Текст книги "Поход на Киев (СИ)"

Автор книги: Сергей Пациашвили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9
Ярослав

– Танцуй, танцуй, приседай, пятки не забывай поднимать, – твердил без устали Ставр, выделывая ногами различные движения. Добрыня пытался подражать ему, получалось плохо, он походил на медведя, который водит хоровод.

– Да ну, глупость какая-то, – остановился сын Никиты, и ещё раз огляделся вокруг, чтобы убедиться, что их никто не видит. Место вроде было тихое, за городом, в лесных зарослях возле реки.

– Ты хочешь победить Рогнвальда? – прервал свой танец Ставр, – я знаю, как тренируются варяги, не просто так во мне течёт их кровь.

– Никогда не видел, чтобы они так танцевали, – возражал Добрыня.

– А ты и не увидишь, тебе они этого не покажут. Но танцоры они отменные. В бою у них главное – проворство ног. У Рогнвальда ноги проворные, на вёслах прыгает, когда гребцы гребут. Старики говорят, что князь Владимир тоже любил танцевать, когда был князем в Новгороде. Как выпьет пива с Олафом Трюгвассоном, так сразу песню петь велел и пускался в пляс.

И Добрыня нехотя начинал слушаться Ставра. И приседал, выкидывая вперёд ноги, и поднимал пятки. Постепенно начинали болеть колени и пальцы ног, но боярина это не остановило. Он тренировался снова и снова, он позволял Ставру себя учить, и вот он победил. Рогнвальд был повержен. Кровавая резня в Новгороде продолжалась до вечера. Славенский и Людин концы объединились против общего врага, к ним присоединились Неревский и молодой Плотницкий концы. Резали варягов, резали ростовских, каких смогли найти, резали всех, кто оказывал хоть малейшее сопротивление. В этот день даже за случайно брошенное злое слово в Новгороде можно было лишиться головы. В итоге в городе стало невероятно тихо, замолкли даже собаки. Временами эхо разносило чью-нибудь брань, затем следовал звон стали и крик боли, после какое-то время лаяли городские псы, и снова наступала тишина. И так снова и снова, до самого вечера. Уже темнело, когда Добрыня ворвался к Зое. Раненная нога его была перевязана тканью, под красным глазом образовался синяк, бородка стояла и как-то неестественно погнулась в бок. Зоя сразу поняла, что это потому, что бородка его перепачкана, буквально вся вымазана в крови. Но Добрыня не обращал на это внимание. Бешенная страсть охватила его. Зоя была напугана, увидев в руке богатыря окровавленный топор. Но в следующее мгновение боярин выронил топор и набросил на неё с поцелуями.

– Я одолел его, Сорока, – приговаривал Добрыня, – я победил.

И Зоя отвечала на его поцелуи и освобождалась от одежды. В этот раз всё закончилось быстро. Добрыня не лежал с ней рядом и ничего не рассказывал, кончил, и почти сразу ушёл. Зоя снова осталась одна, и тут в углу послышался какой-то шорох. Из-под соседней кровати выбралось раненное рыжеволосое тело.

– Я убью его, – промолвил Рогнвальд.

– Милый мой, – села к нему Зоя, – как же хорошо, что ты не вылез отсюда сразу. Мне было так страшно.

– Просто у меня сейчас нет сил, чтобы подняться, а так бы я уже прикончил вас обоих. Скажи мне, Сорока, зачем ты меня прячешь, зачем не выдашь меня моим врагам?

– Глупый, – отвечала ему Зоя, – ты же сам пришёл ко мне, когда выбрался из реки.

– Я не выбрался, мена спас тот мальчишка. Я всё смеялся над ним, когда он говорил, что в нём течёт кровь викингов. Он же совсем не знает нашего языка. А он вот каков оказался, вытащил меня из реки, сам чуть не утонул, и привёз меня сюда.

– Ты сам его попросил, – молвила в ответ Зоя, гладя его по рыжим волосам, – когда он спросил тебя, куда тебя нужно отвезти, ты сказал – к Сороке. Ты знал, что я тебя не выдам, что я тебя спрячу. Даже такой ценой. Так к чему теперь этот пустой разговор?

