Текст книги "Популярная психологическая энциклопедия"

Автор книги: Сергей Степанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Никто не станет спорить, что психологический мир ребенка – иной, нежели мир взрослого. Прежде чем освоить навыки сознательного поведения, ребенок должен пройти известный путь. И нам, взрослым, в каждом отдельном случае нужно отдавать себе отчет, на каком участке этого пути находится ребенок. Родители порой торопят события и полагают, что если малыш научился держать ложку и зашнуровывать ботинки как взрослый, то и в остальном он должен вести себя «правильно». А маленький ребенок этого еще просто не умеет. И его невозможно заставить, можно лишь научить, причем постепенно, соразмеряясь с ритмом его шагов по жизненному пути.

Существуют объективные, чисто природные факторы, не позволяющие требовать от маленького ребенка полной произвольности поведения. В первые шесть-семь лет жизни осуществляется процесс активного формирования центральной нервной системы (он продолжается и в последующие годы, но уже менее выраженно и активно). В раннем и дошкольном возрасте в мозгу нервное возбуждение заметно преобладает над торможением; их известный баланс достигается лишь примерно к семи-восьми годам. Иными словами, у ребенка еще не сформирован тот психофизиологический механизм, который позволил бы подавлять и регулировать спонтанно возникающие импульсы. Поэтому родители, требующие от дошкольника полного самоконтроля, должны осознать, что они желают невыполнимого. Можно, конечно, жестко выдрессировать ребенка таким образом, что регулирующим тормозом станет постоянная оглядка на наказание. Но родители, искренне любящие своих детей, никогда не согласятся пойти по этому пути.

Отсутствие произвольной регуляции поведения, столь раздражающее во взрослом человеке, на определенном этапе развития ребенка выступает его естественной возрастной особенностью. И с этой особенностью, нравится нам это или нет, приходится считаться. Силовое насаждение «рассудочного» поведения не только бесперспективно, но и чревато возникновением серьезных эмоциональных и поведенческих проблем.

Таким образом, в первые годы жизни ребенка его импульсивность естественна и практически не поддается коррекции.

Означает ли это, что родители могут сидеть сложа руки в ожидании, когда их чадо само к известному сроку дорастет до сознательной дисциплины? Нет, это, конечно, примитивное и неверное упрощение. Отказавшись от влияния на ребенка (если это вообще возможно), мы так никогда не получим сознательного и трезвого поведения. Не обретя привычки держать себя в руках, человек может всю жизнь оставаться пустым поплавком, бесцельно мечущимся в жизненном водовороте. Как же ему обрести необходимые навыки?

Взрослые должны отдавать себе отчет, что маленький ребенок еще не вполне способен произвольно регулировать свое поведение. Поэтому функции регулятора первоначально принадлежат взрослому, в первые месяцы жизни – всецело. По мере развития ребенка взрослый вправе ожидать постепенного перераспределения обязанностей. Но нелишне повторить: эти ожидания не должны быть поспешными и чрезмерными. Формирование произвольной регуляции поведения – постепенный процесс, и надо набраться терпения следовать его темпу. Бесполезны попытки его ускорить. Однако недопустимо и пускать процесс на самотек: так просто ничего не выйдет. Влияние на ребенка заключается не в том, чтобы решать все за него, и не в том, чтобы преждевременно требовать от него собственной личной ответственности. Направляя шаги ребенка, взрослый постепенно перекладывает на него ношу ответственности (ведь сразу малышу не осилить всей полноты такого груза!). Главное в этом процессе – поэтапное формирование способности соразмерять свои побуждения и вероятные результаты, действия и последствия. В каждой конкретной ситуации взрослые должны поощрять правильные шаги ребенка, раз за разом давая ему понять необходимость учета разных условий, правил и обстоятельств. Любой иной путь ведет в ином, увы, нежелательном направлении.

ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ

В большинстве психологических трудов индивидуальность определяется как совокупность черт, отличающих данного человека от других людей и определяющих своеобразие его личности. Такое определение оставляет без ответа ряд важных вопросов. Всякая ли характеристика человека может быть отнесена к его индивидуальности? Следует ли относить к свойствам индивидуальности особенности протекания психических процессов или способности человека? Как оценить черту, выступающую предметом сходства для одних людей и различием для других?

