Текст книги "Потерянный взвод"

Автор книги: Сергей Дышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Солдаты повалились с брони, кто-то отливал тут же у колес, кто-то отправился за водой. Торопливо проплыл мимо нас афганский комбат, о чем-то стал говорить с начальником поста у дороги; потом появился Гулям, начал кричать, размахивать руками. Все это было скучным, и я отвернулся. И тут я увидел наших красавиц. Честное слово, они были прекрасными в новеньких, правда, слегка запыленный маскхалатах и панамах, выгнутых на ковбойский манер. А Танька еще закатала рукава и штанины и была похожа на удалую туристочку. Шли они, и ими любовался весь наш караван. Те, кто еще мочился, тут же убегали за колонну, даже афганцы беззастенчиво поедали глазами наших дам. Один из них открыл рот, да так и стоял.

– Мальчики, привет! – первой крикнула Танька. Она подошла ближе и расхохоталась: – Ой-е-ей, какие вы чумазые! Вы что, ползали?

– Ага, – мрачно отозвался я. – Ужинали при свечах, потом подул ветер, и в темноте мы никак не могли найти друг друга.

– Вы всю ночь разминировали дорогу? – быстро спросила Вика и сердито посмотрела на подругу.

– Вы уж простите нас за нетоварный вид. Пришлось потрудиться в ночную смену, – мрачно сказал Горелый.

– И много мин было? – испуганно спросила Вика.

Невдалеке прозвучал отчетливый мат.

– Хорош матюкаться! – Танька гневно обернулась.

– Калита, в чем дело? – Горелый тоже повернулся. Солдат держал за ухо мальчишку.

– Вот паскудыш, игрушку хотел нам приладить… – Так и не выпуская коричневое ухо паренька, Калита приблизился к нам. – Видели штучку?

Он протянул Горелому серый комок, похожий на засохшую глину. Девчонки недоуменно переглянулись. Егор повернул странный предмет другой стороной.

– Вот видите: здесь гладенько и магнитик есть. Прицепил на бензобак – и через некоторое время наблюдаешь фейерверк.

– Не успел прицепить? – спросил я.

– Не успел… Я смотрю, чего это он все вертится? Ну, дал ему полбуханки, сахару сунул. А он положил в сумку и не уходит.

Пацан громко ревел.

– Вот. А если б прицепил? Она же на неизвлекаемость установлена.

– Можно снять, трудно, но можно, – заметил Горелый. Он приложил ухо к мине и прислушался: – Тикает зараза. Калита, захвати накладной заряд, отойди подальше и подорви.

Гулям вырос будто из-под земли. Он всегда появлялся неожиданно:

– Что это?

– Мина… Бачонок хотел нас отоварить.

Гулям среагировал быстро: схватил пацана за грудки и наотмашь ударил по лицу. Из носа у мальчишки тут же потекла кровь.

– Ты чего, Гулям? – Я потянул его за рукав.

– Это душман. Маленький душман, – резко выкрикнул Гулям.

Он снова ударил мальчонку кулаком, и тот рухнул на землю.

– Прекрати, Гулям, – вмешался Горелый.

Девчонки стояли чуть поодаль. Татьяна скривилась, а Вика моргала и, кажется, готова была расплакаться.

– Он же еще ребенок!

– Он душман, – тихо и твердо сказал Гулям.

– Его послали взрослые, – с нажимом произнес Горелый. В голосе его проступил металл.

Гулям не ответил, а в руках у него появился пистолет. Вика завизжала, но в следующее мгновение Горелый быстрым движением выхватил у Гуляма оружие. Потом рывком схватил мальчишку за шиворот, поставил на ноги и звучно залепил ладонью под зад.

– Беги, заморыш!

Пацан оглянулся по сторонам, шмыгнул носом и припустил наутек.

– Ты добрый, – глухо и с досадой произнес Гулям. – На войне нельзя быть добрым.

Но Горелый уже не слышал – шагал к бэмээрке. Вслед поплелся и я. Перед Викой я чувствовал какую-то неловкость.

Самокопания саперу ни к чему. У него копания другого рода. Он должен быть без нервов. Горелый – без нервов. Я не Достоевский, чтобы пояснять все изгибы своих чувств, да и не собираюсь выкладывать всем на обозрение свои неоформленные мысли и ощущения, как хирург вываливает на блюдо кишечник, чтобы вырезать метр-другой худых кишок. Но я уверен в одном: на войне нельзя стрелять без разбору. Кто стреляет не думая, безжалостно, автоматически, слепо, чувствуя лишь возбуждающую отдачу автомата, по кусочку расстреливает самого себя. Можно скрутить свои нервы в тугой комок, но нельзя скручивать свою душу, выжимая из нее еще теплые струйки своей совести.

