Текст книги "На краю империи: Камчатский излом"

Автор книги: Сергей Щепетов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Иван, ты почто людей забижаешь? Один ты в неволе что ль?

– Пошел на хрен, – ответил детина, не оборачиваясь. – Убью!

– Может, и убьешь, конешно, – вздохнул Митька и вдруг зарычал, очень натурально изображая бешенство: – А ну, подь сюды, падла!!!

– Чо-о-о?!!

Тут уж Митька рассусоливать не стал – левой уцепился за косяк двери, правой дотянулся, ухватил за одежку и что было сил рванул Ивана на себя. Тот был, наверное, на пуд тяжелее, однако такого не ожидал – подался назад и по инерции вывалился в узкий проход. Пока он соображал и собирался взъяриться, Митька влепил ему пару прямых по корпусу. Потом придержал левой за волосы, а правой добавил снизу под ребра. Негромко хрюкнув, противник сполз по стенке на пол. Митька подождал немного и опустился рядом с ним на корточки, погладил ладонью по голове:

– Не гневись, Ваня, не надо. Ты ж простых слов не разумеешь, верно? Вот и приходится с тобой… по-немчински балакать. На кулачках ты со мной не управишься – мне бес помогает. И доносить хозяину не надо – меня ж сам Беринг сюды назначил. Давай лучше дружно жить, а? Ежели кто тебя забидит, мне скажешь, ладно? – Митька поднялся, протянул руку: – Ну, вставай, друг!

После некоторого колебания денщик руку принял и с немалым трудом поднялся на ноги:

– Ох-хо-о… Эко ты…

– Говорю ж: мне бес помогает!

– Шуткуешь… А чо оне?!.

– Да ничо! – успокоил его Митька. – У нас сказывают: коли сам живешь, и другим жить давай. Я так мыслю: коли ты сюды вперся, так вари кашу на всех – и на капитана, и на обоих лейтенантов. Не закипело еще?

– Не-а…

– Ну, так ты воды малость долей и крупы еще сыпани! А во второй котел давай юколы покрошим – мясо-то долго вариться будет.

– Никак не можно! – воспротивился денщик. – Се ж господские запасы!

– Ты людям поможешь, а они – тебе, – ласково заверил Митька. – По дружбе и сочтетесь запасами.

– Сочтешься с ними… – буркнул Иван.

– Не ссы: ежели чо, я рассужу! – Сухопутный служилый продемонстрировал свой заскорузлый кулак. – Внял ли?

– Ну, внял…

С палубы вновь донесся звон – один удар колокола. Митька призвал обратно удаленных денщиков. Мир среди командирской обслуги был закреплен рукопожатиями, после чего один из капитанских денщиков принялся резать на доске сушеную рыбу, другой – подкладывать в плиту дрова и давать советы остальным. Денщик Чирикова остался как бы не у дел, и Митька решил этим воспользоваться:

– Слышь, Савелий, а чо там звонит-та? Эт зачем?

– Э-э, Митрий, да ты совсем сухопутный! Привыкай, парень, – теперь по сему звону вся жисть наша пойдет.

– Эт чой-та?

– Сушай да на ус мотай. Что есть время, разумеешь?

– Конечно, разумею, – пожал плечами Митька. – Утро, вечер, день, ночь, ну, еще полдень и полночь бывают.

– Это у вас, сухопутных, така хрень бывает, – усмехнулся Савелий, – а на море тока склянки!

– A-а, бутылки таки с песком, да?

– Ну да. Вот те склянки и били – два раза уже!

– Да ты чо?! – изумился служилый. – Ценная ж вещь, диковинная! Бить-то почто?! А вроде колокол звонил…

– От дурень-то! – засмеялся Савелий. – Никто те бутылки не бьет – и помыслить не моги! Их блюдут пуще зеницы ока!

– А бьют чего?

– В колокол звонить в потребное время называется «бить склянки», уразумел? Называется тока!

