Текст книги "Застава"

Автор книги: Сергей Лукьяненко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 10

Нормальные люди не ездят в Гранц в турпоездки. И жители Центрума, и пришлые. Это все равно что в России организовывать туры в Магнитогорск или Норильск. Что смотреть? Заводы? Домны? Отвалы пустой породы? Терриконы, шахты, железнодорожные составы?

В Гранце работали. Работали тяжело и много – добывали руду (в основном железную, но была и медь, и олово, и редкоземельные металлы). Добывали уголь – он тут был хороший, коксующийся, в немалых количествах и причем как для шахтной, так и для открытой разработки.

Старик по поводу Гранца как-то сказал, пожав плечами: «Такого не бывает. Полтаблицы Менделеева в одной точке?» Но Гранц существовал и жил, являясь едва ли не самым большим городом Клондала (Антария, при всей ее столичной пышности, понтах и официальном звании «самого большого города», все-таки, на мой взгляд, была поменьше). Здесь жило много шахтеров и металлургов, их жены и дети, здесь было множество непритязательных кабачков и, как ни странно, немало хороших больниц – квалифицированные рабочие в Клондале ценились, это к люмпен-пролетариату относились совершенно негуманно. Здесь стояли огромные заводы, производившие из добытого металла все, что позволяли условия Центрума – трубы, железные листы, медную и эмалированную посуду, рельсы, котлы, колеса и прочие детали паровозов (сборку железнодорожники всегда вели сами, в своих мастерских). Здесь было несколько научно-исследовательских институтов (как их назвали бы на Земле) и масса бесплатных школ для детей, где быстро и четко вылавливали умников и трудяг для дальнейшего обучения, а в тупых и ленивых вколачивали тот минимум знаний, что необходим даже чернорабочему.

В общем – это был город тружеников, с нравами простыми и гордыми. Старику он почему-то очень нравился. Я восторга не испытывал, но на инспекционную поездку согласился с радостью – хотелось разнообразия. Со мной вызвался ехать Скрипач, порывался еще Дед, но ему запретила Ведьма.

По мнению Старика мы, легко попали бы в окрестности Гранца, если вошли бы в Центрум из района Пензы или Днепропетровска. Из более экзотических вариантов Старик назвал Детройт и Рио-де-Жанейро. Но мы предпочли самый простой путь – встретились на заставе, дошагали до Антарии, на вокзале купили билеты первого класса и проделали весь путь на поезде. Дорога заняла почти сутки – железнодорожники никогда не спешили в диких землях. Разгонишься – а впереди разобранные пути, а то и фугас…

Так что наш пассажирский поезд (вагон-люкс, два вагона первого класса, семь вагонов второго, ресторан, два грузовых и почтовый вагоны) в сопровождении бронепоезда (охранял тот не только нас, но и три грузовых состава) неторопливо пересек голые холмистые степи, останавливаясь на полустанках и в двух городишках, ютящихся вдоль путей. Мы со Скрипачом сидели на потертых кожаных диванах во вполне уютном купе первого класса, курили (земные веяния тут не прижились, и половина вагонов была курящей), попивали эль (вначале взятый в Антарии, потом купленный по пути – он оказался даже лучше). Травили анекдоты, судачили и о жизни в Центруме, и о Земле. Я предполагал, что Скрипач живет где-то в России, судя по некоторым обмолвкам – в Москве или Подмосковье, но деталей не спрашивал, это было не принято. Впрочем, недавнюю скандальную отставку премьер-министра нам это обсудить не помешало.

А потом, как это обычно и бывает, мы заговорили о порталах. О нашей способности «ходить в Центрум».

– Я одного не понимаю, почему это остается тайной? – спросил я. – Ведь нас, что ни говори, много.

– Каждый десятитысячный человек однажды открывает в себе способность перемещаться в Центрум, – кивнул Скрипач. – То есть сто человек на миллион.

– Очень много! – сказал я. – Это же получается на Россию… двадцать с лишним тысяч?

– Двадцать две.

– Это слишком много для тайны, – убежденно сказал я.

– Не скажи. Полно военных и коммерческих секретов, которые потрясли бы мир, о каждом из них знают больше, чем двадцать тысяч человек.