– Моя Сорока, – прикоснулся к её лицу Рогнвальд, а в следующее мгновение он потерял сознание. Не понятно было, выживет он или погибнет, крайне трудно было его здесь прятать и ещё при этом как-то лечить. Но Зоя не оставила своего скандинавского возлюбленного. День ото дня она ухаживала за ним. Когда приходил Добрыня, она отдавалась ему и даже делала вид, что ей это нравится. Но боярин чувствовал в их отношениях какую-то фальш, недоверие. Постепенно приходило понимание, что как раньше уже не будет, и Добрыня стал приходить всё реже, а затем и вовсе перестал. К тому же в Новгороде и без того теперь было много дел. Большая часть ополченцев Путяты оставались в городе. Они не получали жалования и не имели при себе оружия, оставаясь в запасе, на случай опасности. Эти ростовцы имели в городе своё жильё, занимались ремеслом, торговлей и сельским хозяйством. Некоторые из них бежали, большинство остались, пытаясь как-то сохранить своё имущество. Над каждым теперь отдельно проводили суд и разбирали, стоит ли его наказать или следует отпустить. Новгородские бояре вспоминали старые обиды, купцы нашли в этом хороший способ нажиться, загнав людей в долги. В итоге многие ростовцы были оштрафованы, многие из тех, кто был должен ополченцам денег, по решению суда были освобождены от долга. Самых злостных ростовцев и вовсе казнили. Вместе с тем мужики из Людина конца стали вершить свой суд, вспоминая старые обиды, которые были куда больше, чем у славенских бояр и купцов вместе взятых. Такие суды обычно заканчивались убийством ополченца и полным разорением его двора. Затем бояре уже брались вылавливать и судить людинских грабителей, что положило начало новой ссоре с Людиным концом. Неизвестно, сколько времени бы это продолжалось, если бы не приехал гонец из Ракомы.

Ракомой называлось укреплённое село в нескольких километрах от Новгорода. Это место новгородский князь Ярослав и сделал своей резиденцией. Сюда же сбежал Путята с выжившими ополченцами. Гонец, к слову, так же был из ополченцев. Совсем недавно он с копьём в руке сражался против бояр, а теперь стоял напротив них с грамотой от князя и на словах передавал его сообщение.

– Князь хочет помириться с дружиной и просит у вас прощения за поведение варягов. За Путяту и ополченцев он на вас не в обиде, они сами виноваты, что не удержали заморских гостей в узде.

– Ну что ж, – молвил Никита, отец Добрыни, – если хочет помириться, пускай приезжает, помиримся.

– Князь велел звать вас к себе в Ракому. Ему до вас ехать не с руки, потому как меж вами согласия нет.

– Это верно, меж собой мы во многом не ладим, – произнёс посадник Фома, – но и если в Ракому мы все приедем, то так же и там не будем ладить друг с другом. Да и не поместимся мы все там, Ракома маленькая.

– Поэтому князь зовёт не всех вас, – отвечал гонец, – а только тех, чьи имена он перечислил в своём письме. Ну и сверх того тех, кого вы сами выберете послами. В письме около полусотни имён владык, которых Ярослав хочет видеть и выказывает им личное уважение. Остальных послов пусть выберет Новгород, любым способом, каким захочет.

Бояре потребовали список и здесь же, в боярской думе его зачитали. В числе имён оказались все вожди и зачинщики восстания, включая и Никиту Буслаева. Разумеется, в их компанию попал и посадник Фома. Молодых никого не было, зато было несколько вождей из Людина конца. Совершенно не понятно, откуда Ярослав узнал их имена, но было видно, что он хорошо осведомлён о повстанцах. Некоторые бояре почувствовали в этом подвох, заспорили, гул поднялся на всю боярскую думу.

– Князь сейчас нуждается в нас, – говорил посадник Фома, – он не посмеет нам сделать зла. Главный враг Ярослава сейчас – его отец, князь киевский Владимир.

– С Владимиром должны были сражаться варяги, – возражал Никита, – а мы их перебили. Новые варяги не придут к Ярославу наниматься, покуда мы здесь.

– Да не на что ему новых нанимать, он и этим-то уже должен был. Казна его пуста, паутиной поросла. Так что он нас ещё благодарить должен за то, что ему теперь варягам платить не нужно.