На научном, а не на житейском уровне понятие индивидуальности требует более глубокого содержательного анализа, который и был осуществлен рядом отечественных психологов. Так, В.С.Мерлин разработал теорию интегральной индивидуальности.

Согласно этой теории, индивидуальность человека складывается из индивидуальных особенностей, относящихся к разным уровням его организации – от биохимического до социального. Мерлиным выделяются три иерархических уровня.

Нижний уровень индивидуальности составляют биохимические, общесоматические (телесные) и нейродинамические свойства организма.

Средний уровень представлен индивидуальными психическими свойствами (особенности темперамента и черты личности).

Высший уровень занимают социально-психологические свойства, составляющими которых выступают социальные роли данного человека в малых (например, семья) и больших (например, народ) группах.

Такое представление снимает вопрос о том, с какого возраста человек выступает как индивидуальность. В момент рождения индивидуальность человека ограничивается только свойствами его организма. По мере того как у него проявляются особенности темперамента, формируются черты личности, его индивидуальность расширяется и охватывает все более высокие уровни. Зрелый человек занимает определенное общественное положение, и в его поведении представлена вся иерархия его индивидуальности, что, однако, не означает ее неизменности. При выполнении новых ролей, приобретении нового опыта и индивидуальность претерпевает изменения.

Индивидуальность характеризуется не только совокупностью индивидуальных свойств, но и своеобразием взаимосвязей между ними. Таким образом, если два человека обладают одинаковыми наборами свойств (что само по себе крайне маловероятно), то они все равно будут различаться своим мироощущением и поведением, поскольку связи между свойствами будут разные.

Следует отметить, что не все психологи разделяют такое широкое понимание индивидуальности. Так, А.Г.Асмолов относит индивидуальность к уровню свойств личности и связывает ее со смысловыми отношениями и установками человека. «Индивидом рождаются, личностью становятся, а индивидуальность отстаивают», – утверждает он. Этим подчеркивается, что индивидуальность отвечает за решение вопросов, связанных со смыслом жизни, ценностными ориентациями, личностной позицией человека. При решении этих вопросов закономерно возникновение конфликтов – как внутренних (внутриличностных – например, конфликт противоборствующих мотивов и побуждений), так и внешних (между личностью и окружающими). В процессе этой борьбы и формируется индивидуальность, а результаты борьбы определяют ее стойкость и масштаб.

Как же соотнести понятия «личность» и «индивидуальность»? Их можно графически представить как два круга, наложенных друг на друга таким образом, что, не совпадая полностью, они имеют общую площадь пересечения. Данная площадь и отражает те свойства личности, которые составляют основу ее индивидуальности. Оставшаяся часть круга, символизирующего личность, соответствует тем ее свойствам, которые являются социально-типичными и характеризуют ее как представителя многих больших и малых групп. Оставшуюся часть круга индивидуальности представляют биохимические, общесоматические и нейродинамические свойства, не входящие в структуру личности. Таким образом, эти понятия равновелики, но совпадают по содержанию лишь отчасти.

ИНСАЙТ(от англ. insight) – внезапное понимание существующих отношений и структуры целостной ситуации, посредством которого достигается осмысленное решение проблемы. В большинстве справочных источников указывается, что данное понятие было введено в гештальтпсихологии в первой четверти ХХ в. Это, безусловно, справедливо, если только иметь в виду, что явления, описываемые этим термином, отмечались еще в античных источниках. В конце концов, знаменитое архимедово «Эврика!» – не что иное, как констатация инсайта.

Приоритет в описании этого явления (без употребления самого термина) по праву следовало бы отдать французскому математику и теоретику научного творчества Анри Пуанкаре (его очерки о науке и научных открытиях поражают психологической глубиной, редкой даже для «титульных» психологических трудов). Еще в конце ХIХ в. Пуанкаре сделал перед Парижским психологическим обществом доклад «Математическое творчество», в котором проанализировал специфику математических способностей и описал на собственном примере особенности возникновения научных открытий.