Я повернулся и пошел. У меня чувствительная спина. Она здесь стала чувствительной, видит и понимает взгляды. На меня сейчас смотрят двое: Вика и Татьяна, а Гулям взбешен, отвернулся в сторону.

Из связной машины высовывается Овчаров – видно, у земляка сидит.

– Товарищ старший лейтенант! Во, чудеса, тут девчонок поймали наших… тут, по радиостанции. Я лезу внутрь, беру шлемофон. Сквозь треск доносится далекий девичий голосок: «Сорок седьмой, заказ улица Суворова, семнадцать».

– Девушка, девушка, – говорю я торопливо, – вы откуда?

– Диспетчерская такси.

– Девушка, мы из Афгана. Как вы там, родные?

– Хлопцы, не шуткуйте, бо позвонимо в ваше училище.

– Какое училище? – с досадой кричу в эфир. – Мы в Афгане, честно. – Машу Овчарову: – Давай, пальни очередь из автомата.

Боец нерешительно берет оружие, я тороплю. Он добросовестно «мочит» вверх.

– Слышите? – торжествую я.

Где-то за бензоколонкой бухает взрыв. Я вздрагиваю и не сразу понимаю, что это Калита разделался с магнитной миной.

– Слышите?

– Бедненькие вы мои, как вам там, тяжело? – уже совсем другим голосом причитает далекая девушка. – Мы-то с Киева.

– Ага! Девушка, скажите, как звать вас? – Еле разбираю, что Оксана. И – связь обрывается. Горелый уже «отдирает» от рации Овчарова. Я сокрушенно крякаю, вылезаю, долго и путано объясняю Горелому ситуацию.

– Ладно, пока живи, – бурчит он.

Оказалось, что звуки взрыва и выстрелов произвели поразительный эффект. Афганцы дружно залегли, послышались истошные крики, торопливо заклацали затворы. Овчаров потом рассказал, как на фоне огромного облака пыли предстала перед миром плотная фигура сержанта Калиты с кривой ухмылкой на лике…

Я сижу на броне и курю цивильную сигарету, то есть с фильтром. Думаю об Оксане. Неплохо бы встретиться в отпуске.

– Олег! Лысов!

Я оборачиваюсь и чуть не получаю банкой по голове.

– Лови, это рис с мясом. Твой любимый…

Я скривился и выругался. Ведь знает, собака, что не переношу рисовую кашу.

– Что, ничего другого нет?

– Долго искать, – ухмыляется Горелый. – А у тебя, между прочим, на процедуру питания осталось десять минут.

Горелый энергично выгребает ложкой из банки. Я достаю нож, ополаскиваю его водой из фляги: солдаты успели принести воды. Тремя привычными движениями вырезаю полукруг, отгибаю крышку. Сосисочный фарш! Я с благодарностью кошусь на Горелого. Он подмигивает и, как всегда, хмыкает: в нашем НЗ все есть. Сосисочный фарш я могу жевать хоть целые сутки. И не надоест. И пусть меня просвещают, из чего он приготовляется. А я вот люблю, и все. Горелому все равно, что поглощать. Калите тоже.

Появляется озабоченный комбат. Лицо его красноречиво говорит: случилась какая-то гадость. Фарш застревает в горле.

– Горелый, хорош завтракать. Расселись…

– Саперы, хорош завтракать! – с набитым ртом кричит Егор. Он встает и вытягивается, а банку держит, как фуражку при команде «головные уборы – снять!».

– Хорош, говорю! – взрывается комбат. – Кишлак штурмуют. С ЦБУ сообщили, что духов человек сто, минометами шпарят. Давай, живо по местам.

Он круто разворачивается и торопливо шагает к своей машине, по пути кричит на рассевшихся афганцев-водителей. Я вижу Вику, она растерянно оглядывается, что-то говорит комбату, пожимает плечиками.

– Как – ушла?! – слышу его свирепый голос. Вика продолжает что-то тихо объяснять, разводит руками.

– Горелый, ты слышишь?

– Что?

– Иди сюда! – Горелый спрыгивает и идет к комбату. Я тороплюсь за ним.