– Да, Фома дело говорит, – согласились другие бояре. Лишь один Никита, всегда подозрительный, чувствовал недоброе. Но один остаться в городе он не мог, главным условием князя было, чтобы приехали все, кто были названы в списке. Если бы Никита один остался в Новгороде, не поехал бы никто. А большинство из тех, чьи имена стояли в списке, уже выразили своё согласие. Выбора не было, и Никита, скрепя сердце, отправился в Ракому вместе с остальными. Вместе с ними поехала и избранная депутация из Новгорода – больше сотни бояр. Людинских вождей послами не выбрали ни одного, чем снова серьёзно обидели Людин конец. Когда ворота в посёлок распахнулись, всех охватил лёгкий трепет, и многие оглянулись назад. Отсюда ещё было видно очертания Новгорода, в особенности стоящие на холмах храмы: деревянный храм Преображения и каменный Софийский собор. Но вот депутаты шагнули за ворота и оказались на широкой улице, уставленной деревянными теремами с закрытыми ставнями. С другого конца улицы навстречу гостям шла группа людей. Среди них хорошо узнавалась ростовская свита князя, хоть Путяты здесь и не было. Зато был он – Ярослав. Многие черты он перенял у своего великого отца: и хищный горбатый нос, и тяжёлую челюсть. Только у Владимира это была нижняя челюсть, которая немного выдавалась вперёд, у Ярослава выступала и верхняя, как у обезьяны. Правда, видно это было плохо, поскольку закрывали её густые усы. А вот бороды Ярослав в те годы не носил вовсе. Тёмные волосы его были длинные, как и положено, заплетены на затылке в косу. Коса, правда, была маленькой и торчала, как хвост у ящерицы, а длинные волосы с висков спадали на лицо, что делало князя ещё привлекательнее. Ярослав, безусловно, нравился женщинам, но его жены – Анны как раз почему-то рядом не было, как не было и малых детей. По мере приближения бояре замедлили шаг и в конце концов и вовсе замерли.

– Ну чего же вы заробели, дружина? – говорил на ходу Ярослав и даже вскинул руки, будто хотел заключить их в объятия.

– Ну что, Фома, рассказывай, – продолжал князь, – как так получилось, что ты клялся мне в дружбе и пил со мной мёд, а теперь моего Путяту заставил тебе показать свою спину?

– Так это… я же, – растерялся Фома. Но Ярослав дружески хлопнул его по плечу и рассмеялся.

– Да не бойся, Фома, штаны не пачкай.

И посадник сам через силу улыбнулся князю.

– Гонец сказал, ты помириться с нами хочешь, – произнёс Никита.

– Правда? Он так сказал? – кривлялся Ярослав, – ну раз так сказал, значит, так оно и было. Тогда хотел, а теперь вот что-то глянул на вас и передумал.

Никита нахмурился и достал свой топор. Но Ярослав в ответ лишь громко расхохотался и погрозил боярам пальцем.

– Ты вот что, владыка, – заговорил Фома, – мы тебе зла не желаем. Если говорить с нами не хочешь, уйдём с миром.

Ярослав был совершенно безоружен, в одном расшитом золотом коричневом комзоле, против него стояли вооружённые послы, которые недавно перебили викингов.

– Вы ещё рассчитываете уйти отсюда? – спрашивал князь, – ну нет, вы нанесли мне оскорбление, за это вы заплатите.

И тут же, как по сигналу, в домах раскрылись ставни и из окон в бояр полетели стрелы. Когда те опомнились и закрылись щитами, то половина из них уже были ранены, а те, что остались стоять на ногах, были окружены врагами. Появился и Путята с длинным копьём в руке. Теперь депутатам стало ясно, что они обречены. Никита был уже ранен стрелой в живот, с горечью он вспомнил пророчество. Всю жизнь он пытался уйти от судьбы, но судьба всё равно его настигла.

– Ну что, бояре, каково теперь вам? – спрашивал властно Ярослав, – думали, плюнете мне в лицо, а я утрусь? Я знаю, вы меня с первого дня невзлюбили за то, что я якобы наплевал на ваши обычаи попрал ваши старые свободы. Я и сейчас плюю на ваши свободы.

И Ярослав смачно плюнул на землю.