По признанию Пуанкаре, многие оригинальные идеи, впоследствии выдвинувшие его в ряды выдающихся математиков, пришли к нему вовсе не в ходе целенаправленной умственной деятельности за письменным столом, а в совершенно неожиданных обстоятельствах: одна – на подножке автобуса, другая – во время прогулки по берегу моря, третья – на бульваре. Однако появлению каждой новаторской идеи предшествовал долгий этап подготовительной работы – как сознательной, так и бессознательной. Пуанкаре рассказывал: «То, что вас удивит прежде всего, это видимость внутреннего озарения, являющаяся результатом длительной неосознанной работы; роль этой бессознательной работы в математическом изобретении кажется мне несомненной. Часто, когда работают над трудным вопросом, с первого раза не удается ничего хорошего, затем наступает более или менее длительный период отдыха, и потом снова принимаются за дело. В течение первого получаса дело вновь не двигается, а затем вдруг нужная идея приходит в голову».

Пуанкаре делает предположение, что отдых – лишь видимый, на самом деле этот «отдых» заполнен бессознательной работой. Последняя же, по мнению ученого, приносит плоды, лишь когда ей предшествует период сознательной работы. Вдохновение – не дар небес, а результат труда, и порой огромного, но не всегда видимого и даже осознаваемого.

Зачем нужен второй период сознательной работы после озарения? «Нужно использовать результаты этого озарения, вывести из них непосредственные следствия, – объясняет Пуанкаре, – привести в порядок доказательство. Но особенно необходимо их проверить. Я уже говорил о чувстве абсолютной уверенности, которое сопровождает озарение; в рассказанных случаях оно не было ошибочным, но следует опасаться уверенности, что это правило без исключения; часто это чувство нас обманывает, не становясь при этом менее ярким, и заметить это можно лишь при попытке строго сознательно провести доказательство». С современных позиций к этому можно было бы добавить, что ученый чувствуетправильные и неправильные комбинации идей, тогда как искусственный интеллект способен лишь перебиратьте и другие. Самый совершенный компьютер – это лишь аналог логической части нашего сознания, а логика бесчувственна.Чувства ученого таятся в его подсознании и подсказывают правильное решение.

«Может вызвать удивление обращение к чувствам, когда речь идет о математических доказательствах, которые, казалось бы, связаны только с умом. Но это означало бы, что мы забываем о чувстве математической красоты, чувстве гармонии чисел и форм, геометрической выразительности. Это настоящее эстетическое чувство, знакомое всем настоящим математикам. Воистину, здесь налицо чувства!» Получается, что полезные комбинации – те, которые больше всего воздействуют на это врожденное чувство математической красоты. Можно ли развить это чувство? По сей день психология не может дать ответа на этот вопрос.

Так или иначе, эстетическое чувство играет роль своеобразного фильтра, отсеивающего неправильные комбинации идей.Если такого фильтра нет, то математические задачи не могут решаться, и человек не способен стать математиком-творцом.

В известном смысле математическое творчество сходно с поэтическим. Стихотворение не приходит в голову поэта целиком, чаще всего – это лишь строчка, возникшая словно из подсознания. Потом один за другим следуют периоды сознательной и бессознательной работы, пока поэтический фильтр не отсеет неправильные (некрасивые) комбинации слов и на бумагу не лягут нетленные строки. Впрочем, у математиков на сей счет особое мнение. Показательны слова известного математика Давида Гильберта об одном из своих учеников: «Он стал поэтом – для математики у него не хватило воображения».