– Татьяна пошла по дуканам. Вместе с Гулямом.

Лицо Горелого каменеет.

– Ну, что молчишь? – комбат судорожно оглядывается. – Идиотизм! А нам надо выезжать! Немедленно!

– Поезжайте! Давай два бэтээра, я мигом обернусь. Догоню…

Комбат молчит, темнеет лицом, желваки ходят на скулах.

– Давай, только смотри. Смотри, понял? Я буду с тобой на связи. Частота тридцать девять – семьсот.

Горелый машет рукой, бежит к бронетранспортеру.

– Калита, бери автомат и быстро за мной!

Он лезет на броню, сержант за ним, машина тут же круто разворачивается.

– Лысов, давай вперед. Вперед! – машет рукой комбат.

– Едешь первым!

За моей спиной безжалостно и требовательно гудит, клаксонит колонна.

Весть об окруженном кишлаке облетела всех. Мы уезжали, и мы рисковали своими людьми, чтобы выручить других – афганцев. У войны всегда своя арифметика.

Я спускаюсь внутрь бронетранспортера за каской и застываю от неожиданности: на меня глядят заплаканные глаза Вики.

– Ты как здесь очутилась?

Она пытается что-то сказать, но лишь мотает головой и закрывает лицо руками. Только этого мне сейчас не хватало!

– Ну, погоди, что случилось? – Я осторожно беру ее за руку, и она кажется мне неправдоподобно маленькой и хрупкой. Меня разбирает досада и злость. Женская истерика в боевой машине! – Ты хоть понимаешь, что мы в первой машине, здесь опасно? – Я осекаюсь на полуслове. Уж лучше не пугать. Высажу на первой же остановке – и дело с концом. – Ну, а ты чего молчишь? Почему я узнаю о посторонних только сейчас? – набрасываюсь на ухмыляющегося Овчарова.

Вика что-то бормочет сквозь плач, но из-за рева двигателей я ничего не могу понять.

– Что ты говоришь? – кричу ей.

– Я виновата, я сама виновата, что не удержала ее, – тоже кричит она с отчаянием. – И пусть мне будет хуже. Я не имею права отсиживаться где-то позади.

– Чего-чего? – не сразу доходит до меня. – Здесь не штрафная рота, – бурчу я и лезу наверх. – Сядь прямо под открытым люком. Ясно?

Она кивает головой, сняв панаму. Сверху мне виден короткий хвостик ее волос, стянутый на затылке резиночкой. У меня сжимается сердце. Находит не вовремя сентиментальщина, вот-вот слеза прошибет…

А Горелый сейчас, наверное, кружил где-то по узким улочкам, искал злополучные дуканы, куда понесла нелегкая беспутную Таньку. Авантюры одних почему-то выходят боком для других. Это я усвоил твердо. Однажды один начальник решил повторить знаменитый суворовский маневр и послал роту через заснеженный перевал, чтобы выйти на пути отхода банды. Там, в горах, двое скончались от переохлаждения. Пришлось спускаться обратно. Такие дела. И, к слову, лихой тот начальник в отличие от славного полководца сам не штурмовал ледяные пики, а руководил безвылазно с КП.

– Эй, штрафная рота! – Я склоняюсь в люк, достаю карамельку в цветной бумажке, которая завалялась в кармане. – Держи.

Она поднимает красивые заплаканные глаза и гордо отказывается.

Это последнее, что я успеваю запомнить, – промелькнула еще мысль, что не умею обращаться с женщинами… А потом над головой свист, я отчетливо слышу это и так и замираю в неразогнутом состоянии. В следующее мгновение меня обдает жаром, будто вспыхнул воздух, что-то грубо сечет по каске, я чувствую короткий толчок и валюсь вниз. – Пулеметчик! – Я еще не понимаю, что чуть не лишился головы, что судьба очень точно рассчитала полет гранаты, которая лишь задела меня хвостовым оперением. – Пулеметчик… твою мать!

Но он уже давит на гашетку, шлет очереди в белый свет как в копеечку. От густого пулеметного грохота я подпрыгиваю на броне, как карась на сковородке. Я ничего не понимаю, но уже руковожу боем.

– Обороты, механик, обороты! – ору я, позабыв враз и фамилию водителя, и тангенту внутренней связи.

А тот как-то странно петляет, лавирует, притормаживает, наверное, пытается обмануть гранатометчиков.

– Жми, зараза, быстрей!