– Сукины дети. Нешто ваши блудливые мамаши не научили вас любить своего князя? Я бросил вызов своему великому отцу, неужели вы подумали, что я испугаюсь вас, жалких дворовых собак?

– Владыка, – взмолился раненный Фома, – пощади, без нас тебе князя Владимира не одолеть, мы нужны тебе.

– Ничего, как-нибудь справимся. Пока Илья Муромец в Киеве, он не позволит моему отцу начать войну. У нас есть время, чтобы собраться с силами. Ты мне не нужен, Фома.

И началась резня, окружённые новгородцы сопротивлялись, как могли, но силы были не равны. Никита, однако, умудрился раненный вскочить с земли и рубануть топором одного ополченца, в ответ другой ополченец проткнул его в сердце копьём. Брат Василия Буслаева отправился вслед за старшим братом. Первое пророчество сбылось. Некоторых послов удалось взять в плен и доставить с лёгкими ранениями к князю. Среди них оказались и людинские вожди из списка.

– И зачем вы пошли с боярами? – спрашивал их Ярослав, – что они вам пообещали? Уже столько лет вы грызётесь между собой, а всё равно им поверили.

Людинские вожди молчали, готовясь к пытке и смерти.

– Я не желаю вам зла, – промолвил князь, – знаю, вас бояре обманули, голову вам надурили. Вы вот что, возвращайтесь в Людин конец, передайте, что князь на вашего брата зла не держит и мстить не будет. Я отомстил боярам, потому как это был их зачин. А вы здесь не зачинщики. Можете делать с боярами, что хотите, а не буду вас судить.

И с этими словами Ярослав отпустил людинских вождей, наверняка уже полагая, что Людин конец снова начнёт войну против обезглавленной и разобщённой дружины. А, значит, никто не пойдёт на Ракому мстить за убитых родственников, поскольку Новгород будет занят внутренней распрей.

– Ну что, Путята, – вымолвил Ярослав, когда людинские послы ушли, – нужно бояр закопать в землю, по-христиански. Скажи своим людям, путь выроют яму.

– Твоя воля, владыка, – отвечал тысяцкий и отправился выполнять приказ.

– А теперь с тобой, – произнёс Ярослав бледному молодому человеку, одиноко стоящему в стороне, – ты, Ставр, хорошую службу мне сослужил, когда назвал мне имена всех зачинщиков бунта. Я теперь твой должник.

– Я лишь делал то, что должен, – отвечал Ставр. По лицу его было видно, что ему не по себе и его вот-вот стошнит, но всё же он держался. А Ярослав меж тем снял с пальца перстень с драгоценным камнем и передал его молодому человеку.

– Держи, за службу.

– Благодарю, владыка, – отвечал Ставр, забирая перстень.

– Только не напивайся сегодня, ты мне ещё будешь нужен. А я пойду, выпью.

Новгородцы тогда ещё ни о чём не подозревали и тревожно ожидали возвращения своих депутатов. Но днём они не пришли, а ночью ждать не было смысла. Добрыня понял, что случилось что-то плохое. А на следующий день уже стало известно, что из Ракомы живыми вернулись только людинские вожди. Теперь два конца Новгорода в конец рассорились, и начались стычки между боярами и людинскими бандами. Вторые занимались открытым грабежом, дружинники, как могли, пытались их сдержать. И именно в такое непростое время в Новгороде появился Гаврюша со своими наёмниками. Сам он был ранен, едва унёс ноги, другие тоже были едва живые. Наёмник поведал о том, как сложил голову богатырь Дунай Иванович, как он – Гаврюша со своими наёмниками вынужден был отступать и едва унёс ноги от Ростислава. Рассказал и о том, что сын Змея Горыныча вовсе не человек, а кровососущий упырь. Добрыне Дунай приходился названным братом, и его смерть тяжёлым грузом легка не сердце, так же как и смерть отца. В результате молодой боярин запил, попытался утопить свою печаль в вине. А Гаврюша меж тем вернулся в Людин конец героем, но и Микула Селянинович отметил его, как славного витязя, равного богатырям. Все новгородские богатыри скорбели о смерти Дуная. А меж тем новгородские земли постепенно захватывал кровососущий сын Змея Горыныча, сам Новгород был расколот пополам, по реке Волхов и находился в состоянии вражды со своим князем, заседавшем в Ракоме. И всё это в то время, когда Киев готовился со своим войском двинуться на Новгород, дабы раздавить мятежное княжество.

