Текст книги "Невеста для варвара"

Автор книги: Сергей Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

От последних фраз его Меншиков ухмыльнулся, но ответом Екатерина удовлетворена была и, судя по ее спокойному одутловатому лицу, не особенно-то в нем и нуждалась, поскольку ее высочайшее решение уже созрело и гнев истаял. Охочая до всяческих чудес, она приготовилась расспрашивать графа, да фаворит ее опередил.

– Добро, Яков Вилимович, – деловито сказал он, бросая на стол бумагу. – Сей календарь след добыть, ибо сулит он выгоды нам великие. Зная наперед, что произойдет, мы бы не замышляли дел ненужных и упреждали всяческие неприятности для империи. Кончина Петра Великого возродила прежние притязания королей европейских. Наши победы над турками и шведами предаются забвению, иные и вовсе полагают, что Россия ослаблена. Зная же грядущее мы сможем предотвращать их коварные замыслы. Ваши заслуги перед любимым отечеством нашим, граф, будут оценены по достоинству.

Он говорил с важностью государя, радетеля за отечество, – даже у Петра Алексеевича тон был иной, возможно по причине болезни. А коронованная императрица в его присутствии и в самом деле обратилась в Марту Скавронскую, причем слабую, ненужную и безвольную, какими бывают постаревшие содержанки.

Меншиков речью своей предлагал графу сговор, и отказывать ему в сей час не следовало.

– Мой вклад в сей прожект невелик, – стал прибедняться Брюс, дабы выпытать истинные намерения Меншикова. – Ныне судьба календаря всецело в руках капитана Головина. Путь неблизкий и зело опасный, я сам свидетель тому, как местные власти препятствия чинят на каждом шагу. А ежели учесть разбойных людей…

– Воеводы, коменданты крепостей и острогов в самом скором времени получат указы о содействии, – заверил светлейший, – и помощи всяческой. А потраченные вами деньги из казны возмещены будут.

– И траты мои невелики супротив тех, кои еще предстоят. Петр Алексеевич в награду Головину пообещал все, что он пожелает.

– Что же он пожелал?

– Корабль, каравеллу о трех мачтах.

– На что ему каравелла, когда он фрегатом командовал?

– Мечта есть у оного капитана – в кругосветное путешествие отправиться. Государь сулил отпустить и снарядить экспедицию.

Марта взирала то на одного, то на другого, и уста ее при сем были открыты и безмолвны. Но в какой-то миг она вспомнила о себе и вымолвила царственно:

– Я исполню волю Петра Алексеевича, и будет Головину каравелла!

– В нашем флоте нет такого корабля, ваше величество, – заметил Меншиков с явным неудовольствием.

– А вы, светлейший князь, распорядитесь, чтоб ныне заложен был на верфях.

– Когда же Головин возвратится с Индигирки? – покорно спросил тот, хмурясь. – Каравеллу до осени не построить…

– По моим подсчетам, через два года, – не без намека вымолвил Брюс. И был понят.

– Через два? Отчего же так долго?

– На Индигирку Головин с людьми отправился водным путем, – терпеливо пояснил граф, адресуясь более к императрице, – поскольку должен доставить приданое невесты, дары жениху и некий товар. И до ледостава вряд ли дойдет до Русского Устья, зазимовать придется на Енисее. Обратный путь короче станет, ибо условились, чтоб сушей возвращался, налегке, взявши только людей и дорожный припас.

Екатерина опять повертела головой и встряла в разговор:

– Какого ранга сей капитан Головин?

Похоже, началась раздача чинов.

– Третьего, – скромно произнес граф.

– Жалую ему чин адмирала!

Меншиков, однако же, был начеку, поскольку хорошо разбирался в Табели о рангах.

– Помилуйте, ваше величество, – мягко начал он. – Ивашка Головин весьма заслуженный и храбрый офицер, но по Уложению не может перейти сразу через два класса а только через один за особые перед отечеством заслуги То есть пожалуйте ему, матушка государыня, чин капитана первого ранга.

Она путалась в званиях и потому спросила возмущенно:

– Вы хотите понизить сего капитана?

– Повысить, ваше величество, ибо первый ранг выше третьего.

Марта так же царственно махнула рукой;

– Будь по-вашему, светлейший князь… А скажите, граф, как далеко вперед прописано в сем календаре?

