Текст книги "Молчание пирамид"

Автор книги: Сергей Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

7

Привел Артемий Ящеря с жеребенком домой, в Горицы, и вовсе нарушил мир в семье. Люба носом зашвыркала, заворчала, дескать, тебе забава, а мне кормить, обстирывать да обшивать чужого парнишку. Если вдруг родители найдутся? Выходит, даром и содержали?

Артемий цыкнул, кулаком по столу рубанул.

– Это мой сын! А не парнишка чужой! Вровень с Никиткой будешь кормить и поить. И не дай бог, увижу, пальцем тронешь!

Жена замолчала эдак месяца на три. Никитка, должно быть, почуял скрытое желание матери и давай задирать Ящеря, пакости ему чинить: дохлую мышь в карман засунет и потом хохочет, сядут за стол – в тарелку плюнет. Ящерь же по первости неловко себя чувствовал, стеснялся слова лишнего сказать, Артемию не жаловался и веселился, лишь когда с сеголетком играл. Артемий все замечал, да помалкивал, чтоб само собой все смололось да утряслось, но слух-то пошел, что он из лесу мальца привел и у себя пригрел, как сына, и в канун Масленицы из Михайловского уезда приехал мужик – за полторы сотни верст.

– Говорят, ты парнишку в лесу нашел? – спросил хмуро. – С жеребенком?

Артемий врать и изворачиваться не привык, сказал, как люди говорили:

– Нашел. А что тебе?

– У меня летом сынок жеребенка пошел искать и пропали оба. Уж думаю, не ты ли их пригрел? Покажи ради Христа.

– Как у тебя мальчишку звали?

– Да вроде Яшкой звали. Пяти лет от роду…

– Не твой это сын, – облегченно вздохнул Артемий. – Моего Ящерем зовут.

– Дак это он может себе сам имя такое придумал. Что с него взять, ребенок, баловство… Ты уж покажи, чтоб сердце успокоилось.

Люба тут как тут, захлопотала, запела:

– Заходите в избу да взгляните! Они как раз за столом сидят. Кормлю его вровень со своим сыночком, обстирываю и обшиваю. Коли ваш, так забирайте!

При чужом человеке неловко было учить жену, Артемий послал ее скотину на речке поить, а сам сказал мужику:

– Возьмешь, если парнишка тебя узнает. А не узнает – уж не обессудь.

Вошли в избу, а ребята оба повернулись и глазеют на заезжего.

– Ну, который твой?

– Вроде, этот… – Михайловский мужик указал на Никитку. – А может, и тот…

– Ты что же, сына своего не узнаешь?

– У меня ребятишек-то двенадцать душ. Где всех упомнить?..

Мальчишки сидят, глазами лупают, по Ящерю видно, первый раз видит мужика.

– Ступай-ка с Богом, – сказал Артемий. – Не узнает тебя мой сын.

– Да как ему узнать-то? – уходя, загоревал мужик. – Я же все на заработках. Приду домой на месячишко и опять. Они все без меня родились, без меня выросли…

Шапку на улице надел, спохватился.

– Ты мне еще жеребенка покажи? Уж его-то я узнаю!

Послать бы его подальше и не пускать в конюшню, но Артемию стало жаль горемычного мужика.

– Поди да посмотри…

Сунулся мужик в стойло и сразу назад.

– Мой сеголеток! Вот те крест, мой! Я б его из тыщи узнал! Вон и матка его стоит, в санях…

Тут Артемия будто кто по затылку вдарил: признаешь, что жеребенок его – Ящеря отнимет! С органами придет и отнимет!

Пошел против нрава своего.

– Обознался ты, брат. Мой это сеголеток.

– Если твой, где кобыла?

– Вон в стойле стоит, гляди.

Видно, мужик знающим лошадником был, осмотрел кобылу, руку к вымени сунул – молоко на пальцах…

– А ведь в точности будто мой. Как две капли воды…

Забрался в сани, надел тулуп и покатил было прочь, да тут кобылка взъерепенилась, заржала пронзительно и вдруг сеголеток в стойле отозвался! Первый раз мужик не услыхал, щелкнул бичом.

– Н-но, пошла!

После второго ее крика и он услышал голос сеголетка, натянул вожжи и встал посередине улицы. Пораздумывал минуты три, потом скинул тулуп, пешим вернулся, опахнул табачным духом.