– Ну да…

– В обчем, чую, надо тебе с изначалу все растолковывать. Слушай давай. Коли времени взять негде, господа офицеры его сами ловят – ну, определяют то есть. На солнце или звезду какую плибор наводят. А как поймают, так все склянки переворачивают – и большие и малые. Пока в большой песок один раз пересыплется, малую восемь раз перевернуть надо. А как малую склянку переворачивают, так в колокол звонят – каждый раз по-иному. Восемь склянок иначе будет «вахта». Опосля того без перерыву все сызнова – одна склянка, две, три…

– Мудрено, однако! – почесал затылок Митька. – А по первости, кажись, как-то иначе звонили…

– Знамо дело, – кивнул Савелий. – Били три тройных вместо восьмой склянки шестой вахты. Оно же будет начало первой вахты новой сутки. Так полдень обозначен, чтоб кто не попутал.

– И долго нам сей звон слушать? – тоскливо вздохнул казак.

– А всегда, милай! – рассмеялся денщик. – Сколь на корабле будем, столь и слушать станем. По склянкам тута вся жисть ведется.

– Вот ведь докука, – совсем приуныл служилый.

– Ничо-о! – усмехнулся Савелий. – Не ты первый, не ты последний. Обвыкнешься. Да и мнится мне, будто нам с тобой вахты не стоять, по мачте не лазить – у нас иная забота.

* * *

Построение на палубе закончилось тем, что половина народа отправилась в кубрик, а остальные были распределены по работам со снастями и с корпусом. Пара матросов стала мыть палубу: один таскал ведром на веревке воду из-за борта и лил ее на настил, другой возил по мокрому пучком обрывков канатов. Снизу послышался мат – кое-кому стало капать на голову. Немедленно был призван конопатчик, которому приказано неисправность устранить.

Как позже выяснил Митька, конопатить швы – занятие на корабле постоянное и бесконечное. Подтекать начинает то здесь, то там, а то и в нескольких местах одновременно. Причем, если течь не заделать сразу, она усиливается, растет и простой конопаткой ее уже не остановить.

Впрочем, позже Митька много чего выяснил. А пока его призвали на работу – писать очередной «диктант». Старший командный состав при отсутствии капитана, но с участием мичмана и лекаря, обсуждал расписание судовой службы в сложившихся условиях, а Митька должен был фиксировать принятые решения. Дело происходило на палубе, поскольку иного места, где бы могли одновременно разместиться шесть человек, на судне не имелось, кроме кубрика, конечно.

Для начала расписали вахты – в сутки каждому по две, кроме лекаря. Как оказалось, для Беринга это необязательно. Тут имелась «тонкость», которую Митька понял не сразу. Оказалось, что «капитаны» бывают разные. Для Беринга «капитан» – это звание, по которому платят жалованье вне зависимости от того, чем он занимается. А есть должность – капитан, то есть тот, кто командует кораблем. По табели и уставу вот таким судном – ботом – офицер в звании капитана первого ранга командовать не должен, тут хватит лейтенанта или даже кого помельче. Однако капитан Беринг командует экспедицией, а она, по сути, вся вот тут на судне и есть…

Другая закавыка возникла с Кондратием Мошковым. Этот коренастый немногословный мужичок происходил из архангельских поморов. Царевым указом он лет пятнадцать назад был переведен в Охотск для установления морского пути на Камчатку. Грамоты он не знал, с приборами, кроме компаса, обращаться не умел, однако имел немалый опыт плаваний в здешних водах. В принципе он вполне мог самостоятельно командовать таким парусным судном, как бот «Святой Гавриил». При всем при том, числился Мошков «мореходом», а этот чин ни в уставе, ни в табели не прописан, и, соответственно, доверить ему командование военным кораблем никак было нельзя. В конце концов сошлись на том, что Кондратий будет помогать вахтенным офицерам «по надобности».

Далее прошлись по рядовому составу – мичман зачитал поименно, кто из солдат и матросов какую вахту стоять должен. Помимо общих работ были и индивидуальные: круглосуточно вахтенные должны находиться у румпеля и у склянок. Слегка поспорили, чем занять солдат в таких условиях. Решили, что под командой квартирмейстера и барабанщика они будут наводить чистоту, заниматься упражнениями со стрелковым оружием и пушками, поскольку канониров на борту не имеется. Митьку это позабавило: получалось, что на военном корабле рядовой может находиться лишь в трех состояниях – спать, принимать пищу или что-то делать под командой.