– Тренка поведал, будто менее чем на триста лет.

– А что же будет далее?!

– Должно быть, конец света.

– Весьма любопытно! – вдохновилась она, готовая к новым расспросам.

Однако Меншиков почуял неладное – подведет в конце концов к тому, чтоб узнать срок своего царствования, – и грубовато перебил:

– Полноте, преувеличиваете, граф! Конец света мой дед ждал, да так и не дождался! Матушка государыня! Не выпить ли нам за наше грядущее?

Она приняла бокал, поданный светлейшим, и видна была жажда на ее устах, но взор все еще был обращен к Брюсу. И тот подыграл старому другу:

– Ваше величество, когда капитан Головин доставит нам календарь, тогда мы все узнаем. А он непременно доставит!

И за подмогу получил в награду серебряный стакан рому из светлейших рук.

– Благодарю за верность и службу, генерал-фельдцейхмейстер! – при этом сказал Алексашка.

Его тон оскорбил Брюса, и на миг возникло желание отходить его по спине ножнами, как недавно секретаря Екатерины, но граф слишком долго служил престолу и, хотя ощущал себя вполне русским, вынужден был сейчас сдерживать даже самые яростные чувства – и не потому, что таков уж был удел всех иноземцев, даже если они королевских кровей; покуда Головин не принес с Индигирки вещую книгу, он готов был слугою быть у Меншикова и, смирив свою гордость, наложником Марты Скавронской сделаться ежели потребуется, – таковой была сила притяжения Брюса к науке и страсть к познанию всего таинственного.

– Граф, голубчик, не забывайте нас. Навещайте иногда, ибо мы рады вас лицезреть!

Это означало, что высочайшая встреча окончена.

Едва за графом закрылись двери, как Екатерина допила вино, села и, расслабив тучное тело, словно расплылась в кресле.

– Налей-ка мне рому! Притомилась я… Меншиков взял у нее бокал и отставил подальше.

– Прежде закончим дела государственные, Екатерина Алексеевна.

Она обиделась.

– Не оговариваешь ли ты графа, Александр Данилович? Он весьма милый человек и приятен сердцу нашему…

– Не спорю, матушка, и мне он старый товарищ, – озабоченно проговорил светлейший. – Да в связи со столь важным поручением покойного Петра Алексеевича не поспевает всеми делами управлять, на него возложенными. Покуда путешествовал в Двинский острог да Вологду, Берг-Мануфактур-коллегию забвению полному предал. А Демидовы и иже с ними от рук отбились, на заводах своих творят что вздумается. Монетный двор открыли и деньгу медную в ход пустили!

Государыня на бокал свой воззрилась и рукою махнула-

– Добро уж, возьми под управление сию коллегию… Да поспеешь ли всюду сам?

– Поспею, ваше величество, ибо приучен вставать чуть свет и ко сну отходить с первыми петухами…

– Что там еще? – поторопила Екатерина.

– Приказ артиллерийский, матушка. Поскольку связан он с заводами и пушечным литьем, след сие одними руками держать. Брюсу и Сената будет довольно.

– Артиллерии не отнимай! Сие графу в обиду будет, не позволю.

Меншиков настаивать не стал.

– Твоя воля, государыня… След указ сей подписать.

Положил ей на колени доску с бумагой, на которой рукою светлейшего был написан указ ее величества, обмакнул и подал перо.

Лишенная рому, Марта проявила каприз:

– Прочти-ка нам, что тут писано?

– Указ якутскому воеводе, – терпеливо отозвался Меншиков и вложил ей в пальцы перо, – который вчера с тобою обсудили. Ныне же отправлю с ним курьера, дабы упредить…

– Прочти уж, Александр Данилович!

Он нехотя взял бумагу.