Глава 10
Братья по оружию

О предательстве Ставра Добрыня узнал не сразу, прошло уже несколько дней после гибели отца. Эти дни сын Никиты проводил в глубокой тоске. Нередко он топил её в вине, как в тот день, когда к нему зашёл двоюродный брат Кирилл и сообщил последние новости.

– Держись, брат, – подбадривал он своего родственника, – этот сын Садка всех нас подставил.

– Дело не в этом, брат мой, – отвечал Добрыня, – я не знаю, как мне быть. С одной стороны, я должник Ставра, он спас мне жизнь. Если бы не он, я бы не одолел Рогнвальда. С другой стороны, он теперь мой кровный враг.

– Да, владыка, история повторяется, – задумчиво произнёс Кирилл, – что-то похожее уже было между твоим дядей – Василием Буслаевым и Садком – родным отцом Ставра. Хоть Ставр никогда своего родного отца не знал.

– Садко тоже предавал Василия?

– Предавать не предавал, но очень сильно подставлял. Василий был боярином, для него была важна честь и справедливость. А Садко постоянно от его имени то совершал грабежи, то нападал со спины или толпой на одного. Василий всё ему прощал, правда, он не всё знал, многое ему не рассказывали, скрывали.

– Кто скрывал?

– По большей части покойный Вольга. Он-то про все делишки Садка знал хорошо. В итоге после смерти Садка и Василия, сам Вольга и стал богатырским воеводой.

– А теперь в этой должности состоит Микула Селянинович.

Добрыня меж тем осушил свою кружку, запрокинул назад голову и влил себе в рот последние капли вина.

– Закончилось вино, – с горечью молвил боярин, и, набрав в грудь воздуха, прокричал, – мам, вино закончилось. Вели принести!

Мать Добрыня отдала нужные распоряжения, а сама вошла в комнату и села на лавку рядом с сыном. Морщинистое лицо выражало муку и горечь, полуседые волосы были перевязаны платком.

– Отец бы не одобрил твоё пьянство, – молвила она.

– Нет больше отца, матушка. Нет даже тела его мёртвого, чтобы попрощаться с ним и отправить в последний путь.

– Никита пропал, зачем же ты себя губишь? – казалось, мать вот-вот не выдержит и заплачет.

– Ну, ну, Офимья Александровна, – произнёс Кирилл, – будет тебе. За Никиту мы ещё отомстим, дай время.

– Да куда там, – возразил Добрыня, – в городе нет теперь посадника, нет тысяцкого, некому нынче повести за собой войско на Ракому. А бояре все между собой перессорились.

– Я слышала, Микула Селянинович был тут в Ракоме, – сообщила Офимья Александровна.

– И что, вернулся уже?

– Воротился.

– Видно, к зятю своему повидаться ездил, ко Ставру. Ишь ты, богатырь. Я и забыл про него. Пойду к нему, потолкую.

И Добрыня действительно встал с лавки и засобирался в путь.

– Ну куда ты? – окликнула его мать, – на ногах же не стоишь. Сядь лучше, сейчас и вина принесут. Выпьешь, поспишь, и целым проснёшься.

– Зачем мне теперь себя беречь, матушка, коли я уже и так потерял всё, чем дорожил?

Офимья Александровна умоляюще посмотрела на Кирилла, тот в ответ лишь пожал плечами. Вскоре и он покинул избу, но Добрыню догонять не стал, шёл чуть позади. Младший брат его шатался из стороны в сторону и двигался зигзагами по всей дороге. Тем не менее, до избы Микулы он добрался быстро и принялся набивать кулаком в дверь. Спустя время ему открыли, но в дом не пустили, быстро снова закрыли дверь. Добрыня едва держался на ногах и продолжал наносить удары кулаками. Переполошил весь двор, куры словно сумасшедшие носились из стороны в сторону. Дворовый пёс заразил своим лаем всех собак из соседних дворов. Наконец, дверь снова открылась и на улицу вышел Микула. Могучий, как скала, недобрым взглядом он окинул гостя, шатающегося, словно ржаной колосок. Богатырь был могуч, но был совершенно безоружен. Добрыня же неосознанно держался рукой за эфес своего меча.