Потом добрались до самого главного – харчевания. Поскольку Митька с обстановкой в поварне был знаком, ему приказали доложить, что знает. Потом долго судили-рядили и в конце концов порешили, что готовить еду придется в три захода: на всех, кто получает готовую пищу (тридцать два человека); на лейтенантов, лекаря и мичмана (четыре человека) и отдельно для капитана. Это, конечно, неудобно, но иначе потом не счесть, кто сколько проел, а для отчетности это обязательно. Митька уже привычно «подвел баланс», и он у него не сошелся: «Шестерых не хватает. Куда делись? И где, собственно, я?» Впрочем, он довольно быстро вспомнил, что эти шестеро – денщики или офицерские слуги, которые «в штат не входят».

– Кхе, гмы… Ваши благородия, позвольте вопросить…

– Ну?!

– А эта, мы-то как же? Ну, которые при господах офицерах?

Реакция командования была разной: Шпанберг обругал его за дурацкий вопрос, Чаплин рассмеялся, поскольку денщика не имел, а Чириков поскреб затылок под шляпой:

– А и верно: что ж с вами делать-то? Деньги на вас отпущены…

Проблема оказалась сложной. Офицерским слугам порционного довольствия не полагалось, но их хозяева получали по 50 копеек в месяц «на денщика», а капитан так даже на четырех сразу. Вопрос: по каким ценам считать, из какого «котла» кормить? Не из офицерского же! Выход предложил Шпанберг: пускай это решает сам Беринг, поскольку у него денщиков больше всех.

Последнюю «роспись» решили не перебеливать, а сначала ознакомить с ней капитана. По старшинству идти с докладом должен был Шпанберг, но он отказался, заявив, что Митькины каракули не разбирает. Пришлось отправляться все тому же Чирикову.

Дважды пробили склянки, прежде чем лейтенант выбрался из капитанской каюты. Как оказалось, Беринг в целом «роспись» одобрил, но внес поправки: готовить себе повелел в одном котле с прочим командным составом, «коли от них возражений не последует», а денщиков приравнять к матросам и кормить из одного котла с ними. При этом порядок принятия пищи устанавливается такой: первыми получают харч на троих Федор Козлов, Кондратий Мошков и квартирмейстер Иван Борисов. Остальные получают корм тоже не индивидуально, а на четырех человек выдается один бачок. При этом по возможности следует соблюдать очередность: матросы – солдаты – все остальные. Денщики же едят последними, вместе с поваром. А мичману Чаплину предписывалось проследить, «чтоб без обид было». На «командирский» котел Беринг рекомендовал поставить своего денщика Григория «безвахтно», потому как он «мне угодные блюда готовить обучен».

В течение этого дня и двух следующих судовой быт постепенно приходил в норму. Правда, Чаплину пришлось помучиться с подбором поваров: среди тех, кто бывал в дальних плаваниях, желающих не нашлось, а те, кто не бывал, плохо представляли себе работу в поварне во время похода.

Тринадцатого июля в шлюпку спустились четверо гребцов и квартирмейстер. С носа им бросили толстый канат и стали поднимать якоря. Эти штуки, когда они показались из воды, Митьке очень понравились, поскольку столько железа сразу – одним куском – он еще не видел. Поднятые якоря закрепили с двух боков на наружной обшивке носа. Случившийся рядом матрос не без гордости сказал, что в малом якоре девять с половиной пудов (около 155 кг), а в большом – аж десять с половиной (около 170 кг)!

– Эт что же, с самого Петербурха тащили?! – изумился Митька.

– А то! Шесть таких якорей да восемь пушек!

– Да как же такое возможно?!

– А так и возможно, – пояснил матрос, – кровью-потом да пердячьим паром! Они уж проклятыми стали – столько на них матов положено.