– Ну, военные секреты охраняют… и все равно воруют… и все равно что-то знают…

– А секрет перемещения в Центрум недоказуем. Даже если взять человека в иной мир, он потом будет убеждать себя, что это была галлюцинация, гипноз, сумасшествие. К тому же нас не двадцать тысяч.

– То есть? – разливая последнюю бутылку эля, спросил я.

– Больше половины из нас не умеют управлять своим даром. Либо открывают порталы нестабильно, либо вообще открыли один раз – и повторить не могут. Регулярно ходят в Центрум около десяти тысяч человек из России. Из них около двух тысяч – пограничники, которые связаны присягой, а остальные – контрабандисты и авантюристы, которым афишировать свои занятия не с руки ни в одном мире. В других развитых странах пропорция примерно та же.

– Все равно много, – уперся я. – Десять тысяч человек. У них друзья и родственники, кто-то непременно проговорится. Должны быть слухи.

– Они есть, – усмехнулся Скрипач. – Поищи в интернете, найдешь рассказы о людях, перемещающихся между мирами. Но эти слухи рассеяны среди историй о магах и вампирах, инопланетянах и оживших мертвецах… кто им поверит?

– Так, может, и истории о летающих тарелочках, похищающих людей, – правда? И все эти привороты, проклятия, сглазы…

– Может, и правда, – согласился Скрипач.

Я поежился. Мне вдруг стало неуютно. Одно дело – открывать дверь в иной мир. Совсем другое – летающие тарелки и колдуны…

– Ладно, фиг с ним, – неохотно сказал я. – Гадать не стану. Но десять тысяч человек… вот что, среди них не окажется какого-нибудь идейного сотрудника разведки, например? Который доложит начальству – так, мол, и так, получил возможность доступа в иной мир…

– Да власти знают, – усмехнулся Скрипач.

– Что?

– И наши знают, и американцы, и китайцы, и французы. Все знают. Только практической пользы от этого немного. Разведчика-диверсанта через Центрум не зашлешь, верно? Ты где вошел, там и вышел… Ценности таскать? Так их тут немного. Всякую экзотику для ученых и элиты контрабандисты натаскают. Колонизировать Центрум? Во-первых, местные встанут на дыбы, а наше превосходство в вооружении в Центруме не сильно-то поможет. Во-вторых, зачем? Неуютное место для жизни. Но вот открыть для всего населения, что можно убежать в другой мир, за пределы всех земных властей… – Скрипач засмеялся. – Ни одна власть такого не захочет! Ни коммунисты не захотели, «отвлечет от классовой борьбы на Земле», ни капиталисты, «это создаст опасный прецедент уклонения от налогов». Почему все религии осуждают самоубийство, не задумывался? Потому что самоубийство – это бегство из-под власти. Любой власти. А тут не самоубийство, а возможность начать жизнь с чистого листа, да еще и без опостылевших айфонов и интернетов, машин, промышленных загрязнений, транснациональных корпораций, пестицидов, военных угроз. То, что не нужно государствам и властям, может быть очень привлекательно для простых людей. Тем более – каждый человек теоретически носит в себе ключ к другому миру! А вдруг кто-то поймет, как управлять созданием порталов – и все, все на свете смогут в любой момент уйти! А? Понравится это властям?

Я покачал головой.

– Потому и держат в тайне. А если кто-то начинает совсем уж громко и убедительно болтать – его останавливают.

– Вот ведь дрянь какая, – выругался я.

– А то! – хмыкнул Скрипач. – Нет, Центрум не рай, мы-то знаем. Но сама возможность сменить один опостылевший ад на другой – слишком соблазнительна, чтобы о ней знали.

– Всегда есть надежда, что где-то существует рай, – сказал я. Выпитый эль требовал дешевого глубокомыслия.

Видимо, не только у меня, ибо Скрипач ответил:

– Рай – это состояние души, а не точка на карте.

Мы уставились друг на друга, после чего расхохотались.

– Пошли в вагон-ресторан? – предложил Скрипач.

– Только не за элем, – уточнил я.

После этого мы со Скрипачом и подружились, ну или почти подружились. И в Гранце время провели славно – потолкались на рынке контрабандистов и выяснили кое-что полезное (разумеется, никаких арестов и погонь не было – по негласным правилам все разборки пограничников и контрабандистов происходят за пределами городов), и тур по пивным совершили замечательный (включая интересное приключение в стриптиз-пабе и дружеский мордобой с шахтерами, закончившийся примирением и распитием совсем уж чудовищных количеств эля).

Но одна мысль с тех пор накрепко засела у меня в голове.

Если земные власти знают… если тайна путешествий в Центрум – секрет полишинеля… если все давным-давно под контролем…

То среди нас должны быть люди с чистыми руками, горячим сердцем и служебным удостоверением в потайном кармане. Не могут не быть. И у земных властей обязаны быть какие-то свои виды на Центрум. Любая власть старается приспособить для своих нужд все, до чего может дотянуться. И Центрум не исключение.

Только надо понять, для чего он нужен тем, кто любит контролировать все – включая жизнь и смерть.

Железнодорожник был стар, сед и морщинист. Вдобавок он курил трубку, отчего напоминал старого пирата, но одет был в кожаную тужурку со здоровенной кобурой на поясе – отчего походил на путиловского рабочего времен коммунистической революции в России.

Еще у него была синеватая татуировка на гладковыбритой щеке, изображающая маленькую девочку с цветочком в руке. Что вообще уже не лезло ни в какие ворота.

– Клан Тай-Клёус хочет охранять мой поезд? – спросил он. – Небо упало на Центрум! Женщина, ты знаешь, какая сумма отпущена мне на охрану?

– Знаю, – коротко сказала Эйжел.

– Мне бы на эти гроши патронов купить после рейса, – железнодорожник сплюнул.

– Зачем тебе патроны? – Эйжел пожала плечами. – Разве кто-то нападает на поезда, идущие к Разлому?

Железнодорожник захохотал.

– Никто! Но патроны всегда пригодятся. Так ты понимаешь, что ты и твои люди мне не нужны?

– Понимаю, – Эйжел была сама невозмутимость. Я с Ашотом и Хмелем стоял в сторонке, рядом с бойцами клана, и в разговор не вмешивался.

– Надо к Разлому? – уточнил железнодорожник. – Зачем? Искать древние сокровища? Охотиться на мартышей? Ловить рыбу в соляных прудах?

– Люблю путешествия.

– Если любишь – так заплатите за проезд, – железнодорожник пожал плечами. – Охрана мне не нужна, старшая женщина клана. А деньги всегда пригодятся.

– Однажды тебе понадобится охрана, – заметила Эйжел.

– Я старый человек, я езжу одной дорогой, – философски сказал железнодорожник. – Мне не нужна охрана. А через год я уйду на пенсию.

– Да, ты прав, Рой Пагасо, – кивнула Эйжел. – Но твой сын, Брун, и твоя дочь, Альга, ездят опасными путями. Ты так любишь свою дочь, что, когда она заболела синькой, пошел в храм старых забытых богов и наколол обет на левой щеке… а сейчас хочешь денег с клана, который однажды может спасти ей жизнь?

Железнодорожник нахмурился, но уставился на Эйжел с интересом. Потер щеку, кивнул:

– А ты куда умнее, чем кажешься… Ты права. Мой сын мужчина и отвечает за себя сам… но моя дочь давно не слушает умного отца и мотается по самым опасным дорогам Центрума. Если будет нужно, ты встанешь рядом с ней с оружием в руках и смертью в сердце?

Кто-то из наемников глухо заворчал.

– Встану, слово женщины клана, – твердо произнесла Эйжел.

– Платформа ваша, – кивнул железнодорожник. – Пар уже поднят, отправление через десять минут.

– Спасибо, Рой, – кивнула Эйжел. Повернулась к нам, прикрикнула: – Что встали? Уши пылью заросли? На платформу!

Поезд, который вел «безопасным путем» старый железнодорожник, был совсем маленьким. Паровоз с тендером да один вагон – наполовину почтовый, наполовину пассажирский. Правда, пассажиров не было. Ну и платформа охраны, конечно.

– Можете в вагоне ехать, – сказала нам Эйжел. Но мы не сговариваясь пошли с наемниками на платформу, установленную перед паровозом. Как обычно, она была прикрыта легкими броневыми щитами, но, судя по мусору внутри, ей давно никто не пользовался, и паровоз толкал ее только ради устрашения случайных врагов.

– Это что, и впрямь безопасный маршрут? – спросил я.

– Совершенно, – кивнула Эйжел. – Кочевники те места не любят. И вообще там делать нечего. Вот, гляди…

Она достала из планшетки и развернула потертую карту из толстой прочной бумаги. Карта была подробная и показывала только Клондал, часть Краймара и часть Сургана. Марине была в самом углу.

Я поглядел на карту с некоторой завистью. Она была не то чтобы точнее наших, пограничных. Просто другая. Некоторые вещи тут были показаны лучше, нагляднее.

– Вот, смотрите, – Эйжел повела пальцем по бумаге. – Все едут так… Сюда… сюда… большая петля, потом Гранц, потом вдоль гор, вдоль границы Сургана… Путь хороший, но долгий. А мы поедем вот так.

Она резко повела от Антарии вверх, до Пустошей, и по границе с ними – до Краймара, и там уже вниз, к Марине.

Линия железной дороги там и впрямь была обозначена. Но странная. Пунктирная.

– Я и не знал, что тут есть действующая железка, – сказал я.

– Она… условно действующая, – уклончиво сказала Эйжел. – Держитесь, отправляемся!

Паровоз дал гудок, второй. Платформа вздрогнула, и мы стали медленно отъезжать от вокзала. Скрипач с Хмелем явно повеселели – хоть Эйжел и переодела нас в форму наемников, но наблюдательных людей на вокзале хватает.

– Дорога здесь была раньше, – сказала Эйжел. – А лет пятьдесят назад по ней ездить почти перестали.

– Почему? – все никак не мог понять я.

Хмель похлопал меня по плечу. Свел вместе ладони – и начал медленно разводить.

– Разлом… – вспомнил я слова Эйжел. – А! Я слышал! Там какой-то каньон, верно?

– Не каньон, а Разлом, – торжественно сказала девушка. – Это, Ударник, совсем другое дело!

– Разлом очень большой, – подтвердил Ашот. – Я знаю. Меня однажды выкинуло в Разломе.

– В Разломе? – восхитилась Эйжел. – Даже я не была внизу!

– И не надо, – мрачно сказал Ашот. Судя по его лицу, он вовсе не шутил и не валял дурака. – Не место это для людей. Я назад прыгнул, как только смог.

Эйжел кивнула – и вообще, во взгляде ее появилось такое уважение, будто случайное попадание в Разлом делало из Ашота легендарного героя.

– Долго ехать-то? – спросил я, изнывая от любопытства.

– К завтрашнему утру приедем, – сказала Эйжел. – Дорога здесь старая, но поезд ходит каждые два дня, так что неожиданностей быть не должно.

– А почему один поезд? Почему пустой?

– Так Разлом же! Зачем туда ехать?

– А поезд зачем едет? – чувствуя себя то ли дураком, то ли жертвой розыгрыша, спросил я.

– Так почта же! Быстрее всего почту отправить на восток – через Разлом.

– Значит, почту можно? – уточнил я. Эйжел кивнула. – А людей и грузы – нельзя?

– Верно.

– А мы как же? Нам не в Разлом, нам в Марине надо!

– Мы поедем с почтой, – невозмутимо сказала Эйжел.

Конечно, можно было потребовать объяснений. Но я только махнул рукой и замолчал. Хотят напустить тумана? Пожалуйста. Приедем, сам все увижу.

Так что я двинулся в начало платформы, уселся у одной из амбразур рядом с наемниками и стал смотреть на пригород Антарии, который мы проезжали. Поезд, набирая ход, мчался на север, к Пустошам.

Если говорить начистоту, то бронеплатформа – штука не слишком надежная. Конечно, у бандитов и кочевников редко бывают пушки, чтобы пробить броневые стенки. Но ведь это платформа! Она сверху – открыта! Достаточно забросить одну гранату, чтобы огрызающаяся огнем коробка на колесах превратилась в кастрюлю с кровавым фаршем. Еще хорошо, что по какой-то странности в Центруме не были распространены минометы. Вот уж простейшее оружие, которым бронеплатформы можно уничтожать пачками. Повредить пути, чтобы поезд остановился, и, пристрелявшись, накрыть платформу огнем…

А причиной тому, что вместо бронированных вагонов большинство поездов в «спокойных» районах сопровождали именно платформы с наемниками, была вовсе не нехватка металла. Просто железнодорожники очень ревниво относились к полноценным бронепоездам и чужим не позволяли ими пользоваться. Кроме одного-единственного слабенького узкоколейного бронепоезда, который выпросили мы, пограничники, все остальные были собственностью железных дорог и комплектовались исключительно проверенными экипажами потомственных железнодорожников. Наемникам, к услугам которых прибегали сплошь и рядом, подобную технику не доверяли.

Хорошо хоть небеса в Центруме не часто омрачались дождем или снегом.

До самого вечера мы ехали на платформе. Играли с наемниками в карты, пока трое-четверо наблюдали за окрестностями. Перекусили. Размяли ноги на двух полустанках. Чем ближе к Пустошам, тем безлюднее становились равнины, фермы стали совсем редкими, потом исчезли. Однажды пришлось остановиться – через пути перегоняли стадо. Мрачные пастухи на низкорослых лошадках косились на поезд и прикрикивали на собак, подгоняя отару. Быть может, это были мирные кочевники, торгующие с городами Клондала. Быть может бандиты, устраивающие регулярные набеги. Но скорее всего, они были обычными обитателями Пустошей, которые сегодня приезжают на ярмарку и продают шкуры и мясо, мед и воск, найденные в горах самородки и кустарную посуду – чтобы завтра устроить налет на окраинные городишки и попытаться взять все то, что не удалось купить.

Однако сейчас кочевники не стреляли, и мы тоже ничего не стали делать – подождали, пока стадо пересекло пути, и двинулись дальше.

Уже под вечер мы заметили одинокую человеческую фигуру, топающую вдоль железки к горам. Судя по экипировке, которую я разглядел в бинокль, это был не местный, но и не землянин. Какой-то совсем чужой контрабандист или исследователь – в мешковатом одеянии, с длинноствольным ружьем за спиной. Поезда он не испугался, но и звать на помощь не стал – просто остановился и смотрел, пока мы ехали мимо. Значит, не случайный гость, впервые попавший в Центрум. По-хорошему, конечно, надо было его остановить и допросить, как положено пограничнику, но мы были не в том положении, чтобы устраивать облаву.

Потом потянулись Пустоши. Железка теперь шла вдоль гор, стемнело, кое-где я замечал мерцающие на склонах огни. Тоже кто-то живет… совсем нелюдимый.

Центрум – он такой. Разнообразный.

– Сейчас будет последний полустанок перед Разломом, – сказала мне Эйжел. – Вы пойдете спать в вагон.

– А вы? – спросил я.

– Мы тоже, но не все. Ребята бросят жребий, половина пойдет спать в вагон, половина будет сторожить ночью.

О себе Эйжел ничего не сказала, и это значило, что она тоже останется ночевать на платформе. Можно было, конечно, поиграть в галантность и остаться с ней. Она бы не спорила, Эйжел никогда не мешала людям совершать глупости.

Но я хотел спать и слишком хорошо знал обычаи наемников, чтобы испугаться обидеть Эйжел.

Так что на полустанке (десяток домов за высоким забором, две вышки с пулеметами, загон со скотом) мы сходили в сортир, слопали в крошечной закусочной жирный горячий суп и отправились в вагон. В паровоз тем временем залили воду, в тендер подсыпали угля – и мы отправились на ночной перегон до таинственного Разлома.

Глава 11

Вообще-то странных мест в Центруме хватало.

Про Разлом, допустим, я никогда не слышал. А про остальное – случалось.

Во-первых, были заброшенные города.

Нет, не просто древние руины – таких в Центруме было немало, и ничего необычного они не таили. Ну – развалины, ну – редкие артефакты ушедшей цивилизации (местные и иномирные искатели сокровищ давно уже все ценное выгребли). Но были и такие руины, куда никто не ходил. В них и не жил никто – но люди там, говорят, исчезали бесследно. Старик нанес три ближайших мертвых города на мою карту и велел никогда и ни за что туда не соваться. Я и не пробовал.

Во-вторых, были аномальные зоны. Поблизости от Антарии их, по общему мнению, не встречалось. Но однажды я узнал, что это не так.

…Меня позвала с собой в патруль Ведьма.

Удивительно было не то, что она меня позвала, а то, что она вообще куда-то собралась. Формально Ведьма была такой же, как мы все, носила чин поручика, получала наряды… Но только никогда и никуда не выходила с заставы. Возраст не тот, да и пистолет Макарова, ее единственное оружие, не самая полезная вещь на Пустошах. Но в то утро, когда я вошел в ворота, Ведьма явно собиралась куда-то идти. Она была одета в маскировочный комбинезон (кажется, принадлежащий Кальке), пистолет был в поясной кобуре, а за плечами – ружье, одно из тех паршивеньких конфискованных ружей, что мы хранили в оружейной «на всякий случай».

А еще она была не одна. Рядом с ней, робко прячась за Ведьму, стоял мартыш. Я их уже видел, но либо издалека, либо на ярмарках в Антарии – там их демонстрировали в бродячих цирках вместе с шестиногими собаками, бородатыми женщинами и прочими человеческими и нечеловеческими чудесами. В Центруме относились к мартышам на удивление неплохо, может быть, в силу того, что здесь и расизм практически отсутствовал. А мартыши, при всей их нечеловеческой странности, все-таки умели говорить и под определение животных никак не подпадали.

– Как удачно, Ударник, – сказала Ведьма. – Я собралась в дозор, не составишь компанию?

– Составлю, – сгорая от любопытства, ответил я. – Больше никого нет?

– Был Скрипач, но вчера заглянула Эйжел, и он пошел с ней потусоваться в Антарии, – ответила Ведьма. – Я одна.

То, что заходила Эйжел, меня не удивило – она на нашей заставе была почти своей, причем еще до моего появления. А вот подчеркнутое игнорирование мартыша меня заинтриговало.

– Одна? – уточнил я.

– А, ты про него? – Ведьма усмехнулась и положила руку на волосатое плечико. – Он со мной. Старый друг.

Мартыш приподнял голову, тревожно посмотрел на нее.

– Мартыш. Друг. Дорога, – сказала Ведьма.

– Завтра? – спросил мартыш с тревогой.

– Сегодня. Сейчас.

– Сейчас, – мартыш мгновенно успокоился.

– Надо прогуляться, – сказала Ведьма. – Десять километров, ничего особенно тяжелого, но я бы не хотела одна.

И мы пошли.

Мартыш явно стеснялся меня, а может быть, и побаивался. Да и Ведьма была не расположена к разговору, так что шли мы молча. За два часа мы добрались до предгорий и даже немного поднялись по старой, давно не хоженной тропе. Потом Ведьма остановилась. Огляделась. Кивнула:

– Здесь… Ты слышал про аномальные зоны, Ударник?

– Нет.

– Это штука редкая, странная и очень, очень опасная, – сказала Ведьма. – Скажи, что бывает, когда ты открываешь портал в Центруме?

Я подумал мгновение.

– Возвращаюсь домой. Портал из Центрума – это всегда обратный портал на Землю.

– Почти всегда, – поправила Ведьма. – Кроме аномальных зон. Их немного, они малоизвестны, но… в них ты открываешь портал словно с нового листа. Не обратный портал на Землю, а новый портал – из Центрума в иной мир. В какой – зависит от аномальной зоны.

– Ух ты, – я сразу представил те возможности, которые это дает. – Так, значит, можно попасть куда-нибудь в чужой мир, без чужого проводника?

– Теоретически, – ответила Ведьма. – Но, во-первых, зон мало, во-вторых… в большинстве своем они открываются не в миры «ромашки», а в миры «одуванчика». Понимаешь?

Еще бы я не понимал. «Ромашка» и «Одуванчик» – это модели Центрума и окружающих его миров. Как ни странно, они обе верны. Только «ромашка» – это двенадцать миров-лепестков, с очень схожими условиями, среди них и наша Земля. А миры «одуванчика» – они под углом к плоскости «ромашки». И, зачастую, для жизни совершенно не пригодны. Рассказывали про миры, где люди живут вечно, но при этом умирают и возрождаются каждую неделю, про миры, где бродят неторопливые разумные деревья, словно сошедшие со страниц Толкиена сказочные энты, про миры, летящие сквозь вселенскую ночь без солнца – но согреваемые внутренним теплом и полные жизни… Много чего рассказывали.

– Можем заглянуть, – сказала Ведьма. – Это безопасно… почти. Только ты отвернись.

Я отвернулся. Никто не хочет рассказывать, как открывается его портал, – даже друзьям.

Что-то зашелестело. Наступила тишина. Едва слышный звук, вроде перелистывания страницы. Книжку она там читает, что ли?

– Пошли, быстро!

Я повернулся – и вслед за юрким мартышом заскочил в портал. Следом шагнула Ведьма. Я неожиданно подумал, что будет, если проводник пропустит кого-то в иной мир, а сам не пройдет. Конец ушедшим, да? Своим порталом не вернуться? Или все сложнее?

А потом я увидел иной мир – и все мысли вылетели у меня из головы.

Мы стояли на берегу моря. На самом обычном берегу – вот только поверхность моря дрожала, будто покрытая странной рябью, а солнце стремительно неслось по небу! В двадцать секунд оно преодолело полнебосклона и рухнуло в море, окрасив на прощание горизонт розовым всполохом. Небо налилось чернотой и прорезалось искрами звезд – ползущих, летящих, несущихся по небу! Море внезапно оказалось совсем рядом, вода промочила мне кроссовки, но тут из-за спины вынырнуло солнце – и море опять оказалось в отдалении.

– Не бойся, – сказала Ведьма. – Сейчас время синхронизируется…

– Что?

– В Центруме и этом мире, я зову его Хронос, время течет по-разному. За нашу минуту здесь проносятся сутки… Не бойся, сейчас все выровняется!

А я и не боялся. Я стоял, дрожа от восторга, и смотрел, как облака вьются в небе белым кружевом, как несется над головой солнце, как вновь вспыхивает красным закат и бросаются в полет звезды…

И тут все кончилось. Звезды застыли, море мирно дышало у самых ног. Мартыш тихонько и возбужденно взвизгнул.

– Долг, – сказала Ведьма. – Плата. Удача.

– Друг, – сказал мартыш. – Расчет. Удача.

Он мягко шагнул в темноту – и исчез.

– Это его мир? – спросил я. Меня слегка колотило от возбуждения. – Ты отвела его домой?

– Нет, не его, – ответила Ведьма, озираясь. – Тут живут странные птицы. Что-то вроде огромных пингвинов. Они плавают по морю в деревянных лодках и гребут крыльями. Охотятся на… на млекопитающих. Швыряют в них гарпуны.

– Ты не шутишь? – тихо спросил я.

– Нет, не шучу. Отвернись, надо уходить.

Я отвернулся. Подумав, снял автомат и крепко сжал в руках. Я ведь тоже млекопитающее. Спросил:

– А что ж ты говорила, что здесь не опасно?

– Я сказала «почти», – Ведьма опять чем-то шуршала. Выругалась. До меня долетел слабый отблеск фонарика. – Почти безопасно. Пока мы были в разном времени, нам не могло повредить ничто материальное… я так думаю.

Я посмотрел на мокрые насквозь кроссовки и покачал головой. Ох, не думаю я, что «не могло»…

– Пошли!

Хоть никаких гигантских пингвинов с гарпунами поблизости и не было, но я вывалился в Центрум с огромным облегчением. Тут, казалось, прошло всего несколько минут.

– А мартыш? – спросил я. – Его там не сожрут?

– Он сам сделал выбор, – сказала Ведьма. – Мартыши – очень любопытны. Им нравится путешествовать порталами, и они многое готовы отдать за дорогу в новый интересный мир.

– И что же он тебе дал? – полюбопытствовал я.

Ведьма молчала. Я даже думал, что она вообще не ответит. Но минут через десять, когда мы уже шагали под гору, обратно к заставе, Ведьма сказала:

– Тебе бы не понравилось узнать, что именно я получила. Но… достаточно сказать, что я проживу года на два больше, чем должна была.

Еще через пару шагов она добавила:

– Когда состаришься – спросишь меня, я отвечу.

Я скептически посмотрел в ее спину. А потом подумал, что она идет гораздо быстрее, чем передвигалась весь последний год…

– Спрошу, – сказал я.

* * *

Я проснулся еще до рассвета. Та половинка вагона, что была отведена для пассажиров, оказалась в меру комфортной. Похуже, чем купе, в котором мы со Скрипачом когда-то ездили в Гранц, но вполне на уровне старых российских купейных вагонов – четыре полки, из которых верхние можно было поднять к стене, столик. То ли дизайн такой утилитарной вещи, как купейный вагон, трудно было придумать принципиально другим, то ли кто-то у кого-то когда-то этот дизайн спер.

Только лампочек у изголовья полок не было, имелась лишь одна под потолком, газовая, что вызывало у меня легкую жуть – я как-то слышал от пожарного рассказ о том, как быстро сгорают вагоны. Но лампа не горела, газовая магистраль оказалась пустой, и я успокоился.

Под мерный и даже чем-то убаюкивающий храп Скрипача я оделся и обулся. В купе было неожиданно прохладно, видимо, в горах дыхание осени чувствовалось куда сильнее, чем на равнине.

Подсвечивая фонариком, я вышел из купе. Фонарик у меня был замечательный, раритетный, выпуска тридцать седьмого года двадцатого века. Светил он, конечно, не так ярко, как нынешние, зато в нем не было ни грамма пластмассы. Даже провода были в натуральной каучуковой изоляции. Я заглянул в соседнее купе – там спал Хмель и какой-то молодой парень из наемников. Хмель открыл один глаз и шевельнул рукой под одеялом.

– Это Ударник, – прошептал я тихо. – Не пальни сдуру!

Хмель закрыл глаза и, похоже, уснул снова. У нас у всех хорошие нервы, те, у кого с эти плохо, долго в Центруме не живут.

Я прошел мимо остальных купе (и убедился, что сон наемников чуток не менее нашего, – в трех из четырех купе мое появление вызвало легкие шевеления), посетил туалет – простой, надежный туалет системы «дырка в полу, попади на шпалу». Умылся – кран вначале выпустил порцию ржавой воды, потом выдал относительно чистую.

И вышел в тамбур.

Дверь была не заперта, за сцепкой заманчиво поблескивали в рассветном полумраке ведущие на тендер лестницы. Я открыл дверь, протянул руки, вцепился в перекладину. Поезд шел ровно.

Авантюризм, конечно…

А преследовать пограничный спецназ – не авантюризм?

Перебросив на лестницу ноги, я довольно легко перебрался на тендер, поднялся по лестнице, спрыгнул на слой угля и, пригибаясь, чтобы спрятать лицо от встречного ветра, прошел к началу тендера. С паровозом тендер соединялся брезентовой «гармошкой», тут уже нужды в акробатике не было. Я подождал, пока дверь открылась и появился молодой парень, помощник машиниста, с совковой лопатой, загруженной в двухколесную тачку. Дохнуло жаром.

– Что ж ты творишь, дурелом пограничный! – рявкнул парень, обнаружив меня. – А если б поезд тряхнуло?

– Вы очень ровно едете, – попытался польстить я.

– Телега едет, а поезд катится! – не поддался железнодорожник на лесть и сунул мне лопату. – Нагружай!

Когда я закатил тачку с углем в жаркое чрево локомотива, Рой Пагасо с иронией посмотрел на меня. Он был голым до пояса – видно, машинист не гнушался сам покидать уголек в топку, и пил воду из жестяного чайника. Картина подкупала своей технопасторальностью. В железном паровозном нутре было светло – горело несколько газовых рожков, – и неожиданно уютно. На клепаных металлических стенах висели яркие цветные литографии с обольстительными девицами, одетыми «по погоде» – то есть в тот минимум, который дозволяли нравы Клондала.

– Что, заскучал? Сейчас приедем к Разлому, уж недолго осталось.