не смог ударить, – продолжал Нордхилл. – Он был невменяем. Не понимал в тот момент, что делал. Помнил, что зажал Эмме рот, она сопротивлялась, он связал ее, положил в кабину… он был на машине, взял напрокат и потом вернул… и отвез Эмму…

Нордхилл замолчал, и я с нетерпением, которого не смог сдержать, задал вопрос:

– Куда? Куда он ее отвез?

– Он не знал этого, – нехотя отозвался Нордхилл. – Действительно не знал. Он просто ничего больше не помнил из того, что происходило в тот вечер. В себя пришел утром следующего дня – в собственной постели. В машине он нашел обрывок платья, которое носила Эмма. Видимо, он разорвал на ней платье, когда она сопротивлялась. Но куда он ее отвез? Что с ней сделал? Он не помнил. Вернул машину в агентство и узнал в тот же день, что Эмма пропала. Тогда он решил, что убил девушку.

– Аффект навязчивого состояния, – сказал за моей спиной Берринсон. – Довольно распространенный случай. Долгое лечение. Если бы этот человек сразу попал в мои руки…

– А потом арестовали другого человека, которого и судили за убийство, – напомнил я.

– Да? – вяло удивился Нордхилл. Похоже было, что он действительно не знал ничего ни об аресте Баскетта, ни о суде, ни об оправдательном приговоре.

– Дух Шеридана не говорил вам об этом? – неожиданно вмешался Каррингтон. Ирония, прозвучавшая в его голосе, показалась мне неуместной, но, к счастью, Нордхилл не обратил на это внимания.

– Нет, – сказал он, – не говорил. Я не мог его спрашивать, он слышал только те ответы, что я мог дать на его вопросы. А сам говорил лишь то, что считал нужным.

– Он сказал, что с ним произошло? – спросил я. – Ведь если это был дух…

– Его убили, – сказал Нордхилл. – Не спрашивайте меня как – я не знаю.

– Вы не говорили об этом раньше, – заметил Каррингтон.

– Меня не спрашивали, – огрызнулся Нордхилл. – А если бы я сказал, что мне открылся дух, – мне поверили бы? Меня и без того упекли в бедлам…

– И вы сделали все от вас зависящее, чтобы вас упекли именно в этот бедлам, а не в какой-нибудь другой, – не удержался от замечания Каррингтон.

– Господа, – вмешался в разговор доктор, – полагаю, нам нужно прервать допрос. Я предупреждал…

Похоже, это действительно было так: голова юноши поникла, тело расслабилось, и он непременно упал бы, если бы санитар, наблюдавший за несчастным, не подхватил Нордхилла и не опустил на пол, прислонив к стене. Альберт еще не совсем отключился от реальности, но члены его ослабли, тело было похоже на куль с мукой, такой же тяжелый и неповоротливый. Сознание уходило из его глаз, и мне почему-то показалось, что взгляд Нордхилла отразил смертную тоску и какой-то мучительный процесс, происходивший в его мозгу на наших глазах. Будто он понимал, что уходит, и почему-то вообразил, что уходит навсегда, жизнь вытекала из него, вся жизнь, а не только сознание, медленно отбираемое лекарством.

– Пойдемте, господа, – решительно сказал Берринсон. – Альберт будет спать не меньше суток, лекарство, как видите, начало действовать.

– Не уходите, господа, – послышался низкий решительный голос, и все мы огляделись в поисках источника звука.

– Не уходите, разговор наш только начинается, – сказал голос, и я с ужасом, какого не испытывал много лет, понял, что говорит Нордхилл. Точнее, что-то говорило, пользуясь телом этого человека. Нордхилл, безусловно, спал – нет, пожалуй, находился в том пограничном состоянии между явью и глубоким лечебным сном, когда мозг уже не в состоянии реагировать на реальность и погружается в себя, будто в глубину не освещенного солнечным светом океана, где плавают чудища памяти, пытающиеся подать собственный голос.

– Что? Кто? – сказал Каррингтон, а доктор быстро подошел к Нордхиллу и, приподняв ему полузакрытые веки, заглянул в глаза. Не знаю, что Берринсон увидел в этом погасшем взгляде, какое видение явилось ему, но доктор неожиданно сделал шаг назад, натолкнулся на вставшего со своего места инспектора, и оба они едва не упали, с трудом удержавшись на ногах.