– И не жалко такое богатство в воду бросать? – продолжал приставать новичок. – А вдруг потеряются?

– Ежели потеряются, – ухмыльнулся мореплаватель, – тогда нас жальчее будет. Так и будем по морю плавать, пока не перемрем или на берег не выкинет.

Шутка Митьке не понравилась: осадка у груженого корабля была больше двух метров – к берегу на таком не причалишь.

По команде квартирмейстера гребцы налегли на весла, канат натянулся, и бот медленно тронулся вниз по течению. День был туманный, промозглый. Ближе к вечеру, как раз по большой воде прилива, проползли вдоль песчаной косы, выбрались из устья и оказались в море. Якоря вновь ушли в воду, а Митьку охватила тоска. До него только теперь дошло, что он оказался в этом плавучем человечьем муравейнике надолго и что уйти по своей воле отсюда нельзя. По сравнению с кораблем, со всеми этими вахтами и склянками, жизнь на суше казалась бесконечно вольной. Даже то, что не надо заботиться о пище, казалось ему еще одной мукой, несоразмерной платой за утраченную свободу.

Пока никто от него ничего не требовал, новоявленный мореход забился в свою нору под палубой, чтоб никого не видеть и чтоб его не видели. Там он прижался к перегородке, скрючился в позе эмбриона и стал смотреть в темноту перед собой:

– Ну, вразуми, тезка, как жить так можно?!

– Не знаю, Митя, – честно признался Дмитрий. – Я много раз задумывался, как люди вашего времени месяцами и годами плавали на парусниках и не сходили с ума. Так понять этого и не смог…

– Премного благодарен – утешил!

А на палубе били склянки – каждые полчаса. Это была нескончаемая пытка, не дающая ни уснуть, ни забыться, пронзительно-постоянное напоминание о том, кто ты и где ты. Зажимать уши, накрываться тряпьем бесполезно – колокол был добротным, и его звон проникал всюду…

Наверное, Митька все-таки заснул, потому что в какой-то момент, находясь в полной темноте, он обнаружил себя в ином состоянии – с острой потребностью справить нужду. Пришлось вылезать на качающуюся палубу. Мир вокруг оказался совершенно безрадостным: ветер надувал два прямых паруса и один треугольный, вместо неба была низкая сплошная облачность или такой высокий туман. Справа по курсу смотреть было не на что, а слева то появлялись, то исчезали в тумане плохо различимые бурые скалы.

Отправление серьезных надобностей организма, было еще одним издевательством корабельной жизни. Малую нужду можно справить с подветренного борта, стоя на палубе, а вот большую… Для большой нужды надо повиснуть над водой, держась руками за ванты – толстые канаты, которые удерживают мачту…

Впрочем, через день-два Митькина тоска потихоньку рассосалась. Все-таки он оказался в новой для него обстановке, осваивать которую было в общем-то интересно. Он узнал, к примеру, зачем нужен лот, как измеряется скорость судна, что такое «узел» и «морская миля». Запоминал он все с лету и соображал быстро, чем снискал благорасположение своих информаторов и начальства.

– Эх, – сказал однажды Чаплин служилому, – к делу бы тебя пристроить! Так ведь и пером скрипеть кто-то должен. А жаль – у нас со служителями прямо беда…

– Что за беда-то, господин мичман? Может, пособлю чем?

Произнес это Митька робко, как бы стесняясь выражать искреннюю преданность и бесконечное желание помочь. Он понимал, что такой вопрос почти офицеру по званию от рядового может быть воспринят как наглость и дерзость. С другой стороны, командиры знают, что он пользуется если и не покровительством, то, по крайней мере, благоволением Беринга, а это, наверное, здесь чего-то стоит. Вот Митька и попытался выяснить, чего это стоит и за кого, собственно говоря, его здесь держат.

– Ты-то? – задумчиво посмотрел на казака Чаплин. – Может, и пособишь, пожалуй. Пойдем, в сторонке потолкуем – у меня малость времени есть.