Что же касается собственно инсайта, то в психологический лексикон его действительно ввел один из представителей гештальтпсихологии – Вольфганг Кёлер. В его классической работе «Исследование интеллекта человекоподобных обезьян» (1927) понятие инсайта было противопоставлено бихевиористскому представлению о постепенном и «слепом» научении, осуществляющемся методом проб и ошибок. Впоследствии представителями той же школы М.Вертгеймером и К.Дункером данное понятие было применено также к описанию мышления человека и истолковано как особый акт, противопоставляемый другим интеллектуальным операциям. Следует также отметить, что Кёлер и вслед за ним его коллеги оперировали немецким термином Einsicht, которому в английском языке имеется созвучный аналог, утвердившийся в международном психологическом лексиконе. В весьма приблизительном переводе это слово в обоих языках означает постижение, проникновение в суть ситуации.

В опытах Кёлера инсайт был описан как внезапное постижение взаимосвязей между кажущимися не связанными между собою элементами перцептивного поля, построение из них некоей «хорошей формы».Типичным примером является эксперимент по усмотрению шимпанзе целостной ситуации, способствующей продуктивному решению. Животное помещалось в клетку, за пределами которой на недоступном расстоянии располагался соблазнительный банан. Дотянуться до него лапой было невозможно. Но это становилось возможно проделать с использованием орудия – палки. Задача решалась легко, если палка помещалась за пределами клетки неподалеку от банана в досягаемости для обезьяны. Помещение такой же палки внутрь клетки усложняло задачу – палка долго не рассматривалась как элемент, принадлежащий целостной ситуации. Но в итоге посредством инсайта и эта задача находила решение. Животным удавалось решать и еще более сложную задачу, в которой орудие требовалось создать – дотянувшись до одной палки, с ее помощью достать другую, а потом скомбинировать их в одно длинное орудие. Для достижения результата животным необходимо было усмотреть новый вид взаимосвязи двух коротких палок. Согласно отчетам Кёлера, и эта задача оказывалась для шимпанзе выполнима.

Разумеется, проблемы, стоящие перед человеком, неизмеримо сложнее, и для их успешного решения требуется усмотрение гораздо более тонких взаимосвязей. Однако, по мнению гештальтистов, в целом механизм усмотрения тот же самый – выбор «красивой» (вспомним чувственный опыт Пуанкаре) структуры, отвечающей требованиям задачи. Такой выбор осуществляется безотчетно, осознается внезапно и производит впечатление беспричинного и случайного просветления, озарения.

Понятно, что этот принцип может быть распространен не только на сугубо когнитивную сферу. В психотерапии он был активно подхвачен. По мнению представителей самых разных психотерапевтических школ, в результате инсайта происходит постижение неосознанных мотивов и причин патологического поведения, что признается важным шагом к выздоровлению.Понятно, что термин нашел широкое применение и в такой сфере, как психоанализ (ныне он фигурирует в большинстве психоаналитических словарей в сугубо специфическом значении). Здесь состояние инсайта соотносится со своего рода прозрением, основанным на постижении смысла бессознательных процессов и сил, действующих в глубинах психики. Подобное состояние достигается в процессе аналитической терапии и позволяет пациенту радикально пересмотреть превалирующий в его жизни образ мышления и действия.

В середине ХХ в. в психоаналитической литературе развернулась дискуссия по вопросам инсайта, послужившая толчком к выявлению механизмов его возникновения и той роли, которую он играет в процессе аналитической терапии. Это нашло свое отражение, в частности, в статьях Дж. Рихвельда «Анализ концепции инсайта», У.Сильверберга «Отыгрывание и инсайт: проблема психоаналитической техники», Э.Криса «О проблемах достижения инсайта в психоанализе». О роли инсайта высказывались разные мнения. Одни психоаналитики (Ф.Александер, Т.Френч) полагали, что инсайт является не лечебным фактором, а признаком лечения. Другие (Э.Крис) не разделяют подобную точку зрения и считают, что инсайт не может проявляться без других динамических изменений, но без него терапия носит ограниченный характер и не имеет отношения к психоанализу.

Психотерапевты иных ориентаций также используют понятие инсайта в своих теоретических построениях. В рационально-эмоциональной и когнитивной терапии инсайт рассматривается как процесс установления зависимости между жизненными событиями и психологическими реакциями.Он связан с обнаружением значения, которое клиент придает внешнему окружению и внутренним ощущениям. Даже по мнению сторонников личностно ориентированной психотерапии расширение сферы сознания происходит, в частности, вследствие инсайта, нового понимания прежде не осознаваемых связей между настоящим и прошлым в особенностях представлений, переживаний и поведения.