– Я вызываю вас, я хочу говорить с вами, я хочу спросить вас, – мрачный низкий голос заполнил пространство комнаты, он не отражался от стен, а застревал в них, звук повисал на сером войлочном покрытии черными неровными письменами, и каждое сказанное слово будто застывало навеки, как надпись на кладбищенском памятнике. Это было странное ощущение и странная, никогда прежде меня не посещавшая зрительная иллюзия.

– Альберт, – сказал доктор, склонившись над пациентом, – вы слышите меня?

– Я вызываю, – продолжал голос. Говорил, вне всякого сомнения, Нордхилл, я видел, как шевелились его губы, как напряглась его гортань, как побелели костяшки пальцев, когда он сцепил ладони намертво, будто замком заперев себя в пространстве, откуда что-то говорило с нами и чего-то от нас требовало.

Первым моим желанием было бежать от этого голоса, из этой мрачной комнаты. Ноги сами понесли меня к двери, но я взял себя в руки – никто, кроме меня, не понимал и не мог понять происходившего. Ан… Черт возьми, разве я не ожидал если не чего-то подобного, то какого-то иного знака, разве я не делал все от меня зависевшее, чтобы этот знак был подан’ И теперь разве мог я оказаться слабым, разве мог позволить естественному человеческому страху перед неведомым овладеть мной? Разве я мог упустить единственный представившийся мне случай узнать наконец правду о том мире, куда мы все попадем в конце жизненного пути?

И разгадать тайну гибели бедной Эммы.

Я повернулся, подошел к Нордхиллу, отодвинул в сторону доктора (ничего не понявший Берринсон посмотрел на меня с удивлением и попытался ухватить за локоть, но я отбросил его руку) и опустился на колени. Альберт смотрел на меня чужим взглядом, у него даже цвет глаз изменился – вместо карих радужки стали ярко-голубыми, как небо в летний полдень. Из глубины сознания Нордхилла на меня смотрел другой человек, и это его голос мы слышали – Альберт, вне всякого сомнения, вошел в медиумическое состояние, и помогло ему в этом скорее всего назначенное доктором лекарство.

– Спрашивайте, – сказал я. – Я готов отвечать.

– Это дух сэра Артура Конан Дойла? – произнес гулкий бас.

– Да, – сказал я и услышал, как за моей спиной громко фыркнул инспектор Филмер.

– И дух старшего инспектора Каррингтона тоже здесь?

– Да, – повторил я и услышал на этот раз протестующий возглас бывшего полицейского. Я не стал оборачиваться, только махнул рукой, чтобы мне не мешали.

– Скажи, дух, знаком ли ты в своем мире с женщиной по имени Эмилия Кларсон?

– Да.

– Я вызываю ее. Она не приходит. Почему?

– Она мертва, – сказал я. – Если бы ты вызвал ее вчера, она могла бы тебе ответить. Почему ты не вызывал ее?

– Мертва, – повторил голос, не собираясь, похоже, отвечать на мой вопрос. – Как это произошло?

– Ее убили, – коротко отозвался я.

– Как? – настаивал дух.

– Ее ударили по голове.

– Чем? Была ли это бейсбольная бита?

Бита? Я обернулся и посмотрел на инспектора, следившего за моей странной беседой с видом скорее безумным, нежели внимательным. Я не стал повторять вопроса, Фил-мер прекрасно его слышал.

– Да, пожалуй, – пробормотал он. – Очень похоже. Ко откуда…

– Да, – повторил я, и дух немедленно задал новый вопрос:

– Орудие преступления обнаружили?

– Нет, – сказал я. – Оно исчезло.

– Так, – произнес дух с непонятным удовлетворением. – Это мы выяснили.

– Кто ты? – вклинился я со встречным вопросом. – Почему ты спрашиваешь об Эмилии? Наверно, ее душа еще бродит где-то поблизости, прошло мало времени после ее смерти…

Послышалось ли мне или действительно дух усмехнулся? Мгновение спустя в комнате раздался хриплый смех человека, убедившегося в тупости собеседника.

– Дух сэра Артура Конан Дойла… Смешно. Ты не можешь решить эту простенькую задачу? Этот небольшой логический казус? Значит, зря я вызывал именно тебя. Каррингтон! – неожиданно воззвал дух. – Джордж Каррингтон! Если ты слышишь меня, приди и ответь на мои вопросы!