Никакой «сторонки» на открытой всем ветрам палубе не нашлось. В итоге они оказались в каюте, где размещались мичман и лекарь, который сейчас занимался своими делами где-то в кубрике. Чаплин уселся на койку, а Митька испросил разрешения пристроиться на корточках у двери – стоять, упираясь головой в потолок, было крайне неудобно.

– Тебе, небось, еще невдомек, Митрий, что на флоте всяк своим делом заниматься должен и никаким другим.

– Чо ж невдомек-та, господин мичман? У вас тут все чудно, аж тоска берет. Сплошной рехламент и неволя!

– Это кому как. Многие за двадцать лет службы так привыкают к распорядку, что потом без него мучаются.

– То представить немудрено, – согласился Митька. – Не все холопы на волю рвутся, многим и под хозяином хорошо. Он и накажет за дело, он и накормит, а то и защитит.

– Ты прямо филозоф, Митрий! – улыбнулся мичман. – По ведомости, коли помнишь, у нас на борту восемь матросов и десять солдат.

– Помню, конешно, господин мичман. Не разумею только, куды ж солдат столько?

– А это все устав, Митрий! Матрос на флоте должен работать с парусами, иные обучены стоять вахты у штурвала и склянок. С оружьем – с фузеями да пушками – матрос обхождения не знает, на то есть солдаты и канониры. Течи устранять, паруса чинить, по дереву или железу ладить им тоже не положено – на то мастеровые на судне имеются.

– С этими мне внятно. А солдаты на что? Воевать-то с кем? Сколь лет на Камчатке прожил, а не припомню, чтоб по морю какой ворог плавал – киты да моржи с тюленями только.

– Так капитан порешил. Понимаешь, пока мы через Сибирь ехали, всех людей бывалых расспрашивали. И сказывал нам бывший приказчик анадырский, будто живут на краю земли чукчи – зело немирный народ. Вот из опасения за тех чукчей солдат столько и взяли. Не дай бог в их земле зимовать придется.

– Наслышаны мы про них, ох наслышаны…

– Вот и считай теперь: коли два матроса при румпеле стоять будут да два на склянках через вахту, на паруса четверо останутся. Людям есть да спать надобно, а потому получается, что более двоих зараз на паруса не поставить. Хорошо, если фордевиндом идем или в штиле стоим, а если галсы менять каждую склянку надобно?

– Чо ж капитан-та мыслил? – резонно поинтересовался служилый.

– А бог его знает! – вздохнул мичман. – Расклад-то по служителям он с нами не обсуждал. А теперь вишь что получается…

– Во смех-то: народу на корабле – не протолкаться, а дело творить некому! – удивился служилый.

– В том-то и беда, – согласился Чаплин. – Надо б солдат к матросскому делу приспосабливать, иначе плыть мы будем до первого шторма. А там – рыб кормить отправимся.

– Так научи людей, Петр Аврамыч, – наивно посоветовал Митька. – Дело-то, кажись, обчее. Ить все потонем!

– А без приказа не могу, потому как нарушенье устава кругом выйдет, – объяснил мичман. – С сей бедой ходили мы с лейтенантом к Берингу. Однако ж не внял капитан – обругал нас и выгнал…

Митька задумался: играть ли ему в предложенную игру, а если играть, то как? Его явно втягивают в разборки между высшим командованием, считают, что он имеет какое-то влияние на Беринга. Это, безусловно, льстило его самолюбию, и он решил, что играть, конечно, надо, но лучше сильно не мудрить – чем меньше врешь, тем к правде ближе.

– Кажись, никто нас тут не слышит, господин мичман? – робко поинтересовался служилый.

– Сейчас – нет. Сказать что-то хочешь, Митрий?

– Не я хочу, а бес мой.

– Бес?! – удивился Чаплин.

– Да прозываю я его так, а кто он на самом деле, не ведаю, – пояснил казак. – Слушать будете?

– Давай послушаем.

– Ладно, – резко сменил тон Митька. – Ты для чего мне это рассказываешь, Петр Авраамыч? Решил, что я Берингу на ушко дельные слова нашепчу? Точнее, проверить желаешь, нашепчу или нет?