– Суть прочту…

– Хотя бы суть…

– «Сим повелеваем до прихода на Индигирку капитана Ивашки Головина, – прочел светлейший, – во избежание бунтов ясачных народцев супротив престола российского, к коим намерен подвигнуть оный Головин, учинить ссору и распрю между югагирами и чукчами, к каковым присовокупить якутских, долганских и прочих туземцев, имеющих прошлые к югагирам обиды. И при сем ни тех и ни других не поддерживать никоим образом, но тайно, чрез казаков, служилых людей и сборщиков ясака тем и иным менять кую рухлядь на свинец, порох и водку неограниченно. Когда же означенные югагиры, чукчи и прочая позорят стойбиша друг друга изрядно, послать на усмирение казаков из Янского и Ленского острогов. При сем югагиров не щадить, а их князька Оскола Распуту разыскать и под охраной незамедлительно препроводить в Петербург. Во всех чувонских стойбищах, тако же потаенных таежных, произвести сыск всяческих грамот, отписок, книжиц и прочих бумаг, писанных чувонским письмом, и при отыскании составить опись оных и сжечь, ибо сие есть ересь, хула и крамола супротив престола российского и семьи царствующей. Ежели к тому часу в пределах Енисейского устья появится Ивашка Головин с людьми, сего Головина далее не пускать, а разоружить, отнять у него указ покойного ныне государя императора Петра Алексеевича, а тако же взять под стражу и вкупе с посольством препроводить в Петербург. Но ежели сей Ос-кол Распута не сыщется, Головина с людьми на Индигирку пропустить беспрепятственно, установив при сем негласный надзор. Означенный князек Распута, заслыша, что Головин пришел, непременно разыщет его, ибо с сим капитаном идет девица Варвара Тюфякина, нареченная невестою сего князька. Когда же они встретятся, подвергнуть всех аресту и отнять всяческие бумаги, грамоты, книжицы и тако же, составив опись, сжечь, сохранив, однако же, вышеозначенный указ государя императора. Препровождать Головина с людьми и князька Оскола Распуту следует раздельно, дабы избежать сговора между ними. Девицу Варвару Тюфякину отдать в Тобольский монастырь на послушание, ибо она взамуж не годна по причине душевного расстройства. По исполнении велю немедля отписать нам, а отписку послать под надежной охраной…»

– Жаль мне сего календаря, – вдруг громко проговорила Екатерина. – Полезен мог бы быть…

– Ох, матушка! – возмутился светлейший. – Вчера ты требовала в огне его спалить, а ныне жаль? А ежели Головин добудет его и Брюсу доставит? Знаешь ли ты, что писано там?

– Не знаю, Александр Данилович. Да ведь весьма прелюбопытно узнать!

– Ну как в книге сей хула супротив тебя? И дочерей твоих? Граф в тот же час разнесет ее по Петербургу!

– Как-никак пророчества, и писаны давно… Меншиков подал указ и вновь обмакнул перо,

– Сие есть мистика, Екатерина Алексеевна, и ересь, к коим склонен Брюс.

– Ежели и впрямь вещая книга суща и правдива?

– А на что знать грядущее? Возбудить страсти и возмутить умы? В России и так неспокойно. Долгорукие, Голицыны да Ягужинский того и ждут, чтобы посеять смуту.

– И все одно пощадить бы ее и переправить к нам в Петербург.

– Матушка государыня! – взмолился светлейший. – Мне и самому любопытно взглянуть на сей календарь. Да ведь покуда везут бумаги с Индигирки-реки, половину разворуют по пути. И ладно, коль на самокрутки пустят и спалят вкупе с табаком. А ежели из интересу похитят? Неведомо, в чьи руки попадет вещая книга…

– Всю жизнь мыслила вперед заглянуть, – обреченно призналась Екатерина. – Изведать бы, к примеру, что завтра станется? Да не судьба, и что-то тревожно мне. Что, если сбудется пророчество сего Тренки? И югагирский князь род наш изведет?

– Да полно, Екатерина Алексеевна! Не изведет, ибо некому станет изводить! Покуда я с тобой, что тревожиться?

– Почто ты Петрушу от матери взял и в свое имение отвез? – вдруг спросила Екатерина. – Без должного надзора отрок! Голицын вьется подле, словно муха, зудит, и с ним же Долгорукий. Чему они наставят? Да супротив тебя!

– И то верно, – покорно согласилась она и взяла перо. – девица тюфякинская… Она и впрямь больна?

– Будь здоровой, да разве бы согласилась пойти за некоего князька югагирского? За дикого варвара ясачного? И на Индигирку отправиться?