Как видим, только из трактовок одного этого понятия можно построить обширный очерк психологической науки, охватывающий практически все ее важнейшие направления и школы. Как это часто бывает в истории науки, термин оказался подхвачен столь разными теоретиками и практиками, что сегодня трудно отыскать двух психологов, которые понимали бы его одинаково. Или хотя бы просто понимали. Хотя постараться стоит. Получится, наверное, не сразу, понадобится какой-то этап «инкубации». А там, глядишь, и наступит… правильно, инсайт!

ИНТЕЛЛЕКТ

Научная разработка проблемы интеллекта имеет очень короткую историю и длинную предысторию. Отчего один человек умен, а другой (как ни огорчительно это признавать сторонникам всеобщего равенства) – увы, глуп? Является ли ум природным даром или плодом воспитания? В чем состоит истинная мудрость и в чем она проявляется? Ответы на эти вопросы испокон веку искали мыслители всех времен и народов. Однако в своих изысканиях они опирались в основном на собственные житейские наблюдения, умозрительные рассуждения, обобщения обыденного опыта. На протяжении тысячелетий задача детального научного исследования такой тонкой материи, как человеческий ум, практически даже не ставилась как в принципе неразрешимая. Лишь в нынешнем столетии психологи отважились к ней подступиться. И, надо признать, немало преуспели в экспериментальных и теоретических разработках, в продуцировании гипотез, моделей и дефиниций. Что, впрочем, позволило им совсем недалеко уйти от расплывчатых философских сентенций прошлого и укоренившихся житейских представлений. Сегодня не существует единой научной теории интеллекта, а есть своего рода веер противоречивых тенденций, из которых самые отчаянные эклектики затрудняются вывести вектор. По сей день все попытки обогащения теории сводятся к расширению веера, оставляя психолога-практика перед нелегким выбором: какую из тенденций предпочесть в отсутствие единой теоретической платформы.

Первым реальным шагом от рассуждений о природе ума к его практическому исследованию явилось создание в 1905 г. А.Бине и Т.Симоном набора тестовых задач для оценки уровня умственного развития. В 1916 г. Л.Термен модифицировал тест Бине – Симона, использовав понятие коэффициента интеллекта – IQ, введенное тремя годами ранее В.Штерном. Еще не придя к единому мнению о том, что же такое интеллект, психологи разных стран принялись конструировать собственные инструменты для его количественного измерения.

Но очень скоро стало очевидно, что использование, казалось бы, аналогичных, но отчасти несхожих инструментов дает неодинаковые результаты. Это стимулировало оживленную (хотя и несколько запоздалую) дискуссию о самом предмете измерения. В 1921 г. в американском «Журнале педагогической психологии» был опубликован наиболее полный к тому времени свод определений, выдвинутых участниками заочного симпозиума «Интеллект и его измерение». Беглого взгляда на разнообразные предложенные дефиниции было достаточно, чтобы понять: теоретики подошли к своему предмету именно с позиций измерения, то есть не столько как психологи, сколько как тестологи. При этом вольно или невольно оказался упущен из виду важный факт. Тест интеллекта суть диагностическая, а не исследовательская методика; он направлен не на выявление природы интеллекта, а на количественное измерение степени его выраженности. Основой для составления теста служат представления его автора о природе интеллекта. А результаты использования теста призваны обосновать теоретическую концепцию. Таким образом, возникает замкнутый круг взаимозависимостей, полностью определяемый произвольно сформулированной субъективной идеей. Получилось, что методика, первоначально созданная для решения конкретных узкопрактических задач (и, кстати, в почти первозданном виде сохранившаяся по сей день), переросла границы своих полномочий и стала служить источником теоретических построений в области психологии интеллекта. Это дало повод Э.Борингу с откровенным сарказмом вывести свое тавтологичное определение: «Интеллект – это то, что измеряют тесты интеллекта».