– Да кто ты такой, Митрий?! – вскинулся мичман. – Как смеешь?!

– Скажу, таиться не буду, – злобно улыбнулся служилый. – Смею потому, господин мичман, что человек ты, кажись, хороший. А на чины и званья плевать я хотел! В Большерецке на меня смертный сыск объявлен. О том господин Беринг знает. Только не ведает он, что страхом меня не повязать. Не боюсь я более никого и ничего. Я, считай, помер уже. Однако ж обещано мне капитаном, коли благополучно сплаваем, от вины меня избавить, от клевет вражьих оборонить. В се обещанье я не верю. Может, и оборонит, а может, приказчику отдаст за ненадобностью. Вот я тебе, Аврамыч, все сказал – как на духу. Дальше зри сам, дружить со мной али как!

Чаплин смотрел на подчиненного с удивлением и даже некоторым испугом: эмоциональная и интеллектуальная загруженность его сообщения явно не соответствовали представлениям ученика Академии о дремучем невежестве сибирских служилых.

– А к Берингу я напрошусь – хоть прям щас! – добил его Митька. – И про матросов скажу! Коль меня капитан послушает, ты, господин мичман, от матросской службы меня уволь – не лежит душа!

– О тебе речи не было, – растерянно пробормотал Чаплин.

Высочайшее разрешение было получено, и обучение началось. В первую очередь оно затронуло подвахтенных солдат. Очень быстро выяснилось, что охотников добровольно «сменить профессию» нет. Чтобы работать с парусами – поднимать, опускать, менять их положение, – человек должен как минимум запомнить полтора десятка названий снастей и хоть немного понимать их устройство. Парусов было только пять: три косых – гротсейль, фоксейль, клифоксель и два прямых – бифоксель и топсель, а вот снастей для манипулирования с ними – гораздо больше, и все имели свои названия. Солдаты их упорно путали, хватались не за те веревки, начинали травить то, что надо было выбирать, и так далее. Командирские взывания о том, что все мы «в одной лодке» и судьба у нас общая, никакого отклика не получали. Рядовой состав плыть куда-то в неизвестность ни малейшего желания не имел (да и откуда ему было взяться?!) и уж тем более не желал стараться сверх регламента ради какой-то возвышенной цели. Пришлось применить испытанный способ улучшения памяти и усиления радения рядовых служителей. До кошек или шпицрутенов, правда, дело не дошло, хватило и линьков – веревок с узлом на конце. Удар таким линьком по голой спине кожу не рвал, но оставлял приличный рубец…

* * *

Потянулись дни корабельной жизни, которые поначалу размеренными назвать было никак нельзя. Начал свою жизнь и вахтенный журнал.

В этом журнале должны записываться за каждый час направление ветра, курс, скорость хода в узлах и дрейф корабля; в конце суток, то есть в полдень, указываться широта и долгота, склонение компаса, пройденное расстояние. Кроме того, должны были быть перечислены паруса, которые нес корабль в каждый момент, все замеченные береговые ориентиры, течения, состояние погоды, любые мало-мальски значительные происшествия и так далее. Помимо этой заботы была еще мелкая докука – управлять, собственно говоря, кораблем. Причем не просто вести его, а вести, придерживаясь, по возможности, генерального курса.

Замысловатость этого дела Митька оценил довольно быстро и не мог надивиться ловкости своих командиров. Двигаться прямо туда, куда нужно, парусное судно могло только в случае, если ветер дул в этом «нужном» направлении. Такое совпадение случалось, конечно, редко. Обычно ветер дул под каким-нибудь углом. Поднимая и опуская паруса, закрепляя их под разными углами, можно было продвигаться вперед при любом ветре, даже встречном, но… с разной скоростью. То есть корабль плыл как бы зигзагами – то в одну сторону, то в другую, меняя курс и переставляя паруса. Иногда случалось за сутки непрерывного движения продвинуться вперед на шесть или восемь миль, а как-то раз получилось больше ста. Всеми этими зигзагами руководил вахтенный офицер – он отдавал команды рулевому и матросам. А в паузы диктовал Митьке текст для судового журнала. И служилый, прилепив воском чернильницу к доске, чтобы не убегала при качке, писал, писал, писал… И не было ему дела до морских просторов и таинственных берегов, проплывающих мимо.