– Ну что, Микула, потолкуем? – обратился он к богатырю.

– Пойдём, потолкуем, – ответил богатырь и уселся на лавку во дворе. Юный боярин сел рядом с ним.

– Значит, не хочешь меня в дом пускать? – спрашивал Добрыня.

– У меня дома много людей, а здесь мы с тобой одни, и я безоружен.

Добрыня призадумался, подбирая слова, и, наконец, на найдя ничего лучше, спросил прямо в лоб:

– Видел Ставра?

Микула опустил глаза, напрягся.

– Видел. Он страдает, бледный, как тень. Мучается от того, что сделал и в душе, видимо, раскаивается.

– Да мне-то что за дело до его мучений? Он убил моего отца, он предал всех нас.

– Он звал меня к себе, в Ракому, – прервал его Микула, – вместе с семьёй и с Василисой. Но я не поехал. Он считает, что здесь моей семье угрожает опасность. А ты как думаешь, Добрыня?

– Не знаю, Микула. На тебя я руки поднять не могу, мы связаны гостеприимством. Но другие могут быть для тебя опасны. Ставр ведь многих отцов погубил, не только моего. Теперь все будут искать, как отомстить ему, и я тоже.

– Ставр – глупец, натворил дел, – молвил Микула, – он и не знал, что князь так поступит, думал, просто всех схватит, а потом отпустит. Но я его не оправдываю, он сделал выбор, думает, князь даст ему защиту. Он ведь должен был очень многим большие деньги, мы узнали только после свадьбы. Он заплатил большую цену, чтобы стать боярином, и теперь многих из тех, кому он был должен, он погубил или сделал врагами князя. Думает, что это его спасёт от долгов.

– Его теперь ничего не спасёт.

– Будешь мстить? – спрашивал Микула, глядя прямо в глаза своему гостю.

– Месть за отца священна, – отвечал Добрыня.

– То было раньше, а теперь вера запрещает мстить. Только Бог может судить смертных.

– С Богом мы как-нибудь договоримся, епископ мне грехи отпустит. Я одного не могу понять. Ведь это Ставр помог мне убить Рогнвальда, а потом он предал меня. Почему? А если я расскажу князю, кто обучил меня скандинавскому бою?

– Он тебе не поверит, – отвечал Микула, – я был в Ракоме, и должен тебя расстроить – Рогнвальд жив. Он тоже там, Ставр спас его жизнь, спрятал, выходил и отвёз к князю. Так что теперь для Рогнвальда он ближе родного брата, и Рогнвальд скорее поверит ему, чем тебе.

– Проклятье, – поднялся на ноги Добрыня и спьяну чуть не наступил на кота. Животное в страхе метнулось в сторону.

– Ничего не понимаю, – топал ногами боярин.

– И я не понимаю, – задумчиво произнёс Микула, – но Ставр чем-то похож с нашим князем.

– Чем же?

– Ярослав водит дружбу одновременно и с Путятой и со Змеем Горынычем, а ведь они враги. Особенно сейчас.

– А что случилось?

– Когда вы подняли восстание, Путята отправил свою семью в Ростов. И жену Милану, и дочь – Забаву. По дороге на них напали, перебили часть охраны, но грабить не стали. Забрали только Забаву Путятишну – дочь Путяты и племянницу князя Ярослава. Забава больше всего похожа на мать.

– Известно, кто на них напал?

– Известно, это Ростислав Змеевич. Они и не скрывали, что похитили Забаву для Змея Горыныча. Она станет его женой. Уж не знаю, какой по счёту.

– Вот как? – опустился на лавку Добрыня, – и что Ярослав?

– Не знаю. У Змея Горыныча уже и так много жён, он – антихрист. Отдать за него Забаву нельзя, великий грех. С другой стороны, Ярослав с ним союзник.

– Как же так получилось, что Ярослав подружился с проклятым антихристом – Змеем Горынычем?