– Мне тоже сказывали, во всей России варвары дикие живут, – вспомнила она. – И Петр Алексеевич часто говаривал, де-мол, я выбью из сей страны дух варварский. А нам так любопытно было… Вот и капитан Головин на варвара зело похож. Позрела его с бородою, когда он камень из-за моря приплавил… Пригожий такой, глаза огненны, телом крепок…

– Подписывай уж, матушка, – перебил светлейший ее воспоминания. – Нарочного след посылать.

– Обещай нам, Александр Данилович, сему капитану вреда не причинять, – строго потребовала императрица, – и впоследствии отпустить.

– Мы же условились, ваше величество!

– А дочь свою за него выдашь?

– На весь Петербург свадьбу закачу!

– Тогда налей нам рому, десница дрожит, опять криво подпишемся…

Светлейший плеснул в бокал и споил из собственной руки…

7

Вычегду черпали веслами три недели и ни единой живой души на воде не встретили, кроме птиц перелетных, кои клиньями да стаями денно и нощно неслись по небу с торжественным криком. Разве что в Сольвычегодске, где река широка была, с берега помахали, вроде пристать просили, но Головин учен был, велел наддать. Гребцы за это время приели одного телка да два пуда крупы, не считая муки, рыбы и прочего харча, и все одно, растратили за зиму нагулянную силу и исхудали изрядно. Попутным был лишь зюйд-вест и реже вест; когда такое случалось, матерые, молчаливые сволочи засыпали прямо у гребей. И прежде чем поднимать судно на берег у печорского волока, запросили день отдыха и по чарке на брата, потому капитан приказал команде рубить лес, делать вороти, покати и ваги*. Сего добра на волоке было предостаточно, сложенного в большие поленницы, однако местные сволочи запросили пену непомерную – бочонок водки.

После роздыха установили ворот, но прежде чем доставать коч из воды, разгрузили его и под охраной офицеров и нижних чинов стали переносить приданое и товар на берег Печоры. Тут хочешь не хочешь, а пришлось показывать, чтоб в трумах судна, и оголодавшие без зелья и табаку местные сволочи озоровать было начали: подкараулили на волоке, напали с дубьем и отняли кипу с голландке табаком. Но охрана не сплоховала, догнала и вернула товар, а разбойников выпорола шомполами, связала одной веревкой и привела на стан, в назидание другим сволочам. Те сразу и поутихли, и уж сговориться хотели в подмогу за осьмушку табаку и чарку водки, но сволочи с Юга отказали, мы-де сами с усами. Между собой у них устав был строгий, правила блюли, и если что, суд справедливый и скорый: за воровство руку рубили, а ежели кто кого убил или искалечил – камень к ногам и нехай по дну ходит, рыб кормит.

Когда же судно подняли на берег, засидевшийся в чуме Тренка спустился на землю и двинулся пешим, так что на палубе остались лишь Варвара со служанкой и сам Головин, дабы глаз ни на минуту не спускать с красного товара.

Сволочи же покати разложат, ворота расставят, канаты растянут, и бывает, полдня судно волокут без остановки. Ночи на Вычегде краткие, заря с зарею встречается, и посему Ивашка почти не спал – прикорнет на четверть часа возле трумной задвижки, а ружье поставит так, чтоб, коли глубоко заснет, оно выпало из рук и по челу стукнуло. Однажды придремал так, и когда открыл глаза, перед ним сидит Пелагея и волосы ему гладит. Узрела, что он проснулся, – руку убрала, но не устыдилась, а ближе придвинулась и улыбается.

– Положи головушку на мои колени, – шепчет, – да спи себе. А я на карауле буду, поелику днем выспалась. Токмо покажи, как из сей фузеи стрелять?

Учить стрельбе девицу было ни к чему, да и словам ее внимать тоже, но от бессонницы в голове чумно было, Ивашка поозирался – тихо, на палубе ни души, а Тренка со сволочами на кошме ночует, ну и голову-то на колени Пелагее склонил.

– Толкни, ежели чего…

Да так крепко уснул, что не почуял, как солнце встало и вместе с ним – сволочи. Очнулся оттого, что служанка голову его обняла, к груди прижала, и целует в лицо, и шепчет жарко:

– Любый мой, желанный мой…

Ивашка отпрянул и зело смутился:

– Не балуй, Пелагея… Чего это ты?