На палубе обычно было холодно, мокро и ветрено, поэтому капитан Беринг руководил походом преимущественно из каюты. Правда, в не очень плохую погоду он поднимался наверх и лично принимал рапорт сменяющегося вахтенного. При этом он забирал себе перебеленные начисто листы судового журнала за предыдущие сутки, и больше их никто не видел. Как только это случилось во второй раз, лейтенант и мичман не на шутку обеспокоились и устроили в лейтенантской каюте военный совет с участием Митьки. Последнему все время пришлось просидеть у двери на корточках – больше было негде.

Молодые командиры решили впредь дублировать судовой журнал, чего бы это ни стоило. Причем не держать это в тайне – пусть капитан знает, что существует копия главного судового документа, распоряжаться которой он не имеет права. Если он откажется эту копию заверять, то, в случае чего, за ее точность перед высшим начальством ответят трое присутствующих.

– Что скажешь, Митрий?

Было совершенно ясно, что «нижнего чина» Митьку зовут присоединиться к одной из двух противостоящих групп офицеров. Причины для отказа он не нашел, а потому сказал:

– Ох-хо-хо… Вы, ваш-бродь, кажись, все верно мыслите. Немцам веры нету – им бы до дому скорее! Случись с кораблем беда какая, враз назад повернут.

– Они и без беды повернут, как только повод усмотрят. Мы, дескать, невиноватые, то – воля Божья! – зло сказал Чаплин. – Вон, семнадцатого дня что было!

– Я думаю, он не со зла, – усмехнулся Чириков. – Ошибся просто…

– Ошибся он…

Мичман и лейтенант имели в виду инцидент, случившийся через несколько дней после отплытия. Шпанберг принял вахту у Чирикова, при этом его доклад пропустил мимо ушей или не понял, поскольку он был сделан по-русски. Сам Шпанберг потом сдавал вахту Чаплину и делать полный доклад младшему по чину не счел нужным. Однако мичман набрался смелости, принять вахту отказался и попросил показать записи. Из предъявленных каракулей однозначно следовало, что корабль находится на широте, которую прошли вчера, а по долготе – в глубине суши. Дело происходило в присутствии Беринга, и разразился скандал – капитан высказал капитан-лейтенанту много хорошего на двух языках, причем в присутствии подчиненных. А кончилось дело тем, чем и должно было кончиться, – Шпанберга просто освободили от вахт. Лейтенанту и мичману оставалось лишь гадать: этот датчанин дурак или наоборот?

– Забудь о нем, Петя, – посоветовал Чириков Чаплину, – не злись впустую: плетью обуха не перешибить! Лучше послушаем, что Митрий скажет.

– Чо говорить-та, ваше благородие… – вздохнул служилый. – Коли желаете, буду писать день и ночь. Мне вас подводить не с руки – знаете, поди. А ежели думой моей интересуетесь…

– Говори, говори!

– Ты ж молодой еще, ваш-бродь, да и Петр Авраамыч не старый! – воскликнул Митька. – Почто ж вы себе службу портите – поперек начальства идете? Ну, указ государев… Он вам больше, чем немцам, нужен? Они ж главные, вот пусть и исполняют! А ваше-то место с краю! Иль мыслите, что за службу честную пожалует вас государыня? Может, конечно, и пожалует, тока не вас, а их – немцев то есть. Вот, помню, у нас в остроге…

– Ну, ты, Алексей, нашел помощника, – перебил, поморщившись, Чаплин. – Филозоф натуральный!