– Да как-то само по себе вышло, – пожал плечами Микула, – когда Ярослав только стал князем в Новгороде, он захотел, чтобы ему платили дань все. В том числе и Змейгород. Это очень богатый город, и очень молодой, который основал сам Ратмир, то есть Змей Горыныч, и он же там считается князем. Ярослав посылал к нему послов, и они смогли договориться, как ни странно. Наш князь закрывал глаза на его языческие проделки, обещал не воевать против него, а Змей в ответ обещал исправно платить дань.

– Но Ростислав нарушил этот договор.

– Нарушил, но у нас нет доказательств, что он действует по приказу Змея Горыныча.

– Как это нет, он же сын Змея? Разве Змей Горыныч не должен держать в узде своих детей и заставлять их соблюдать договор с новгородским князем?

Микула замешкался, как будто забыл нужные слова, но, наконец, собрался с силами и произнёс:

– Князь Ярослав просто рассчитывает при помощи Змея Горыныча одолеть своего отца – князя Владимира.

– Вот как? – снова разгорячился Добрыня, – это чудовище убило моего названного брата – Дуная, похитило внучку князя Владимира, бесчинствует на нашей земле уже более 20-ти лет, и князь теперь хочет подружиться с этим демоном? Видимо, наш Ярослав – такой же антихрист, как и этот Змей. Вот что, Микула, ты как хочешь, а я поеду воевать против Ростислава.

– И я благословляю тебя не это, – неожиданно молвил богатырь. – Я не могу пойти с тобой, но я дам тебе своих богатырей. Я бы и сам пошёл, но не могу бросить здесь свою семью, ты сам понимаешь. Я не поддерживаю Ярослава, и не поддерживаю Ставра. Если он погибнет, я готов отдать Василису тебе в жёны. Но этому не бывать, если он падёт от твоей руки.

– Что ж, Микула, и на том благодарю. Я не могу сейчас разобраться с Рогнвальдом и Ставром, но одному врагу я точно смогу отплатить – Змею Горынычу. Тем более, что это моя судьба. И мне было предсказано, что, если даже я проиграю в битве, Змей Горыныч всё равно будет проклят. С другой стороны, если я возьму верх, проклят буду я.

– Верни Забаву Путятишну, и тогда князь или Путята будут перед тобой в долгу.

На том они и распрощались. Добрыня запомнил всё, хоть и был в этот день пьян. Но уже на следующий день ни капли вина не было у него во рту: боярин готовился к походу.

– Это безумие, – ещё пытался отговорить его Кирилл, – ты ведь понимаешь, что ты не первый за столько лет, кто собирается одолеть Змея? Никому это не удавалось. Никому. Дунай был лучшим, он был первым богатырём на Руси, и то не справился.

– То же самое мне говорили про Рогнвальда, – отвечал Добрыня, продолжая запрягать коня, – но Рогнвальд был повержен, а я победил. И в Польше тоже никто не верил, что мы сможем взять город пана Володарского.

– Город мы взяли, только толку с этого нет, – с горечью возражал Кирилл, – да и Рогнвальд выжил, и твоя девчонка сбежала к нему. Змей и того хуже, он вовсе не человек.

– Нет, брат мой, здесь ты ошибаешься. Он – человек. И тот факт, что он украл Забаву Путятишну, подтверждает это. Может, под старости лет в нём проснулось что-то человеческое. Ударился в воспоминания, затосковал по молодости, как это бывает со стариками. В молодости Змей был человеком, и был влюблён в Милану – нынешнюю жену Путяты.

– Но он украл не Милану, а Забаву.

– Забава очень похожа на мать, какой она была в молодости. Какой её и любил Ратмир. Стало быть, в нём ещё есть человеческое, а, значит, его можно одолеть.

И с этими словами Добрыня вывел своего коня из стойла и уселся на него верхом. Кирилл забрался на своего и последовал за младшим братом.

– И куда ты собрался? – спросил он.

– В Людин конец, – отвечал Добрыня.

– Для такой поездки нас маловато, не уйдём целыми.

– Что ж ты, братец, боишься наших братьев по оружию? Вместе с ними мы сражались в Литве и в Польше, они хорошо нажились на том походе. И хоть мы с тобой и бояре, мы им не враги.