Конечно, было бы преувеличением отказать психологии интеллекта в какой бы то ни было теоретической базе. Например, Э.Торндайк в откровенно бихевиористской манере сводил интеллект к умению оперировать жизненным опытом, то есть приобретенной совокупностью стимульно-реактивных связей. Однако эта идея была поддержана немногими. В отличие от иного, более позднего его представления о сочетании в интеллекте вербальных, коммуникативных (социальных) и механических способностей, которому многие последователи находят подтверждение.

До определенного времени большинство тестологических изысканий в той или иной мере тяготели к теории, предложенной еще в 1904 г. Ч.Спирменом. Спирмен полагал, что любое умственное действие, начиная от варки яйца и до запоминания латинских склонений, требует активизации некой общей способности. Если человек умен, то он умен во всех отношениях. Поэтому даже не очень важно, с помощью каких задач выявляется эта общая способность, или G-фактор. Эта концепция утвердилась на долгие годы. В течение десятилетий психологи называли интеллектом, или умственными способностями, именно спирменовский G-фактор, выступающий по сути амальгамой логических и вербальных способностей, измеряемых тестами IQ.

Такое представление до недавнего времени оставалось господствующим, несмотря на отдельные, нередко – весьма впечатляющие, попытки разложения интеллекта на так называемые базовые факторы. Наиболее известные такие попытки предприняты Дж. Гилфордом и Л.Терстоуном, хотя их работами оппозиция G-фактору не исчерпывается. С помощью факторного анализа в структуре интеллекта разными авторами выделялось разное количество базовых факторов – от 2 до 120. Нетрудно догадаться, что практическую диагностику такой подход весьма осложнял, делая ее чересчур громоздкой.

Одним из новаторских подходов явилось исследование так называемой креативности, или творческих способностей. В ряде экспериментов было установлено, что способность к решению нестандартных, творческих задач слабо коррелирует с интеллектом, измеряемым тестами IQ. На этом основании было высказано предположение, что общий интеллект (G-фактор) и креативность – относительно независимые психологические явления.Для «измерения» креативности был разработан ряд оригинальных тестов, состоявших из задач, требовавших неожиданных решений. Однако сторонники традиционного подхода продолжали настаивать, причем весьма аргументированно (определенные корреляции все-таки были выявлены), что креативность есть не более чем одна из характеристик старого доброго G-фактора. К настоящему времени достоверно установлено, что при низком IQ креативность не проявляется, однако и высокий IQ не служит однозначным коррелятом творческих способностей. То есть определенная взаимозависимость существует, однако она весьма непроста. Исследования в этом направлении продолжаются.

В особое направление выделились исследования корреляции IQ и личностных качеств. Было установлено, что при интерпретации тестовых показателей личность и интеллект нельзя разделять. На выполнении индивидом тестов IQ, так же как на его учебе, работе или ином виде деятельности, сказываются его стремление к достижениям, настойчивость, система ценностей, умение освободиться от затруднений эмоционального порядка и другие характеристики, традиционно связываемые с понятием «личность». Но не только качества личности влияют на интеллектуальное развитие, но и интеллектуальный уровень влияет на развитие личности. Предварительные данные, подтверждающие эту связь, получены В.Плантом и Э.Миниумом. Используя данные из 5 лонгитюдных исследований молодых людей, окончивших колледжи, авторы отобрали в каждой выборке по результатам интеллектуальных тестов 25 % студентов, лучше всех выполнивших тесты, и 25 % выполнивших тесты хуже всех. Полученные контрастные группы затем сравнивались по результатам личностных тестов, предъявлявшихся одной или более выборкам и включавших измерение установок, ценностей, мотивации и других некогнитивных качеств. Анализ этих данных показал, что более «способные» группы по сравнению с менее «способными» значительно сильнее подвержены «психологически позитивным» изменениям личности.