* * *

Дни шли за днями – похожие и разные. Менялся ветер, менялся контур берега слева по курсу. Человек другой страны сказал бы, что погода всегда была плохая, а камчатский житель Митрий Малахов не мог надивиться на доброту Божью – ни те штормов свальных, ни дождей неизбывных. В общем, плыли, виляя туда-сюда, но от берега не удалялись. Бывало, и стояли день-два, когда ветер совсем стихал. Митька так насобачился, что в спокойные дни судовые записи, казалось, мог вести без участия начальников. Правда, таких дней было немного, а когда они выдавались, работы Митьке только прибавлялось – его придавали матросу Белому или квартирмейстеру для составления ведомостей расхода продуктов. Сколько чего имелось в наличии и сколько истрачено, зафиксировать было нетрудно, однако разложить расход по разным «категориям» личного состава было делом весьма мудреным.

Вахтовое расписание, конечно, сбилось, а потом как-то снова наладилось. Количество матросов и солдат, нужных для работы с парусами, зависело от ветра, от того, как часто приходится менять курс. Если шли спокойно, то почти всех матросов отправляли на отдых, а при авралах на палубу свистали всех. Официально на вахтах сменялись Чириков и Чаплин – через одну. Митька, хоть и был человеком сухопутным, быстро понял, что мичман и лейтенант, воспитанники столичной Морской академии, не далеко бы уплыли, если б не служилый человек Кондратий Мошков.

Старый мореход, а было ему лет сорок, человеком оказался странным. Он не обзавелся на судне ни врагами, ни друзьями-приятелями. Он не лебезил перед начальством, никогда ничего не просил и приказов не исполнял. Не исполнял приказов он потому, что ему их никто не отдавал – он сам всегда оказывался в нужное время в нужном месте. Казалось, все, что происходит с судном, его волнует очень слабо – он озабочен только своей коротенькой толстой трубкой-носогрейкой, с которой не расставался. Лейтенант и мичман вели судно в незнаемых водах, где течения, ветры, мели и скалы совсем не те, что на Балтике. Они казались городскими детьми, попавшими в джунгли. А Кондратий, похоже, был дома.

Митька пытался разговориться с Мошковым «по душам», но ничего у него не вышло, даже в обмен на половину пайковой чарки водки. Кондратий был замкнут от людей, зато открыт Божьему миру: он феноменально умел чувствовать обстановку. Ветер, волна, изменение глубины по лоту, может быть, запахи или просто интуиция позволяли ему ориентироваться даже при полном отсутствии видимости. Чириков с Чаплиным проделали несколько рискованных опытов и убедились, что Кондратий не ошибается. С тех пор его советы они не обсуждали, а просто им следовали. Правда, в минуты сомнений Мошков иногда мог честно сказать: как лучше, не ведаю, положитесь на волю Божью!

* * *

Пятого августа лил непрерывный дождь. В шестом часу вечера он прекратился, и в пяти милях показался берег – высокая земля прямо по курсу. Курс сменили и пошли вдоль берега, обходя губу. В эти сутки прошли двадцать шесть миль.

На следующий день при спуске кливера порывом ветра у топселя порвало фал. В полночь, как записал Митька, «ветер велик был, и лежали под одним гротом».Дело было в семнадцати милях от берега, простиравшегося на юго-юго-восток. С двух часов ночи ветер начал крепчать, скорость хода увеличилась до шести с половиной узлов узла, а в пять часов утра достигла почти восьми узлов. В этот момент держали курс на восток-тень-юг.

Накануне по команде было доложено, что воды осталось в обрез – всего одна бочка. Идти в неведомую даль с таким запасом было рискованно – здесь места для стоянки не слишком удобные, а дальше могут быть еще хуже. Капитан Беринг приказал пополнить запас при первой возможности и тем окончил свое участие в разрешении проблемы. Чем он занимался все время плавания, было совершенно неясно. Митька пару раз по делам заходил к нему в каюту, но на столе заметил только засаленный том латинской Библии и рисованный портрет какой-то бабы – жены, наверное. Капитан-лейтенант Шпанберг приказ конкретизировал – в том смысле, что повторил его, адресуясь конкретно к лейтенанту Чирикову, после чего тоже вышел из игры. Митька к нему в каюту не заходил – делал вид, что робеет, а на самом деле брезговал. Ему хватало рассказов шпанберговского денщика Ивана…