Кирилл не стал больше спорить и молча поехал с младший братом. По дороге боярин всё же снял с шеи серебренную цепь с крестом, а с пальцев поснимал дорогие перстни. Так вдвоём они пересекли Волхов мост и оказались на Пробойной улице Людина конца. Со всех сторон их встречали недобрые взгляды, на вопросы все отвечали неохотно. Несколько людинов стали пешком следовать за гостями из Славенского конца. Мысленно каждый оценивал уже стоимость боярских скакунов и украшений. Но всадники вскоре добрались до того адреса, куда им указали прохожие, здесь в огромном дворе собралась ещё одна компания людинцев. Вперёд вышел их старшина в огромной шапке, похожей на папаху, с кинжалом на поясе. Одет он был побогаче других, да и вообще выглядел настоящим щеглом. Все присутствующие застыли в ожидании. Бояре меж тем слезли с коней и направились во двор, навстречу старшине.

– Ишь ты, – взглянул на него с улыбкой Добрыня, – ну, здорова, Гаврюша.

– Здорова, владыка, – отвечал старшина и обнял боярина, как старого друга. Кирилл вздохнул с облегчением, пока можно было расслабиться. Гости проследовали в дом за Гаврюшей и его приближёнными, а уже через несколько минут они пили вино, вспоминали свой литовских поход и оплакивали смерть Дуная.

– Нельзя это дело так оставлять, – говорил Добрыня, – Дунай был нам добрым другом, он был богатырским воеводой в Киеве ещё до того, как на это место по ошибке назначили Илью Муромца.

– Отчего же по ошибке? – возмутились людинцы, – Илья – земский герой, хуторской, не хуже ваших боярских.

– Речь не о нём сейчас, – прервал своих земляков Гаврюша, – речь о том, что есть у нас дело неоконченное. С Ростиславом надо бы поквитаться за наше поражение.

– А богатыри новгородские на что? Это их задача.

– Богатыри тоже пойдут, – отвечал Добрыня, – но не все. Воевода их здесь останется, а потому старшим над богатырями буду я.

– Что ж, Добрыня, – произнёс Гаврюша, – сотню людей я смогу собрать, но не больше. Моя дружина не велика.

– А другие, кто были с вами в бою против Ростислава, да кто были с нами в Литве?

– Если бы они за нами пошли, было бы неплохо. Но они в разных братчинах, рассеялись по всему Людину конца. И у них есть старшие, со старшими этими и надо говорить. Но они без выгоды для себя в бой не пойдут.

– А милости князя Ярослава здесь чем не выгода? Ведь это его родная племянница попала в плен ко Змею. Внучка самого князя Владимира. Кинь клич, Гаврюша, что мы идём выручать Забаву Путятишну, и старшины пойдут за нами.

– Как же ты собираешься одолеть самого Змея Горыныча? – задумался Гаврюша и даже поставил на стол кружку с вином.

– Я не сказал, что мы его одолеем. Но если мы возьмём в плен его сына или его воинов, то мы заставим Змея обменяться заложниками. Обменяем его сыновей на Забаву Путятишну.

– Ну Добрыня, ну голова, – поднял кружку Гаврюша.

И бояре снова выпили с людинами, а затем все вместе стали обходить старших и призывать их идти в поход против злобного упыря Ростислава и проклятого чудища Змея Горыныча. Многие откликнулись на этот призыв. Теперь на время все они стали богатырями. К ним присоединились новгородские богатыри, и получилось немалое войско. Пожалуй, если направить такое войско на Ракому, оно легко взяло бы укреплённое поселение князя. Но богатыри ни за что не подняли бы руку на христианского князя, будь он тысячу раз убийцей. Без отлучения от церкви он был неприкосновенным. Когда со сборами было покончено, Добрыня обратился к своему двоюродному брату – Кириллу:

– Ну что, братец, пойдёшь со мной войну воевать?

– Ох, не знаю, – задумчиво отвечал Кирилл, – был я сотником, да ты стал воеводой. А я ведь старше тебя.

– Лишь по возрасту, но по родству мы равны, как братья. В Литве ты был старшим надо мной, теперь и мой черёд.

– Ну, коли так, поехали, – вымолвил боярин и пожал руку своему младшему брату. Перед отправлением Добрыня с товарищами отправился к новгородскому епископу, и тот прилюдно его благословил на поход.