Она же засмеялась и прошептала:

– А тоска девичье сердце гложет. Все думаю: куда плывем, зачем? И страшно становится…

– Ступай в трум и помолись, – строго посоветовал он. – Да гляди, на госпожу свою страху не напускай.

Пелагея по всей палубе прогулялась, красуясь собою, на носу встала, потянулась сладко:

– И верно, спать пора!

И лишь потом удалилась. А тем часом на волоке шум возник, потасовка в кустах.

– Эй, кто там? – крикнул Ивашка.

Глядь, а лазутчики Пронка Ворона и Селиван Булыга волосатого детину волокут, веревками опутанного. У самих юшка из носов, камзолы порваны – должно быть, изрядно побарахтались, прежде чем скрутили.

– На болоте споймали! – докладывают. – В кустах хоронился, высматривал. Соглядатай вражеский! А это при нем было.

И кладут на землю лук зверовой, колчан со стрелами и ножик.

Капитан с коча спустился и оглядел пленника: на вид молодой, но огненная борода до пояса, а космы и того дольше, и одет весь в шкуры оленьи. А образом так на рязанца похож – курносый, губастый и розовощекий.

– Кто таков? – спросил Головин.

– По-нашему не понимает! – опять докладывают.

– Токмо мычит, урчит да кусается, яко зверь дикий.

– А по-каковски говорит?

– Кто его знает? Может, вовсе немой.

Головин лук осмотрел – из дерева с костяными накладками и тетива из оленьей жилы, – потом ножик из ножен достал и немало подивился: лезвие оказалось из камня, кремневое. Попробовал пальцем – остер!

– Поди же ты!.. И что делать с сим дикарем?

– Покуда к дереву привяжем, чтоб не убег. Тут Данила Лефорт прибежал, глаза вытаращил:

– Экий смешной! На лопаря смахивает… Вы где его взяли?

– У волока таился, выглядывал! – Нижние чины пленника к сосне прикручивали. – Узрел Пелагею на коче, дак аж рот разинул и слюни побегли. Тут мы его и схватили!

– Ну и куда его теперь?

– Отпускать всяко нельзя – злобный! Тем часом сволочи канат от ворота тянули и тоже подошли, выставились, шапки на затылок сбили.

– Ох зря вы его схватили, – говорит за всех Мартемьян. – Надобно было спугнуть, он бы и утек.

– А это кто? – спрашивает Ивашка.

– Я и сам толком не знаю, всего один раз и видел, – признался тот. – Сии люди только в полунощной стороне водятся. Лешими их зовут или лесными дядями кличут. Одни сказывают, лешие-то добрые и зла не чинят, а другие говорят, будто они от лютых зверей пошли, посему их боятся. Когда-то давным-давно в стороне полунощной во множестве жили сии звери. И были они в образе человеческом, разве что не голые, как мы, а в шерсти. Потому прозывались люты, ибо они людей ловили да поедали. На них оленьи люди всяческие хитроумные ловушки ставили, самострелы, заманы. И когда ловили, то живьем волкам скармливали. Сказывают, До сей поры еще встречаются в самоедских землицах. Бывает, подкрадутся к стойбищу ихнему, а лютов собаки-то не чуют! Мужиков на мясо зарежут, а баб живьем возьмут и с собой уведут. И женятся на них потом. Вроде от жен человеческих и происходят лешие.

– И впрямь на лешего похож! – развеселился Лефорт. Пронка с Селиваном опешили.

– Знать бы, дак спугнули…

Головин огляделся и Лефорта локтем в бок:

– Команду в ружье. На коч караул выставить.

Лефорт нижним чинам приказ, те помчались тревогу подымать.

– И что с ним делать станем? – спрашивает Ивашка, Данила плечами пожал:

– Может, камень на шею да в реку? Как говорится, концы в воду…

– Неможно леших погублять, – встрял Мартемьян. – Старики сказывали, то трех великий. Они ж не люты звери – люди, токмо диковатые.

Неведомо, понял что из разговора лесной дядя или нет, однако произнес несколько слов непонятных, рычащих, но при сем на лице его ярости не было.

– С собой взять, а переволочем судно, так отпустим, – предложил Лефорт. – Лодок-то, поди, у них нету.

– Говорят, лесные дяди воды боятся, – объяснил Мартемьян, озираясь. – Лодок-то нету, но еще говорят, будто они чуют друг дружку на несколько верст. Ежели один в беду попадет, иные в тот же час на выручку идут. Не кричат, на помощь не зовут – по-иному как-то разговаривают. Оглянуться не успеешь – лешие уж тута. Звероватые, дак чего?..

От сих слов даже бывалые и опытные сволочи заозирались, а Ивашка ощутил непроизвольный холодок на спине. По волоку уже команда бежит с ружьями наперевес, двое сразу на коч поднялись и за бортами позицию заняли. И впрямь оставаться на земле опасно было, волок-то – та же дорога лесная, по обочинам кусты густые. Тогда Головин скомандовал взойти всем на судно и изготовиться к бороне. Внизу остался только привязанный к дереву лесой дядя, да нижний чин с расквашенным носом залег у кормы и стрелять изготовился.

И пожалуй, четверть часа просидели, затаившись и высматривая супостата, покуда на волоке не очутился Гренка. Головин, к своему стыду, только тогда о нем и вспомнил! А слепой югагир идет себе, перешагивая разложенные поперек покати, и не запнется ни разу, да прямиком к лешему. Ивашка курки у пистолей спустил, сунул за ремень и спрыгнул на землю. Тренка же остановился напротив пленника и что-то спросил, вернее, несколько звуков рычащих издал, а лесной дядя ему в ответ ровно бык взбугал и стал дергаться так, что дерево закачалось. Порычали они так еще минуту, югагир и говорит капитану:

– В сей же час путы снимите и все, что отняли, верните. И пить ему дайте.

Капрал Пронка Ворона на что уж смел был, а тут подошел опасливо, веревки развязал да отскочить не успел – лесной дядя ему кулачищем прямо в переносицу попал, он и откатился кубарем. Сам же леший к Тренке подошел, поклонился в пояс и заговорил языком почти человеческим. Головин прислушался – вроде на шведскую речь похоже!

– Коль грех свершили, след искупить, – говорит Тренка. – Дары ему преподнесите.

– Может, чарку налить? – спрашивает Лефорт. – Чтоб Добрее стал.

Югагир рассердился:

– Лесные люди воды огненной боятся и табаку не курят. Дайте ему четыре ножа, ибо у него еще четыре брата, медный котел, да два топора, да огниво.

Офицеры принесли ему дары, к ногам положили вместе с луком и колчаном, а сами отступили. Лесной дядя топор схватил, повертел его в руках, вдруг улыбнулся и что-то сказал Тренке. И капитан опять заметил – ну, право же, как швед говорит, только слова короткие, почти из одних согласных.

– Теперь пусть подойдет к нему еще один, который путы накладывал, – растолмачил Тренка, – за обиду посчитаться.

Пронка, коему уже попало, в кустах сидел и ружье к челу прикладывал, а Селиван Булыга из-за Лефортовой спины выглядывал.

– Иди к нему, – велел Лефорт, – чтоб обиды не держал и родня его не сбежалась.

Селиван тоже не робкого десятка был и, судя по рубцам на лице, драк всяческих повидал, а посему смело вышел и подставился, дескать, на, бей. Леший с интересом на него воззрился, волосы назад откинул, чтоб не мешали, и вдруг склонился к нему, ибо на полголовы повыше был, обнял, что-то проговорил и нож свой каменный подает.

– Его ножик себе возьми, а свой отдай, – объяснил юга-гир. – И станете вы братья, ибо лесные люди отважных чтят и любят.

Обменялись они ножами, довольный лесной дядя дары распихал под шкуры, топоры за опояску, котел за спину и вроде бы скрылся за деревьями. Подождали немного, перевели дух и уже обсуждать начали, какова невидаль случается, а леший кругом обошел, с другой стороны встал за кустами и глядит. Что тут делать, коль любопытно дикому человеку – пускай смотрит, вреда будто нет.

– Это и есть оленьи люди? – спрашивает Головин у Тренки.

– Сии люди лесные, – отвечает тот. – А оленьи нам еще встретятся на пути. Лесные добрые, зверя промышляют, тем и живут.

– А что он высматривал?

– Любопытствовал, должно. Они к волокам часто выходят но не шалят, а токмо за людьми наблюдают крадучась, поелику боятся нас пуще огня.

– Эдакие могучие и боятся? Югагир печально вздохнул:

– Они же на волоках одних сволочей да торговых людей видят. Бывало, купцы, чтоб сволочам не платить, леших ловили и впрягали в постромки, ровно коней. Да еще и кнутами пороли. А иные на корабль посадят, на ярмарку отвезут и продадут там как диковинного зверя. Вот им и чудится, будто все люди, кроме них, весь мир иной – злобные купцы да мерзкие сволочи.

– Мартемьян сказывал, они дикие совсем.

– Эх, боярин, да как тут судить? Не дикие они, но промыслов не имеют своих и лисиц чернобурых вовсе не добывают. Вот и лишены грядущего.

– А что, для грядущего след лисий ловить?

– Кому лисиц, кому зайцев либо птах малых. Всякому народу своя тварь дадена. Кто вовсе время не ведает либо у соседей крадет, тот и бродит, ровно леший.

– Знать, у югагиров лисица означает время? Тренка отчего-то опечалился:

– Одни у нас ловчие промыслы, боярин. Токмо добычи нам ныне никак не поделить. Цари чужих тварей ловят, кои сами в руки даются. Чернобурку-то нелегко добыть. Не выследишь, не скрадешь ее – токмо мелькнет перед глазами и утечет. Когда-нибудь и мы лесным людям уподобимся, коль не добудем себе время.

Ивашке чудно стало югагира слушать.

– Где же промыслы сии?

– В небесах, – преспокойно отвечает Тренка.

Сволочи же на ворот встали, команда караулом по волоку на всякий случай, Ивашка на коче остался, а Тренка опять на берег Печоры удалился. Так до вечера и волочились под надзором лесного дяди. Потом он вроде бы пропал, и кап и тан позволил девицам выйти на палубу из душного трумя А леший в тот же час и объявился, только уж без даров, верно, успел сбегать к своим сородичам, за спиною один кол-чан болтается. Весь не показывается, мелькает меж дереа в болотистом чахлом лесу и глядит. Ивашка от греха подальше заслонил собою Варвару и сказал, чтоб она с места не сходила, а Пелагея по палубе гуляет и дикаря сего высматривает – тоже любопытно. Девицы-то шум слышали, но живого лешего еще не видели. Сволочи уволакивают судно, а он все идет за ним стороной и глядит как-то печально – Ивашка на него в трубу подзорную смотрел, и даже жалко его сделалось.

И уж на закате, когда Пелагея наконец-то узрела лесного дядю и немало подивились, перстом указав, тот вдруг встрепенулся, выхватил лук из колчана, заложил стрелу и пустил ее в коч. Да так все быстро, что перепугаться не успели. Караульные ружья вскинули, когда стрела уже воткнулась в палубу прямо у ног служанки, а лешего и след простыл: Мартсмьян потом сказал, будто они по солнцу живут и после захода прячутся в жилища и замирают до утра.

А Пелагея от страху закричала да чуть в обморок не упала – едва Головин поймать успел. На палубу ее положил, а сам схватил невесту и в трум унес, при сем даже не ошутив ничего. Это уже потом опамятовался и осознал, что свершилось то, о чем и мечтать не смел, – первый раз Варвару на руках держал, и она от испуга дышала часто, прямо в лицо ему.

Дыхание ее пахло цветком кукушкины слезки…

Потом и служанку в трум спрятал и долго сидел у затвора с пистолями наготове, но лесной дядя не появился. Уже в сумерках Ивашка стрелу достал из палубы – наконечник тоже каменным оказался. Все диковины Головин подбирал и припрятывал, чтоб потом Брюсу передать, который свою кунсткамеру содержал. Хотел и ножик забрать у капрала, но уперся и ни в какую, мол, о лешем память, носить с собою стану как знак обережный, а то тут вокруг нечистой силы не счесть.

Хоть Тренка сказал, как лесные люди живут, все равно какой уж тут сон. У трумного затвора до восхода просидел Иван, и, когда комары улеглись, его сморило, да так, что винтовка по челу стукнула да не пробудила. А проснулся он оттого, что Варвара руку его в своих ладонях держит и целует – сама без покрова, лицо открыто…

Сердце зашлось! Но проморгался, а это Пелагея, и руку отдернул.

– Что ты творишь-то? Ступай в трум!

Она же руку его опять схватила, прижалась и в слезы, да шепчет исступленно:

– Чую ведь, не жить мне на свете белом! Всех нас ждет смерть неминучая в сих землях студеных! И в замужестве мне не быть! А страсть не хочется умирать девицею. Возьми меня, Иван Арсентьевич. Люб ты мне, и посему доныне жива. А то бы давно от страху примерла!

Он руку отнял да встряхнул служанку:

– Не смей реветь! И панику сеять.

Пелагея же как безумная жмется к нему и свое бормочет:

– Или брезгуешь мною, что простолюдинка я, а ты роду боярского? Так не думай, мой прадед еще каким родовитым был. Да исхудал род, ибо невест брали и взамуж выходили по любви, убегом, на сословия не взирая. На все воля Божья! Возьми, не отыскать тебе жены лучше! Не возьмешь, так умру. И жалеть опосля станешь…

– Все мы живы будем, и замуж тебя отдам, как князю посулил, – пообещал Головин и развеселить ее хотел, пошутил: – Ежели захочешь, то хоть за лешего! Не зря он тебе стрелу послал.

Ее от шутки такой аж заколотило.

– Лихо мне, Иван Арсентьевич!

– Замолчь! Вот как госпожа твоя проснется да услышит…

– Знает она…

– Что знает?

– Да что впереди смерть нас ждет.

– С чего ты взяла?

– Сон мне был: гуси перелетные на утиц налетели да побили всех…

– Насмотрелась на птиц, вот и блазнится во сне глупость несусветная, – стал увещевать ее Ивашка. – Позри на госпожу свою. Эвон, спокойная и гордая ходит, ровно лебедь, ничего не боится.

– Варвара Васильевна испугается, так и виду не подаст, ибо идет в кущи райские, в Беловодье. А я куда иду – не ведаю… Возьми меня, Иван Арсентьевич! Возьмешь, так я укреплюсь…

– Ступай лучше и помолись, – рассердился Головин. – Виданое ли дело просить о сем? Стыда у тебя нет!

Пелагея вдруг слезы вытерла и швыркнула красным носом.

– Зрю я, как ты на госпожу мою глядишь. А как схватил ее да понес, как к груди прижимал?.. Сам невесту чувонцу высватал, сам и глаза на нее пялишь. А меня стыдишь. Небось, княжну взял бы, кабы попросила…

Ивашка вскочил, кулаками потряс и чуть только не закричал на нее – спохватился, Варвара услышит.

– Как ты смеешь?.. – прошипел только и трумный затвор отворил. – Изыди вон! И чтоб ночью духу твоего на палубе не было! Не то велю взаперти держать.

– Эх, Иван Арсентьевич, – вздохнула та обреченно, – не ведомы тебе муки сердца девичьего, когда смерть по пятам идет…

– Цыц! И чтоб о смерти не слышал!

Служанка ушла, а он закрыл затвор на крюк, поднял ружье и сел тут же, тупо глядя по сторонам. А у самого сердце выпрыгивает: неужели выдал себя? Ведь всякий раз отворачивался, когда Варвара на палубу выходила и, дабы птицами полюбоваться, краешек покрова приподнимала. На руки-то взял, чтоб прикрыть собой и в трум отнести, И всегда твердил себе, что она невеста чужая и грех ее образ даже в мыслях держать, не то что взирать или к груди прижимать…

Тут сволочи на водило ворота налегли, и Мартемьян запричитал-запел:

– На печи уху я ел – глухую сваху я потчевал!..

А почва на волоке еще влажная, покати увязают, не вертятся, иной раз дым из-под днища пойдет, но сволочи дошлые, водицы подливают и вертят ворота – канаты аж звенят, особенно когда в горку. Посуху да еще к под горку, так и вовсе ловко получается, только покати брякают. И тут след успеть с ворота на ворот перехватить, дабы коч хода не потерял, или попридержать, ежели сильно раскатился. Где совсем вязко и топко, так покати вовсе не раскладывают, а поболее воды льют и по грязи волоком тянут, спеша в один ворот одолеть, чтоб днище не присосало.