Нас обгоняет один, потом второй бронетранспортер, я высовываюсь наружу с автоматом в руках, рву затвор, позабыв про предохранитель, и, обдирая ногти, еле сдвигаю его вниз.

Проклятая «зеленка»! Чудовищное место, откуда в упор, безнаказанно летят пули и гранаты. Я «поливаю» ее, не особо надеясь на «всходы», просто так, для самого себя: когда ты что-то делаешь, когда борешься, то чувствуешь себя уверенней. Магазин пустеет быстро, а хочется, чтобы он был бесконечным, как струя из шланга, чтобы залить, загасить эти стреляющие кусты.

Позади гремит, подскакивает на ухабах грузовик, водитель с перекошенным лицом тоже подпрыгивает, мечется в кабине, наверное, молит Аллаха, чтобы помог выбраться отсюда живым.

Недавнее сонное урчание колонны сменилось яростным огнем, перепалками очередей, которые слились и раздробились в горном эхе. Где-то в центре колонны ухнула пушка, я не успел заметить разрыва снаряда. Любой ценой проскочить! Это только в кино любят ввязываться в бой на марше… Колеса отматывают дорогу, я, распластавшись на броне, перезаряжаю автомат. Пулемет почему-то замолкает, и я подсознательно доволен, потому что совсем оглох от его грохота.

Афганец, который мчится позади, кажется, пришел в себя, и его грузовик уже не швыряет из стороны в сторону. В следующее мгновение две огненные стрелы почти одновременно, залпом, вылетают из кустов. Они не летят – плывут в воздухе. Эти считаные мгновения кажутся неизмеримо долгими, и весь ужас состоит в том, что машина сама летит навстречу гранатам. Я весь сжимаюсь, влипаю в броню, успевая только заметить, как юркое огненное тело ударяет в борт грузовика. Вспышка, и машина врезается в скалу.

Я кричу «стой», спрыгиваю на землю и бегу к грузовику. Машина горит, голубое, прозрачное пламя перекидывается на зерно. Дверца кабины не поддается, я рву ее, пока она не распахивается настежь: прямо на меня сваливается тело водителя. Я понимаю, что он мертв, и тащу его в сторону. Две или три машины обгоняют нас на полном ходу, я вспоминаю о Вике, которую опрометчиво бросил под огнем, но тут громыхает взрыв, лопаются бензобаки, меня обдает огнем, я чувствую, что опалило брови и ресницы. В черных клубах дыма прорисовывается мой бэтээр. Машины по-прежнему с воем пролетают мимо нас, никто не останавливается.

Изувеченные глаза афганца смотрят в небо. Кровь на его землистом лице кажется слишком красной. Я не знаю, что мне делать с трупом, и пытаюсь тащить его к бэтээру.

– Оставьте его, товарищ старший лейтенант!

Овчаров судорожно машет рукой. Лицо его выражает ужас.

В окошке мчащейся машины я вижу Гуляма, он что-то кричит на ходу и машет рукой.

– Олег! Олег!

Я оборачиваюсь и вижу Вику.

– Что с ним? – Она бросается к афганцу, на ходу расстегивая санитарную сумку.

– Оставь его. И давай в машину, – бормочу я. Меня слегка покачивает.

Она испуганно смотрит на меня, видно, я здорово опалил себе лицо.

– Лысов, что случилось? – рядом тормозит бэтээр комбата.

– Афганца убили. И вот хлеб горит, – вяло машу я рукой.

– Тебя что – контузило?

– Да… то есть нет! – говорю.

– Быстро по местам!

Вдруг снова включается пулеметчик и покрывает крупнокалиберным басом последние слова Сычева. Комбат трясет кулаками, пулемет смолкает, и его машина объезжает мой бэтээр. Я лезу на броню, потом, вспомнив про Вику, спрыгиваю, подталкиваю ее и вслед за ней спускаюсь в люк.

– Ты чего так поздно стрелял? – ору я на пулеметчика.

– Патроны перекосило…

Грязное лицо его блестит, будто вымазанное солидолом. Мы проезжаем метров сто и снова видим горящую машину.

– Проезжай, проезжай быстро! – орет сержант в шлемофоне. Он прячется за броней танка. – Боеприпасы!

При этом слове я ныряю в люк – и вовремя. Щелкают, будто пистоны, разрывающиеся патроны, а потом что-то рвется гулко, тугим массивным звуком. Я выглядываю. Горящей машины как не бывало. Только обломки валяются на дороге. Сержант поспешно карабкается на танк…

…Горелый не вернулся.

Мы выскочили из развала холмов «во чисто поле» и только тогда отдышались. Я вновь был в голове колонны. Когда получили по радио команду «стой», я неохотно остановился и пошел к комбату. Потом вспомнил о Горелом и припустил бегом.

Сычев был мрачнее обычного, рядом с ним стояли безмолвный афганский комбат, Гулям, начштаба Кизилов и двое ротных.

Гулям оправдывался, разводил руками и говорил по-русски хуже обычного.

– Я сказал: пойду ХАД и царандой. Потом пойдем вместе. Я пришел – она не видел. Я думал, Таня пошла один…

– Все ясно с тобой. Бросил девчонку.

Гулям снова развел руками.

Комбат уперся взглядом в Гуляма, потом посмотрел на начштаба, который молча посасывал сигарету, глянул на хмурые лица ротных.

– Я вышел на ЦБУ, – сказал Сычев, – в Карами совсем туго. Патроны на исходе, много убитых. Я запросил «вертушки». Обещали помочь… Как же ты, придурок, бабу оставил? – снова накинулся он на Гуляма.

– Командор, я не знал. Таня пошел один… – Он отступил на шаг и растерянно оглянулся.

Афганец-комбат что-то выпалил резкое и гортанное, Гулям насупился и смолк. Теперь будет молчать весь день.

– Ладно, – комбат отвернулся, окинул взглядом застывшую колонну, потом снова повернулся к нам. Кажется, у него созрело решение.

– Что там с радиостанцией у него? Почему на связь не выходит?

– Нормально работала. – Начштаба пожал плечами, поплевал на сигарету и бросил ее в пыль.

– Ладно, придется оставлять взвод. Здесь! – Он притопнул для убедительности. – Место открытое – и хорошо. Будут ждать Горелого. Больше людей оставить не могу. Там посмотрим. И все, пора, а то приедем на одни угольки.

– А если попал в засаду, – не выдержал я, – отстреливается?

Комбат перебил.

– А если не попал, а если убит, а если едет уже к нам? Здесь я командую, ясно, старший лейтенант? – И, круто развернувшись, бросил уже всем: – Давай, по местам! Здесь остается первый взвод Красильникова. Все.

Я не обиделся на комбата. Глупо надуваться и пыжиться в такой ситуации. Мы опять оставляли своих товарищей, оставляли одних среди чужого и враждебного мира, который сомкнется клещами, лишь мы отъедем на расстояние. Я не понимал, зачем он оставил взвод. Может быть, для того, чтобы оправдаться? А может, чтобы в случае необходимости быстро, с полпути, отправить взвод на выручку Горелому? Кто знает, может, через час окажется, что ему нужна помощь? Комбат импульсивен и непонятен. Я чувствовал, что-то должно случиться. Очень скоро.

Несколько раз вместе с саперами я выходил на дорогу и проверял, нет ли мин. Но, как ни странно, интуиция ничего не подсказывала мне. Даже Шельма, измученная зноем, не учуяла следов взрывчатки и недоуменно смотрела на нас.

Сначала мы добрались до реки, потом уже вдоль нее шли до самого кишлака. Он встретил нас гнетущей тишиной. Длинные тени от башенок, массивный серый дувал по периметру – все это открывалось перед нами, как только мы обогнули гору. Кишлак молчал. Мы были в полной готовности к бою. Грузовики отстали и вместе с ними несколько боевых машин, бэтээры неторопливо окружили кишлак кольцом – мышь не проскочит.

Вдруг на дувале, на крышах домов, появились люди. Это случилось неожиданно, будто возникло в нашем воображении. Какое-то мгновение еще стояла тишина, и тут ее прорвало, раздались радостные крики. Люди махали руками, потрясали оружием, а потом и с нашей стороны стали нарастать торжествующие возгласы. В могучем крепостном дувале распахнулись ворота, одна створка, разбитая до основания, рухнула с грохотом и треском. А за воротами, в проеме, стена мешков с песком, и на ней веселились, ликовали, плясали кишлачные пацаны; они быстро и споро сбрасывали вниз, растаскивали в стороны тяжеленные мешки, расчищали нам проезд. Еще не успели разобрать завал, как с баррикады спрыгнул бородатый мужчина в защитном френче, перепоясанный пулеметными лентами. Я узнал его, это был Ахмад, командор, о котором даже в нашем видавшем виды батальоне ходили легенды. