Текст книги "Блокада"

Автор книги: Сергей Малицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

19

Коркин смотрел на надвигающуюся черную стену с ужасом. Она не была живой, но вызывала ужас – и идеальной ровностью, и непроглядной темнотой, и неизвестностью. Коркин не боялся боли – он испытывал боль много раз, но ужас вызывала сама Морось, хотя вроде бы чего в ней пока было ужасного? Какая-то тварь, вымахавшая среди деревьев-великанов до размеров большого дома, да насекомые величиной с кулак? Ужас был в другом: в необъяснимости, в невозможности, в непознаваемости того, что видели его глаза. Впрочем, непознаваемость как раз теперь предстояло проверить на прочность.

Коркин оглянулся, чтобы увидеть прижатые к стеклу за спиной ладони Ярки, к которой уже давно, еще с зимы он чувствовал необъяснимую привязанность, списываемую на свое всегдашнее умиление детьми, и в это время вездеход прорвал пленку. Полоса тьмы прокатила по отсеку, как тень степного стервятника, пролетевшего над головой, пробегает по лицу, и мир изменился. То, что Коркин увидел в следующее мгновение, повергло его в еще больший ужас.

За черной стеной внешней поверхности пленки мир не заканчивался, даже солнце продолжало светить, но ощущения и от солнца, и от земли, и от неба выворачивались наизнанку. Цвет остался один – серый. Под колесами вездехода лежала серая пыль, которая не поднималась вверх за его кормой, а приминалась, словно она была смочена влагой, но оставалась при этом сухой пылью, сухость которой забилась Коркину в глотку при первом же вдохе. Сквозь серую поверхность третьей пленки светило серое солнце, а оставшееся снаружи мелколесье вовсе размазалось в неразличимую грязь. Вправо и влево тянулся бесконечный серый тоннель, в котором не было ничего, кроме серости, и этот тоннель отражался в бездонном небе, которое, в свою очередь, казалось серым, потому что отражение наполняло его. А впереди, там, где в четверти мили от края должна была закончиться третья пленка, – там не было ничего. В секунду Коркин понял это и едва не заорал от страха. Он явственно ощутил, что там, впереди, пусть даже через четверть мили, и в самом деле откроется дивная благоуханная страна, – но там ничего нет. Хотя бы потому, что настоящее – это здесь, подлинное – это серость и вязкая сухость, а все остальное – мираж, видение, картинка и ничего больше.

Коркин раздумывал над этим секунду. Точнее, нет, он не раздумывал, он осознал все это в секунду, а потом накатила боль. Полыхнули пламенем порезанные в детстве о проволочник пятки. Заныл отмороженный в степи мизинец левой ноги. Засвербели когда-то сбитые коленки. Зашлось дикой болью правое бедро, в которое лет двадцать назад ткнула тупым рогом бодливая корова. Начала заживо лоскутами сползать со спины сеченая и пересеченная кожа. Дали о себе знать два выпавших зуба. А потом, после всего этого, когда боль уже скорчила Коркина до состояния скомканного безумства, заново, словно наяву, в его живот вошел кривой клинок ордынца и начал проворачиваться, проворачиваться в ране, наматывая на зазубренное лезвие кишки и обрывая сотни, тысячи нитей, которыми его потроха крепились к затылку, к плечам, к локтям, к коленям, к хребту.

Обливаясь потом и скрипя зубами, Коркин взглянул на Пустого, который, тоже мгновенно обратившись в серое и страшное существо, сидел как ни в чем не бывало за управлением, стиснув в руках руль, перевел взгляд на ерзавшего на своем месте Филю, который корчился, пытаясь ухватиться руками за собственную спину, и посмотрел в отсек.

Ярка кричала. Коркин не слышал ни слова, но Ярка кричала. Кричала, сползая на пол и ухватившись за живот, словно сейчас, в эту самую секунду, она вдруг вздумала рожать, и ее боль была тем ужаснее, что родить она не могла, потому что роды прошли уже давно, два года назад, а теперь осталась только боль, и, значит, ни облегчения, ни радости она получить не могла. Где-то вокруг Ярки или за ней копошился еще кто-то: пучил глаза Рук, о чем-то кричал, подтянув к груди больную ногу, Хантик, вращал глазами, выскребая кривыми пальцами грудь, Кобба, заламывал тонкие руки Файк, барахтался на полу дрожащей тушей Рашпик, хлопал неожиданно трезвыми глазами Сишек, но Коркин мог разглядеть только Ярку. Он начал стучать кулаками в стекло, кричать что-то, вовсе забыл о собственной боли, хотя она никуда не исчезла и продолжала вытягивать из коркинского брюха потроха, но Ярка кричала, и Коркин захотел опустить стекло, чтобы схватить недотрогу за руку и зализывать ее боль так же, как зализывал распоротое брюхо самому Коркину Рук, но тут он натолкнулся на взгляд Пустого.

В его глазах тоже стояла боль. В них ничего не было, кроме боли. Сначала с еще большим ужасом, чем все, что он испытал до сих пор, Коркин подумал, что глаз у Пустого вовсе нет. Потом понял, что его зрачки от боли стали огромными, поглотили радужку без остатка, но самым страшным стало то, что губы под этими ужасными глазами, которые словно принадлежали другому существу, говорили спокойные и рассудительные слова, и Коркин их услышал даже сквозь собственный крик и вой Фили:

– Потерпи, Коркин, еще. Осталось уже немного. Подумай о том, что испытания, которые могут оказаться впереди, будут еще страшнее. И думай об этом во всякую трудную минуту. Помогает.

И тут все закончилось. Солнечный свет не резанул глаза, потому что с другой стороны пленки была тень от черноты, перегораживающей половину небосвода, но появились краски, и глаза у Пустого стали нормальными, зрачки уменьшились, словно Пустой проглотил боль, обратившую их в черные пятна. И стеклянная стена поползла вниз.

– Все живы? – коротко спросил механик.

В ответ не раздалось ни слова. Коркин хотел оглянуться, но вновь почувствовал лоб уткнувшейся ему в плечо Ярки и замер. Вездеход, приминая пласты еловника, прокатился сотню шагов по мелколесью и остановился.

– Пять минут, – медленно проговорил Пустой и открыл двери. – Облегчиться, прийти в себя. Отдышаться. Потом уж не остановлю. Орда идет по пятам. Филипп, за руль.

– А может, ну его? – нерешительно возразил Хантик. – Поехали! Перетерпим. Хотя ногу бы размять не помешало – крепко меня скрутило!

– Время пошло! – повысил голос Пустой.

Народ повалил наружу. Ярка шмыгнула в переднюю дверь, пробравшись через колени Коркина, и скорняк тут же ожил и сам, спрыгнул вслед за ней на усыпанную хвоей землю, оглянулся, ничего не разглядел, кроме бледного неба, черной полосы пленки да поднимающегося впереди обычного леса. Ярка отбежала за кусты, за спиной у скорняка закряхтел Вотек и похлопал Коркина по плечу:

– Держись за бабу, парень. Она сейчас как птица с разоренного гнезда – не соображает ничего, криком кричит, но все одно к теплу жмется. Ухватилась она за тебя, значит, и ты за нее держись.

– Что, ведун? – спросил старика Пустой. – Зарядились твои рожки?

– Есть немного, – кивнул Вотек и приподнял одну из серебряных безделушек, в которой словно подрагивал лоскут дыма. – Только разве ж то зарядка? Боль – она и есть боль. Не на всякую девку подействует, а уж если и мужика скорчит, так что мне от той корчи? Такого мужика я и без рожка не боюсь.

– Знать бы еще, кого бояться, а кого нет, – тихо проговорил Пустой.

– Ждешь, что уйдет? – еще тише спросил Вотек. – Ведь не будет Бриша вскрывать черепушки твоих приятелей. Скажи спасибо, если еще и с тобой говорить станет.

– На месте посмотрим, – ответил Пустой и добавил громче: – Все в машину, ждать никого не буду: орда идет следом.

Коркин дождался, когда Ярка нырнет на место, забрался внутрь. Механик оглянулся и закрыл заднюю дверь.

– Филипп, – повернулся он к помощнику, – опять пойдем на двух мостах. Электроника не работает. Свет вывести напрямую нужно уже сегодня. На первом же большом привале. И зеркало поставить надо вот сюда. Иначе я шею сверну оглядываться. Понятно?

– Понятно, – виновато закивал Филя.

– Э! – подал голос Хантик. – Файка же забыли!

– Не забыли, – отрезал Пустой. – Дали возможность уйти.

– Куда уйти? – не понял Рашпик.

– Вот ведь… – оторопел Хантик. – Это что же, он, что ли, ордынцам вести раскидывал?

– Никогда он мне не нравился, – икнул Сишек. – А мастерскую-то не он, часом, взорвал?

– Не может быть, – усомнился Рашпик, – чтобы ордынец сидел столько лет у нас под боком да ждал своего часа…

– Никто не сказал, что он ждал своего часа, – ответил Пустой. – Гадать не будем. Файк сделал свой выбор. Может быть, правильный. Или не вы же говорили, что у него чутье? Нам оно пока не пригодилось. Ладно, попозже выбор сделает каждый. В пекло насильно не потащу никого. Вотек, подскажешь, как нам дальше двигаться?

– Вперед помаленьку подавай, – проворчал Вотек. – Но на гостеприимство не рассчитывай, парень. Да и насчет пекла не болтай зря. Пекло – штука внезапная…

Вездеход пополз по редкому перелеску. Коркин сидел у окна, прислушивался к дыханию Ярки и думал, что и здесь лес ничем не отличается от обычного прилесья. А если не оглядываться на черную стену третьей пленки, что выплеснула на скорняка, как и на всех его спутников, прошлые боли, так и вовсе бояться нечего. Где-то впереди небо клубилось туманом, или это облака опустились до земли, но думать о следующей пленке не хотелось. Равно как и о возможном негостеприимстве неведомой Сухой Бриши, и о странном исчезновении Файка. Да что о том было думать – или Ройнаг исчез иначе? Просто в какой-то момент каждый выбирал свой путь, и то сказать – если тысячи ордынцев гонятся за Пустым, чего ради прикрывать его своим телом? Правильно Файк поступил. Для себя правильно. А как ты поступишь, Коркин?

Скорняк покосился на Пустого. Механик прислушивался к урчанию двигателя и осторожно правил вездеход по лесной тропе. Побеги еловника похрустывали под губчатыми колесами и медленно выпрямлялись за кормой машины.

– Как тебя зовут, Коркин? – вдруг спросил, не поворачивая головы, Пустой.

– Так и зовут, – удивился скорняк. – Коркин.

– Не темни, – скривил губы Пустой. – Ты же не лесовик, степняк. Это лесовики частенько погонялами обходятся, разве только добавляют для порядка, кто чей сын, а степняки, особенно те, кто восточнее, род блюдут. Это же родовое имя – Коркин. А как звали твою мать, отца, сестру?

Коркин прикусил губу. Мать он звал «мама», да и некому было окликать ее по имени. И сестра ее звала «мама», а та сестру называла «дочка». А сам Коркин был еще слишком мал, чтобы называть сестру как-то иначе, так и бормотал вслед за матерью: «Дочка…»

То-то они потешались над карапузом. Странно, а ведь впервые он вспомнил мать смеющейся. Как-то всякий раз всплывало перед глазами ее заплаканное лицо.

– Яр, – негромко ответил Коркин и тут же почувствовал, как еще сильнее прижалась к плечу Ярка.

– Ладно, – усмехнулся Пустой. – Буду называть тебя как раньше. Чтобы не путаться.

20

Перелесок стал лесом, лес – чащей, а чаща постепенно взметнулась так высоко и так широко раскинула кроны, что сгустила под ними сумрак. Филя уж думал, что ничто его не удивит после огромных деревьев, упирающихся в небо, но этот лес, сплетающий ветви над головой и засыпающий хвоей землю, потряс мальчишку. Казалось, что сам Разгон выщелкнул из земли мощные стволы, чтобы затянуть порчу, язву, которой стала для целого мира Стылая Морось. Едва машина вползла в лесную тень, разговоры в отсеке стихли сами собой. Сначала дороги не было вовсе, потом Филе показалось, что вездеход одним колесом утюжит лесную тропу, а вскоре из зарослей еловника выбежала тележная колея, и вездеход двинулся по ней.

– Люди-то здесь живут? – спросил Хантик, вытягивая шею и бросая взгляды то в одно окно, то в противоположное. – Уж больно лесок мрачный. Не заходил я так далеко никогда, любопытно.

– Живут, – отозвался Вотек. – Не так густо, как между четвертой и пятой пленкой, но живут. Правда, я не слишком уверен, что те, кто отваживается остаться в этом лесу, все еще люди. Только я не про всю Морось знаю – лес его знает, что с другой ее стороны между третьей и четвертой пленкой творится. Они же кольцами серединку ее охватывают. А здесь жизнь непростая, да и тесновато. На юг – и полсотни миль не пройдешь, болото непролазное. А на севере, сразу за увалами, – окраина Гари. Туда хода нет. Закольцевать Морось можно только после четвертой пленки. Там и весь народ, и Гари нет, только река. Но там уж своя песня. Переродков там многовато, да и чистые все словно головы в пятой пленке передержали. Впрочем, я туда не ходок.

– Тесновато, говоришь? – удивился Рашпик и вытер пот со лба. – А по мне, так просторно. Только уж больно пни будут здоровы, если спилить хоть одно из этих деревцов.

– Пилы еще такой не придумали, – проворчал Вотек.

– А чем жизнь непростая? – не понял Хантик. – Тихо. Лес чистый. И тесноты никакой не вижу. Уж миль с десять пропилили – ни одной заимки не попалось. Я даже дорожке этой удивлен. Телег нету, а тележная колея есть? Значит, и лошадки имеются?

– Бывают, – согласился Вотек. – Но редко. Если только поближе к болоту, где еловник в основном тянется, а здесь с лошадью трудно. Днем еще можно проскочить, если успеешь до Ведьминой горы добраться да Бриша смилостивится, пустит в свое царство, а уж не успеешь – впрягайся сам. Если жив останешься.

– А чего тут пугаться? – припал к окну Рашпик. – Пока едем, я еще ни одной твари не видел. Да и верно Хантик говорит: заимок тоже не было, какая уж тут теснота.

– Заимки захотел? – ухмыльнулся Вотек. – А нор древесных не хочешь? Заимки там, у болота, на дороге, а тут, в бору, заимок вовсе нет. И зверья тут нет. Или почти нет. И люди, что выжить умудряются, занимают дупла, до которых добраться могут. Или выдалбливают для себя, но за день-то не выдолбишь – подолбил и беги к Брише на поклон: дай на островке ночь переждать или хоть за мостом у костров, а то ведь не выдюжу до утра. Деревеньки острожные тоже к увалам жмутся, но там народ себе на уме, никого за ворота не пустят.

– Беляки? – спросил Пустой.

– Они самые, – кивнул Вотек.

– Погодь! – возмутился Хантик. – Это ж все байки?

– А ты переночуй не в машине да не в дупле, за прочной дверью, а у кострища, – тогда и поговорим, – ухмыльнулся Вотек. – Сразу тебе скажу: в здешних краях обретаются самые смельчаки да те, у кого в других местах полный предел настал. Или совсем уж безголовые. Только и смельчаков надолго не хватает. Смелость, видишь ли, иногда подсыхает, как гриб в жару на бечеве. Правда, селиться тут надо зимой, чтобы к лету и дупло выдолбить, и какое-никакое хозяйство сообразить. Ну а уж там – живи, насколько духу хватит.

Филя похолодел. Что и говорить, всякие страсти-напасти о Мороси рассказывали, только веры им не было, потому как кто бы чего о запленочных ужасах ни болтал, по-любому чужие слова пересказывал да приукрашивал от себя. Было в тех рассказах кое-что и о беляках – то ли мертвяках, то ли сумасшедших, что жили в земляных ямах, укрывались хвоей, а ночами искали живой плоти. Только на зиму успокаивались, но оттаивали с весной и вновь превращали заповедный лес в обиталище нечисти.

– Получается, не зря Файк соскочил? – задумался Хантик. – Здесь-то особо не погуляешь!

– Почему? – не понял Пустой, – Горник говорил, что ходил через этот лес ночью. Не через самую чащу, но ходил.

– Трепач! – раздраженно бросил Рашпик.

– А ты это ему в глаза скажешь? – скривился Хантик. – Горник мог. Его никакая пакость не берет.

– Тот, кто смерть дразнит, у ее ногтя спать ложится, – пробурчал Вотек. – Хотя этот ваш Горник сам как ноготь… Ну-ка, механик, не сворачивай тут с дороги, прямо забирай.

Колея уходила вправо, держась пластов еловника и просветов в чаще, а впереди сгущалась вовсе непролазная темень. Толстые ветви начинались едва ли не на высоте трех человеческих ростов, все сразу стало серым, краски исчезли.

– Тут недолго, – прищурил глаза Вотек. – Срежем пяток миль через сердце лесочка, заодно и орду за собой потянем, если ей до тебя, Пустой, такая охота есть. Да и давно мне глянуть на беляка хотелось. Говорят, что под этими кронами день не настает, а значит, и беляки бодрствуют.

Хвоя, лежащая на земле, казалась черной. Вездеход полз почти беззвучно, разве только двигатель урчал, прикладывая немалое усилие к двум мостам из четырех. Филя корил себя, что не нашел получаса, чтобы бросить провода к фарам, но вскоре глаза привыкли и он стал различать не только те стволы и корневища, которые вездеход миновал, но и серое пространство впереди, справа, слева. Странное чувство появилось у мальчишки. Ему казалось, что не толстенные стволы деревьев тут и там опирались о землю, а каменные колонны, что поддерживали странное темно-зеленое, аж черное сучковатое небо, спустившееся почти до самой земли.

– Человек! – вдруг закричал Рашпик.

Филя повернул голову и в самом деле увидел человека. Худой голый мужчина стоял в просвете деревьев и, медленно поворачивая голову, провожал взглядом вездеход. До него было довольно далеко, но Филе показалось, что он различает холодный безжизненный взгляд. Вездеход удалялся, а человек продолжал поворачивать голову даже тогда, когда его лицо пошло через плечо за спину. Страх сжал сердце мальчишки холодными тисками.

– Бог единый и всепрощающий, избавь нас от ужаса и мучений, пошли легкую смерть, – зашептал побледневшими губами Хантик, прижимая к груди молельного истукана.

– Легкой смерти в конце длинной жизни, – неожиданно пробормотал почти трезвым голосом Сишек и с досадой потряс пустой флягой.

– А чего их бояться-то? – храбрясь, сдвинул цевье дробовика Рашпик. – Голый мужик в лесу. Что он может сделать-то? Ну ладно ночью, а днем-то, пусть и в сумраке? Башку снести – и гуляй себе.

– Храбрец, смотрю? – презрительно усмехнулся Вотек. – Но даже если меткий, успеешь перезарядить ружьишко? И ручки не задрожат?

– А чего им дрожать-то? – неуверенно протянул Рашпик.

– Главное – самому таким не стать, – медленно проговорил Кобба и нащупал под одеждой клинок.

Рук, сидевший на полу, прижал уши и зловеще зацокал.

– Вот они, – хрипло прошептал Коркин.

Филя судорожно облизал губы. Бледные тени десятками окружали каждое дерево, прижимались слизняками к коре, сидели в черной хвое, лежали, медленно разгребали землю, и все, как один, поворачивали головы за вездеходом почти до слышимого шейного хруста.

– Откуда же эта пакость? – прошептал Коркин. – Они что? Плодятся?

– А лес их знает, – пожал плечами Вотек. – Детенышей вроде никто не замечал, да и о новообращенных никто не слышал. Редкую добычу рвут на части – тут уж не до обращения. Хотя и меньше их не становится. Бриша считает, что тут где-то недалеко кладбище было и это Морось мертвецов из могил выгнала, так что-то я ни одежды на них не вижу, ни баб среди них не замечаю, ни стариков. Все на одно… лицо, или что там у них. Да и непохожи они на трупов. Но меньше их не становится, хотя многих уже подрубили.

– Есть, выходит, храбрецы? – закашлялся Хантик и смахнул со лба пот. – Вырубают жилье в стволах зимой – когда эти спят, что ли? А чего бы их зимой не порубить?

– Думаешь земельку между корнями подолбить? – усмехнулся Вотек. – Так они только того и ждут: зарываются локтя на три, на четыре – и ждут либо весны, либо вот такого умельца. Им-то что? Годами могут живой плоти ждать.

– Нет, – покачал головой Хантик. – Какой бы крепкой ни была дверь, но знать, что этакое будет в нее ночью скрестись… И нужник не потребуется. Где сидишь, там и нужник.

– Так я и говорю, – кивнул Вотек. – Мало тут жителей. А зверья так и вовсе нет. Если только птицы, но и их не слышно.

– Однако забралась Сухая Бриша, – покачал головой Пустой и вздрогнул: на лобовое стекло машины со стуком запрыгнул беляк.

Филя мгновенно покрылся потом, задрожал, но все-таки успел рассмотреть серые пятки, ноги, покрытые тетивой сухожилий, странно худые руки. Беляк изогнулся и приблизил лицо к стеклу – словно пытался рассмотреть, кто там прячется внутри диковинного механического устройства.

– По нужде бы отойти, – хрипло прошептал Рашпик.

Филя замер. У беляка не было волос, носа, губ, ушей. Линия рта рассекала щеки, как след от тесака. Голые веки сползали на серые глаза, на которых не было радужки, только белки и огромные зрачки, и беляк то и дело вздергивал их вверх. Из щели рта выползло острие языка и мазнуло по стеклу, обежало стальной переплет, вновь исчезло во рту. Беляк выпустил из тонких пальцев еще более тонкие когти и с противным звуком поскреб стекло.

– Нет, парень, – покачал головой Пустой, вытащил из-под сиденья фонарь и направил на ужасную рожу луч света.

– Нет! – закричал в тишине отсека Вотек, но было поздно. Раздался противный вой, беляк подскочил, оскалив на мгновение тонкие клыки, и рухнул под машину. Его кости захрустели, как пересушенный валежник, но уже в следующую секунду словно завыл весь лес, и бледные, ужасные тела посыпались на машину почти гроздьями. Заскрипели, заскрежетали клыки и когти по стеклу, по металлу. В сгустившейся тьме взвизгнула Ярка, а затем раздался спокойный голос Пустого:

– Еще шагов сто препятствий впереди нет, но рано или поздно врежемся. Опять посветить?

– Будь я помоложе да покрепче, я б сейчас тебе посветил, механик, – процедил сквозь зубы в темноте Вотек. – Они, конечно, дневного света боятся, но что лампа, что костер для них – как приманка для мошкары. Со всего леса сбегутся. Эх, ладно, недолго нам осталось до мелколесья, туда они только ночью забредают. Ну? Прибавишь ходу, если что разглядеть сможешь?

– Не сомневайся, – твердо сказал Пустой.

Филя услышал сквозь непрекращающийся вой и скрежет сопение старика, и вслед за этим снаружи машины раздался истошный визг и лобовые стекла на секунды очистились.

– Прибавь ходу, дорогой, – прошептал Вотек, готовя следующий, заряженный на пленке болью рожок. – А то у меня осталось только девять порций!

Заряды Вотеку пришлось израсходовать все, но после последнего беляки на машину уже не вернулись. Вокруг посветлело, пару раз даже мелькнули столбы солнечного света, машина подмяла стальной тушей низкий еловник, выскочила на колею, а через пару миль выбралась из леса в мелколесье. Впереди вздымались холмы, которые показались Филе едва ли не горами, а слева, в каких-то пяти милях, колыхалась мутной пеленой четвертая пленка.

– Там рожки будешь заряжать? – с облегчением выдохнул Пустой.

– Всегда там заряжал, – кивнул Вотек, возвращаясь на место. – Боль-то не на всякого действует.

– А что там будет? – спросил Рашпик. – Файк как-то все темнил, бубнил что-то про грыжу, про тяжесть.

– Тяжесть и есть, – кивнул старик. – Не всякая лошадь пройдет, про машину вашу не скажу вовсе. Я-то уж точно не пройду – годы не те. Да и Сишек с Хантиком могут навернуться, Ярка опять же, Филя… Да что вам эта пленка? Сразу, что ль, полезете? Или после беляков штаны уже просохли?

– Просушим, – пробурчал Рашпик. – Однако орды теперь можно не бояться.

– Если она еще пойдет за нами здесь, – ответил Пустой. – Как дальше двигать, ведун?

– А так по колее и иди. Через пару миль деревенька будет, за ней – другая. Только не пугайся: тут деревеньки словно крепости – стены с шипами да рвы, иначе не выжить. Потом будет ущелье меж двух холмов – там надо бы поаккуратнее: в прошлые годы баловали там ватажники разные, – а потом уж дорога, мост и Ведьмина гора.