Развитие индивида и использование им своих способностей зависит от особенностей эмоциональной регуляции, характера межличностных отношений и сформировавшегося представления о самом себе. В представлениях индивида о самом себе особенно явно проявляется взаимное влияние способностей и личностных качеств. Успехи ребенка в школе, игре и в других ситуациях помогают ему создавать представление о самом себе, а его представление о себе на данном этапе влияет на его последующее выполнение деятельности и т. д. по спирали. В этом смысле представление о себе есть разновидность индивидуально самоосуществляющегося предсказания.

К более теоретичным можно отнести гипотезу К.Хайеса о соотношении мотивов и интеллекта. Определяя интеллект как совокупность способностей к обучению, К.Хайес утверждает, что характер мотивации влияет на вид и объем воспринимаемых знаний. В частности, на интеллектуальном развитии сказывается сила «выработанных в процессе жизни мотивов». Как пример таких мотивов можно назвать исследовательскую, манипуляторную деятельность, любознательность, игру, лепет младенца и другие внутренне мотивированные виды поведения. Ссылаясь главным образом на исследования поведения животных, Хайес утверждает, что «вырабатываемые в процессе жизни мотивы» генетически детерминированы и служат единственной наследуемой основой индивидуальных различий в интеллекте.

Так или иначе понятие общей интеллектуальности оставалось эталоном культуры и образования вплоть до появления на рубеже 70—80-х гг. нового поколения теоретиков, предпринявших попытки расчленить G-фактор или даже вовсе отказаться от этого понятия. Р.Стернберг из Йельского университета разработал оригинальную трехкомпонентную теорию интеллекта, претендующую на коренной пересмотр традиционных воззрений. Г.Гарднер из Гарвардского университета и Д.Фелдман из университета Тафтса пошли в этом отношении еще дальше.

Хотя Стернберг полагает, что тесты IQ являются «относительно приемлемым способом для измерения знаний и аналитической и критической способности мышления», он утверждает, что такие тесты все же «слишком узки». «Есть много людей с высоким IQ, которые в реальной жизни делают много ошибок, – говорит Стернберг. – Другие люди, которые не так успешно проходят тест, преуспевают в жизни». Согласно Стернбергу, эти тесты не затрагивают ряда важных областей, таких, как умение определять сущность проблемы, способность ориентироваться в новой ситуации, решать старые проблемы по-новому. Более того, по его мнению, большинство тестов IQ делает упор на то, что человек уже знает, а не на то, насколько он способен научиться чему-то новому. Стернберг полагает, что хорошим эталоном измерения умственных способностей было бы погружение в совершенно иную культуру, потому что этот опыт выявил бы как практическую сторону интеллекта, так и его способность воспринимать новое.

Хотя Стернберг по существу принимает традиционную точку зрения относительно общего умственного развития, он вносит в это понятие изменения, включающие некоторые часто игнорируемые аспекты умственных способностей. Он развивает «теорию трех начал», которая постулирует существование трех компонентов интеллекта. Первый охватывает чисто внутренние механизмы умственной деятельности, в частности способность человека планировать и оценивать ситуацию для решения проблем. Второй компонент включает функционирование человека в окружающей среде, т. е. его способность к тому, что большинство людей назвало бы просто здравым смыслом. Третий компонент касается взаимосвязи интеллекта с жизненным опытом, особенно в случае реакции человека на новое.

Профессор Пенсильванского университета Дж. Барон считает недостатком существующих тестов IQ, что они не оценивают рационального мышления. Рациональное мышление, т. е. глубокое и критическое исследование проблем, как и самооценка, являются ключевым компонентом того, что Барон называет «новой теорией о компонентах интеллекта». Он утверждает, что такое мышление легко можно будет оценить с помощью индивидуального теста: «Вы предлагаете ученику задачу и просите его думать вслух. Способен ли он к альтернативам, к новым идеям? Как он реагирует на ваши советы?»

Стернберг не вполне согласен с этим: «Проницательность является составной частью моей теории интеллектуальности, но я не думаю, что проницательность – рациональный процесс».

Барон, напротив, полагает, что мышление почти всегда проходит одни и те же этапы: формулирование возможностей, оценка данных и определение целей. Разница только в том, чему придается больше значения, например, в художественной области преобладает скорее определение целей, чем оценка данных.