– Отдай жеребенка, – попросил шепотом. – А парнишку оставь. Я слыхал, у вас тут мор был… Парнишку возьми, у меня их много – кобыла последняя…

– А иди ты к такой-то матери! – Артемий калитку затворил. – И более от нее не возвращайся!

– Ох, гляди! – уходя, пригрозил мужик. – Богато живешь… Как бы все отдать не пришлось. И ребятишек тож…

И накликал беду.

В то время переселенцы лишь краем уха слышали про раскулачивание, мол, где-то страсти творятся, у богатых добро отнимают и самих в ссылку, в гиблые края. Сватьинским боятся было нечего, богатства не накопили, жили в основном отхожим промыслом, а поэтому никто не почесался что-нибудь припрятать, прибрать на черный день, утаить от властей. Они же нагрянули в Великий пост и зачитали список дворов, подлежащих раскулачиванию, а первым стоял Артемий Сокольников.

Пришли к нему на двор и все припомнили: и избу на шесть окон по переду, и коней с сеголетком, коров с молодняком и овцами, и то, что работницу держал, а потом жену бил и в колхоз не пускал. Дали один день сроку, чтоб скотину на колхозный двор свел, дом освободил и перебрался с семьей в амбар у себя на задах. Мы-де из твоей избы сделаем избу-читальню и радио поставим.

– Никуда я из дому не пойду, – сказал Артемий. – И скотину не дам.

– Никуда мы не пойдем, – внезапно поддержала его Люба. – Здесь все нами нажито, не украдено.

– Ладно, – ответили уполномоченные. – Тогда завтра придем. Подумайте хорошенько.

Артемий крестьянским своим чутьем обычно чуял опасность и не совался куда ни попадя или норовил стороной обойти; тут же изменил ему нюх. В шестом часу утра к Сокольниковым четыре подводы приехало, милиция с винтовками, сельсовет, уполномоченные с наганьями. Ни слова не говоря, сначала Артемия схватили, связали и в сани посадили, потом Любу и под конец приволокли Никитку с Ящерем. Приставили охрану и стали на их глазах избу грабить, лошадей выводить, скотину – будто в дурном сне!

Народ собрался, из соседних деревень приехали, в том числе и родня – сестры с мужьями, брат Василисы, Иван Пивоваров, который обиделся, что Артемий так скоро сестру их забыл да на Любе женился, и теперь стоял в толпе, злорадствовал; ее тетка Настя, добрая женщина так плакала-заливалась, ну и прочие сватовья и кумовья. Глядят, дивятся, жалеют, но никто не заступится, слова не скажет – всех страх одолел от показательного раскулачивания.

Когда же повели со двора жеребенка, Ящерь вскрикнул, соскочил с саней и к нему бросился, повис на шее и не дает. Стыдно стало Артемию перед сыновьями, родней и односельчанами, не хотел он с властью драться, но куда денешься? Люди-то ждут: дай он спуску – завтра и их грабить начнут, а они стоять будут, бессловестные, и самое дорогое отдадут. Порвал он путы, одному милиционеру в ухо, второму по скуле, третьему просто в харю. Пробил дорогу, подбежал к своему найденному сыну.

– Я с тобой, сынок!

Взял его на руки и сеголетка обнял.

– Не дам! Это память о жене моей, Василисе! Все забирайте – жеребенка оставьте!

Сельсоветский подойти боится, издалека руками замахал.

– Краденый жеребенок! Не записанный в книге! У тебя кобыла уж четыре года, как не жеребилась! Где взял?

Сказать-то Артемию нечего, а у них все сосчитано!

Тут органы очухались, навалились, вырвали Ящеря, скрутили Артемия, теперь по рукам и ногам, прикладами тычут, швыркают кровяными носами:

– Срок получишь! На Соловки его!

У Любы же норов взыграл, характером вся в бабку Багаиху. Оставила Никитку, стала хватать пригоршни снега и в уполномоченных швырять.

– Всех уморю! На всех порчу наведу! Все пойдете в Горицкий бор этим летом! Страшными язвами покроетесь, кровью харкать будете! А жены ваши и дочери изблядуются с чужими мужиками! На кого снег попадет, тому и чары мои! Аминь! Аминь! Аминь!

От нее стали шарахаться, руками закрываться – испугались! А главный ихний спрятался за угол и кричит:

– Взять ее! Обоих на Соловки! Не верьте бабским заклятьям!

Любу тоже связали и рядом посадили. Хотели детей забрать и в приют отправить, но Артемий успел шепнуть сестре Анне и та под шумок их увела и где-то спрятала. Органы поискали, поискали, да не до ребятишек было, у толпы-то страх пропал, Иван Пивоваров не над Артемием уже посмеивается – над властью злорадствует.

– Так вам и надо! А ну как сбудутся ее слова? Ха-ха-ха!.. Она ведь внучка Багаихи!

Бабку Евдоху знали чуть ли не по всей губернии.

Призвали бы и его к порядку, но все милиционеры едва его пупа достают, сверху даст – мокрое место. Издалека только погрозили:

– Смотри, и до тебя черед дойдет!

Отступились и от детей, и от толпы, быстро в подводы и коней настегивают.

Сначала отвезли Артемия с Любой в уездную каталажку, где таких, как они, сидело человек сто в ожидании приговора. Лишь спустя месяц им объявили – в ссылку на пожизненное житье, но не на Соловки, а на гиблую, болотную реку Васюган.

Артемий Любе шепнул, дескать, как повезут, будь готова – знак подам, сбежим, мол, как детей-то одних оставим? А так уйдем в тайгу к староверам, избу поставим и будем жить. Условились, где встретиться, если в разные стороны бежать придется, но их не на подводах повезли и не этапом погнали – баржу прямо к органам причалили, поскольку на самом берегу стояли, и под винтовками засадили в трюм.

Лед на реке еще не совсем прошел, а баржа деревянная, трещит, когда в шугу попадет, по швам протекает, а воду вычерпывать не дают, пока не достанет определенного уровня. Артемий проникся преданностью и отвагой Любы, всячески старался облегчить ей страдания, бывало, на руках держал, когда подтопляло сильно. Без малого два месяца так плыли, и все хорошо бы, но ведь до чего норовистая она была баба! Всю дорогу свои мысли в голове плела и, видно, решила, что уж теперь-то Артемий откроется и скажет, во что посвятила его перед смертью Багаиха. Сначала будто бы ненароком, исподволь, стала разговоры заводить, мол, неведомо, что ждет их впереди, может, кто-то один никогда не вернется домой, и надо, чтоб между ними не было никаких тайн. Научилась в городе говорить хитро! Артемий или взбодрял ее словом, или отмалчивался, еще не подозревая, к чему жена клонит, но когда она стала расспрашивать напрямую, вовсе замкнулся.

Что это за доля такая – знахарство, и что она за человек, если от любопытства может такие страсти принимать?

– Мне твоя бабка наказ дала: тайну могу доверить только верным людям, – строго сказал он.

– А я что, не верная? – полезла в задир. – Везде за тобой иду! Себя не жалею!

– Не за мной ты идешь, а чтоб выведать, что мне бабка Евдоха перед смертью сказала. Вот когда за одну только веру пойдешь, тогда и откроюсь перед тобой.

На реке Васюган ссыльных поселили в бараки, но каждому дали по топору, чтоб кто хочет, рубили себе избы, поскольку скоро ожидается еще одна партия. Артемий топор-то взял и вроде первый венец заложил для отвода глаз, поскольку тешил надежду в скором времени сбежать отсюда в родные места, на Сватью, к детям. Тюкал себе на срубе, сам же знающих людей искал и выспрашивал, как идти, можно ли по рекам или по тайге быстрее.

Ему в один голос вторили, мол, коли бежать вздумал, то надо делать это ранней весной, когда болота мерзлые и уже наст человека держит, да и так только к осени прибежишь. По малым рекам далеко не уплывешь, все они вертлявые и волоки многоверстные, а по большим нельзя: на берегах посты, секреты и засады, которые не ловят – стреляют сразу. Добро, если потом хоть прикопают. Чаще даже из воды не достают…

Ну, весной, так весной, немного и ждать осталось. Стал Артемий готовиться в побег, нож себе справил, топор, искал, у кого бы ружьецом разжиться, и тут приснилась ему Василиса, но не тихая и молчаливая, какой в памяти осталась, а та, прежняя, веселая и пальцем грозит:

– Не бегай, Артюша, без верных людей не выйти тебе из этих болот. Жди, самого к дому привезут.

– И долго мне здесь оставаться? – спросил Артемий с тоской.

– Ставь избу, – велела она и вроде рукой помахала.

– Да там же дети остались! Наш сынок, Ящерь!

– А ты за Ящеря не беспокойся! Он лучше нас знает, по какой дорожке ходить.

Василиса теперь платком взмахнула и пропала.

Артемий зубы стиснул и принялся взаправду избу рубить. Да уж поздней осенью вызвал их комендант среди бела дня – так-то лишь отмечались утром и вечером, и передал органам в руки:

– Вот эти из Гориц, Сокольниковы. Артемий сразу подумал – не случилось ли что с ребятами, но уполномоченный издалека начал расспрашивать, откуда родом, кто родня, чем предки кормились; про то, как относишься к советской власти, ни слова, уполномоченный вроде добродушный попался, участливый. Однако насторожился Артемий и стал Любу ногой толкать, когда она про бабку Багаиху заикнулась. Да ведь что сделаешь со строптивой бабой, привыкшей мужу перечить? Вот она и завела песню про ведьм и колдунов в своем роду, про знахарство, чары и чародейство, про то, как она может порчу наслать и со свету сжить – напугать хотела.

Уполномоченный выслушал ее, не напугался и вызвал красноармейца с наганом.

– Арестовать!

Когда Любу увели, он сказал, что жена Артемия – скрытый враг советской власти, поскольку все уполномоченные, милиционеры и сельсоветский, все, кто раскулачивал Сокольниковых и на кого снег попал – летом в одночасье заболели, покрылись язвами, кровью захаркали и в страшных муках отправились в Горицкий бор. Дескать, не снегом она бросала – тайным неведомым ядом, и он, Артемий, должен это подтвердить и показать, где у них в избе этот яд хранился. Ответит – через год-другой отпустят его, а то ведь ребятишки хоть и у родни остались, да скудно их содержат, голодные, босые ходят.

– А жены и дочери у них изблядовались? – только и спросил Артемий.

Уполномоченный не ответил, и, видимо, решил, что муж и жена – одна сатана, вызвал другого красноармейца и велел Артемия тоже арестовать.

С той поры он больше не видел Любу, ее отправили строить Беломорканал, а его туда, куда давно обещали – на Соловки. И уж не надеялся увидеть жену когда-нибудь, поскольку сам получил десять лет отсидки и пять ссылки, и часто думал о том, что обе его супруги исчезли из его жизни почти одинаково – живыми в землю канули: пока гоняли Артемия по пересыльным тюрьмам, наслушался он россказней про Беломор, дескать, там больше года-двух человек не выдерживает, канал копают, а мертвых или заболевших в отвал зарывают, по берегам, чтоб могил не рыть. Мол, только в плотины и дамбы запрещено покойников сбрасывать – трупы сгниют и вода прорвется. А про Соловки и вовсе страсти плели, остров-де это в холодном море и оттуда на берег уж не возвращаются, и хоронить там уже негде, земли не хватает – до отказа телами набита. Придумали так: камень к ногам и на лед вывозят, чтоб весной сам ко дну пошел. Будто бы кто-то нырял и видел, мертвые там на дне стоят, как лес, и не гниют, поскольку вода холодная да соленая, только рыбы им носы отъедают.

То ли охрана страху напускала, чтоб люди боялись и новую власть терпели, то ли уж в самом деле такие страсти творятся, Артемий разбираться не стал и задумал сбежать ранее, чем на остров отправят. Пригнали их на станцию, хотели сразу в эшелон посадить, да какая-то заминка вышла, ночевать оставили прямо в поле, под открытым небом. В конвое солдатики молоденькие, веревку натянули, за ней костры развели, а глубокая осень, темнотища и снегу еще нет. Люди сбились в кучу, сидят на корточках, чтоб не простыть, если шевеление какое начинается – стреляют над головами. Артемий выждал, когда конвой под утро устанет, дремать начнет и костры пригаснут, встал, переступил веревку – три шага и на воле. Ушел через поле наугад, а там ельники густые, ищи свищи.

Не хотел он никого убивать, ну если только кулаком сознания лишить – а иначе бы уж давно удрал, если с убийством. И тут надо же было такому случиться: только в ельники ступил, как наткнулся в темноте на конвойного, который нужду справлял. Солдат неустойчиво сидел и от легкого толчка в дерьмо свалился, но сразу за ружье, штык Артемию в грудь и затвор потянул. Заколоть-то не мог, неловко ему, лежачему, да и силенок не хватит проткнуть – стрельнуть хотел. Артемий вырвал винтовку, рот ему прикрыл, чтоб не заорал, и шепчет, просит:

– Не кричи, дурак. Живой останешься, ведь молоденький еще…

И подержал-то немного. Отнял руку – молчит, значит, толковый попался, жить хочет.

– Ты полежи пока, тревоги не подымай, – попросил Артемий. – Уйду, хоть закричись. И тебе ничего не будет. Понял?

Молчание. За плечо тронул, ко рту руку поднес, а солдата уж в Горицкий бор можно нести.

До рассвета часа три остается, найдут мертвого конвойного – обязательно погоню устроят, за своего они злые, спуску не дадут. Пришлось винтовку взять, из подсумка патроны вытряхнуть. Вокруг станции леса все черные, глухие, спрятаться есть где, но ведь и искать станут в самых дебрях, поэтому Артемий не в тайгу пошел, не в сторону своего родного края, а чуть ли не в обратную – к Урге, где крутом поля и перелески березовые и где он однажды на заработках был и места знал.

Пока солнце встало, верст двадцать пробежал, присмотрел стожок у леса, забрался в сухое сено и проспал целый день. Как только свечерело, пошел перелесками, огибая деревни, без дорог и троп. Мыслил добраться до самой Урги, где одному богатому татарину рубил двухэтажный дом. Татары в этих краях жили обособленно, своими деревнями, соберутся – гыр-гыр-гыр, слова не понять, однако мастеровых людей любят, привечают, расплачиваются честно, и если спрячут, уж никто не найдет.

Пришел он в Ургу на четвертые сутки, выждал ночи, винтовку в лесу оставил и тихонько приблизился к знакомому новенькому дому. Вроде тихо во дворе, кони овес жуют, собака цепью брякает: поди, помнит еще, не залает. Перескочил Артемий высокий заплот, затаился и глядь – десятка два лошадей у коновязи, с торбами на мордах, и часовой в шинели на телеге сидит, дремлет. Хотел уж назад, да заметил тусклый огонек в окошке хлева, заглянул. На лавке баба сидит, качается, и знакомая – вроде родня какая-то богатому татарину. Артемий дверь тихонько отворил, протиснулся в хлев и окликнул ее. Хорошо у них бабы спокойные, от страху крика не подымают, не визжат. Глядит испуганно и тупо.

– Да это я, Артемий. Помнишь, дом рубил с артельщиками?

Вспомнила, руку схватила, трясет и плачет.

– Артемий, Артемий…

– Где хозяин-то?

– Нет хозяин… Власть дом отобрал, конь отобрал… Хозяин тюрьма угнал.

– Дай хлеба, есть хочу.

– Нет хлеба, все отнял…

– Тогда топор дай и подпилок, – Артемий показал, – которым пилят…

Баба поняла, принесла топор и напильник.

– Ну, и на том спасибо. Оставайся с Богом, ныне и у нас все отняли. Так что…

Не договорил, вышел во двор с топором в руке и ощутил желание подкрасться к часовому и рубануть по башке.

Едва сдержался, вспомнив случайно задавленного солдатика…

Той же ночью Артемий отпилил у винтовки ствол и срубил приклад. Получился ухватистый, ловкий обрез – раньше делали поросят бить. Сунул он его за опояску и отправился на реку Сватья.

Ящеря с Никиткой взяла младшая сестра Анна, отданная замуж в Рощуп. Муж у нее, Алексей Спиридонова, был из пришлых: то ли переселенец в прошлом, то ли по доброй воле в Сибирь приехал откуда-то из России уже при новой власти – о себе рассказывать не любил и поступил мастером на лесозавод, после чего и высватал сестру. Был он человеком степенным, имел образование и всю жизнь на государственной службе состоял, в последние годы, перед коллективизацией, стал лесничим. Всей тайгой заведовал по Сватье, делянки для порубок отводил, мужиков нанимал в экспедицию для учета лесных запасов или для чистки визир и никогда их не обижал.

Свои малолетние дети у Анны с Алексеем в двадцать шестом в Горицкий бор ушли, потому племянников приняли с большой охотой и сразу же начали грамоте учить, хорошим правилам – как разговаривать, как за столом сидеть, как заботиться друг о друге. Смышленый Никитка сразу все схватывал, а Ящерь еще сильно печалился, задумчивым был, рассеянным, ни с того ни с сего спрячется где-нибудь и плачет. Спустя несколько недель, как поселились дети в Рощупе, он вдруг исчез, а Никитка сказал, будто брат собирался идти за отцом в Горицкий бор. Анна бегом к мужу, тот верхом на коня, а до бора этого порядочно.

Прискакал Алексей Спиридонович, но где искать, не знает, бор-то огромный, и в обе стороны от проселка эдак верст на десять, а в глубину так до самой Тарабы. Тут и взрослые-то часто блуждали, поскольку кругом увал на увале и все одинаково, а бывало и пропадали люди, так что народ из окрестных деревень сюда редко заглядывал, только по острой необходимости.

Пошел он дорогой и стал звать:

– Ящерь! Ящерь!..

И чует, после каждого крика будто ветер пробегает, деревья колышутся. Громче крикнет, и сильнее ветер – странное природное явление! Глядит, а к нему со всех ног бежит Ящерь и руками машет. Подбежал и шепчет:

– Не кричи, дядя Алексей. Бурю поднимешь. Нельзя здесь шуметь.

Алексей-то Спиридонович обрадовался, что так скоро приемыш нашелся, взял его на руки, посадил на коня, и домой поехали. По дороге спросил мальца, почему это он за отцом в Горицкий бор побежал. Ящерь же так серьезно отвечает:

– Я здесь в первый раз отца нашел. И во второй раз найду. Он сюда все время будет приходить, его это место.

– Сегодня-то не нашел?

– Не пришел он сегодня. А должен был. Видно, что-то помешало.

– Почему именно сюда?

– Да тут, в Горицком бору, врата божьи, – говорит эдак просто. – Разве ты не знаешь, дядя Алексей?

– Какие врата? – изумился и отчего-то устрашился Алексей Спиридонович.

– Божьи, – преспокойно говорит Ящерь. – Можно зайти далеко-далеко. И выйти здесь.

– Поэтому и кричать нельзя?

– Ну да. Бог тишину любит.

– Мы здесь лет десять назад учет делали, так кричали, – будто взрослому сказал Алексей Спиридонович. – Целый месяц в бору жили, мужики-то ругались. И ничего.

– Не на всякое слово божьи врата отворяются, – сказал Ящерь со знанием дела. – Не на всякое земля расступается…

– А она что, расступается?

– Бывает… И тогда летят в Тартарары деревья, люди и целые увалы.

– Тартарары это что? Преисподняя?

– Нет, дядя Алексей. Преисподняя на земле, а под землей град божий. Он и называется Тартарары.

Алексей Спиридонович запомнил этот разговор и стал смотреть на приемыша совсем не так, как прежде, – с уважением, словно на зрелого человека. Иногда спросит серьезно:

– Может, в Горицкий бор пора? Отца встречать?

– Нет, – твердо ответит Ящерь. – Еще не скоро. Я скажу когда.

И еще заинтересовали Алексея Спиридоновича слова Ящеря про то, что земля расступается и уходят в Тартарары целые увалы. Когда он делал учет лесных запасов Горицкого бора, то внимание обратил, что площадь его не совпадает со старой, царской еще, съемкой. Не хватает полверсты в ширину и почти версты в длину. А вроде не рубили, ни старых, ни новых пней не видать. Сделал он запрос в главный лесной архив, и приходит оттуда бумага с еще более старым учетом, который когда-то при Екатерине делали. Екатерина-то хотела отдать этот бор казачьим заставам в Тарабе, где лесу нет, а куреня ихние ставить надо и крепости рубить. Так вот и обнаружилась несбойка с Николаевской, то есть при Екатерине Горицкий бор был больше на полверсты во все стороны!

Вот те на! Царица почему-то отказала казакам, не позволила рубить, на что ее распоряжение было. А это значит, бор сам по себе уменьшается. На ошибку землемеров не свалишь, они раз могут ошибиться, но не три подряд!

Алексей Спиридонович взял мужиков и еще раз перемерял, и вышло, что за десять прошедших лет Горицкий бор еще уменьшился на семь десятин…

Что хочешь, то и думай…

Они с женой решили, подержат Артемия с Любой годик и выпустят, не велико и прегрешенье, да слух прошел, будто все, кто раскулачивал, один по одному внезапно заболели и умерли до конца лета. Про председателя сельсовета так точно знали: кровью захаркал, а еще зачесался, взялся коростами и прямо из своего сельсовета отправился в Горицкий бор.

Говорили, от того, что жарким днем в ледяном озере искупался и простудился.

А осенью следователь из органов пожаловал и давай расспрашивать про Сокольниковых, мол, как они жили, занимались ли всяким мракобесием или, может, яд дома хранили. В общем, стало ясно, что скоро Сокольниковых не отпустят, если отпустят вообще. Алексей Спиридонович хотел сразу пойти в сельсовет к новому председателю и записать детей на свою фамилию, потому как его припугивать стали, дескать, дети чужие у вас, отнимем и в детский дом отправим, да Анна попросила повременить: вдруг вернутся? Артемий обидеться может, что поспешили схоронить его.

В начале зимы человек пять военных сразу наскочило.

– Где Сокольников Артемий? Где этот враг народа? Приходил? Видали?

И оставили засаду. Алексей Спиридонович понял, что Артемий сбежал, и еще понял, что детей врагов народа теперь уж точно отнимут. Как только засаду сняли, пошел в сельсовет, поставил магарыч председателю, которого из уезда назначили – образованного, и стал записывать Никитку и Ящеря на себя и Анну, то есть усыновлять.

Председатель хоть и выпил, но голова работала.

– Я щерь, это что за имя? – спрашивает. – Не слыхал я таких, и в списке имен нету. Давай по-другому запишем.

Алексей же Спиридонович и сам имени дивился, понаслышке историю, откуда взялся Ящерь, знал, да опасался обидеть его расспросами и решил, коли дали родители, значит, знали, зачем.

– Погоди, я спрошу.

Вышел на улицу, где дети ждали, и стал самого Ящеря пытать, откуда имя такое.

– Мамка так назвала, – говорит парнишка. Свояченицу Василису Алексей Спиридонович знал как женщину простую, деревенскую – не могла она выдумать такого имени.

Если не она давала, значит, и мать у него другая…

– Может, правильнее тебя Ящер называть?

– И так можно. Одно и то же. Ящерь в старину называли.

– А что означает, знаешь?

– Конечно, знаю, – легко так отвечает. – Земной пророк.

От непонятного предчувствия Алексей Спиридонович аж захолодел весь. И будто опять впервые увидел мальчишку: ведь и верно, не простой он ребенок, и начиная с его появления до объяснения имени, все странно, загадочно, непривычно. Но больше ничего спрашивать не стал, вернулся к председателю и говорит:

– Пиши – Ящер.

– Ящер – это понятно, змей значит, – блеснул тот ученостью. – Только стыдно ребенка змеем-то называть.

– А кто, кроме тебя, в Рощупе знает? Никто!

– Это да… Ну, ладно, так и запишем.

Дома Алексей Спиридонович с Анной свои размышления обсудил, жена и говорит:

– Я тоже заметила, он ведь как ангел. Сказывать тебе не смела… Пошли мы с ним корову искать на луга. Он и говорит: не туда мы идем, назад нужно. Почему? А корова, говорит, за озером в тюпе. Не поверила, прошли все луга – нет. Вернулись, заходим в тюп – там и стоит, родимая… В другой раз спрашиваю: Ящерь, где наша коровушка? Он в точности место называет, будто за две версты видит. А сама-то придет, спрашиваю. Сегодня придет…

И стал Алексей Спиридонович после этого всячески испытывать Ящеря, но будто невзначай, чтоб дела не испортить. Идут по лесу однажды, где мальчишка никогда не бывал, он спрашивает:

– В котором дереве дупло? Я щерь покрутится и говорит:

– Здесь близко нет. А вот версты полторы отсюда стоит сосна с тремя вершинами. Там большое дупло и пчелки живут.

Алексей Спиридонович не поленился, сходил потом, нашел это дерево, и точно: пчелы, да уже столько меду натаскали! Приносит домой, жене рассказывает, угощает детей, а Никитка, должно, подслушивал разговоры и уже знает про способности брата.

– Можешь ты, Ящерь, – говорит, – жар-птицу поймать, как Иванушка-дурачок? И перо из хвоста выщипнуть?

Это он грамоте научился, сказок начитался и теперь игры такие затеивал.

– Могу, – отвечает Ящерь. – Только зачем тебе перо?

– Я бы с ним разбогател, на царевне женился!

– Тебя бы сразу и раскулачили.

– А ты поймай сначала! Тогда я с пером сам кого хочешь раскулачу!

– Поймал бы, да сейчас нет на земле ни одной птицы. А как вылетит, так поймаю.

– Откуда вылетит-то, дурень? – хохочет Никитка. – Они же только в сказках бывают!

– Из земли вылетит, – отвечает преспокойно Ящерь. – Где боженька воротца ей откроет.

Алексей Спиридонович с Анной слушают, переглядываются и только рты прикрывают.

Дважды еще в избе у них засады устраивали, Артемия ждали и, наконец, отступились. Прошла зима, а о Сокольниковых ни слуху не духу, в Горицах заговорили, будто сгинули они с Любой, и вот когда и родня перестала ждать, Ящерь подошел к Алексею Спиридоновичу и шепчет на ухо:

– Поедем в Горицкий бор, дядя Алексей, – папой так и не стал звать. – Там отец ждет.

Лесничему-то можно было без всяких подозрений по всем лесам ездить, потому на ночь глядя запряг он казенного коня в бричку, посадил Ящеря и поехал. Да все равно жутковато: вдруг следят за ним, и получится, сам наведет органы на беглого Артемия?..

Про себя так подумал, а Ящерь говорит:

– Не бойся, дядя Алексей, никто не следит, поезжай спокойно.

Что тут сказать?

Приезжают в бор, вылезли из брички, Ящерь берет за руку Алексея Спиридоновича и приводит под сосну, где Артемий сидит.

– Здравствуй, тятя…

Тот же бородой зарос, в темноте лишь глаза блестят – век бы не узнать.

– Ждал меня, сынок, – обрадовался Артемий. – И добро, тогда я жить буду. Жить и ждать, когда вырастешь.

Алексей-то Спиридонович обходительный был, в сторонку ушел, чтоб не мешать, да и на сердце у него тоскливо стало: ведь усыновил и привык, а мальчишка все равно к родному отцу тянется. Ящерь с отцом шептались, но в Горицком бору далеко слыхать, и потому отчим все и услышал.

– Ты, тять, не надейся, – сразу сказал Ящерь. – Как исполнится мне восемнадцать лет, я уйду.

– Куда же ты уйдешь?

– Далеко, тять…

– А зачем?

– Невесту свою искать. У меня же невеста есть.

– Какая невеста? – спросил Артемий. – Ты ведь мал еще!

– Нареченная, – сказал важно малец.

– Как же имя ей?

– Ящерицей назовут. Она еще не родилась. Но когда родится и подрастет, возьму ее на воспитание и мы в мир уйдем. А когда она созреет в миру, сюда вернемся, в Горицкий бор.

После этого Алексей Спиридонович успокоился, устыдился, что подслушивает, и подальше отошел.

Артемий еще раз являлся, уже осенью, сказал, что уходит зимовать к староверам и здесь показываться не будет, чтобы следов на снегу не оставлять и не бросать подозрений на родню. А как растает снег, так придет опять. И наказал Алексею Спири-доновичу:

– Береги моих сыновей. С Никиткой-то ничего, а за Ящеря боюсь. Прознают власти – не миновать беды.

Но беда пришла с другой стороны. Как-то по осени приехал главный начальник по лесам и говорит Алексею Спиридоновичу:

– Ну, теперь у тебя начнется настоящая работа. Разрешаю тебе Горицкий бор рубить.

– Нельзя его рубить, – говорит тот. – В этом бору даже ветку сломить, и то подумать надо. И ходить там следует лучше босым или уж в лапоточках, чтоб мха не повредить.

– Ты что же городишь, Спиридоныч? – удивился главный начальник. – Делай отвод делян, и пусть лесозавод начинает рубить. Зимой сюда лагерь переведут из Михайловского, надо бараки строить. В половодье этот лес ждут на рейде!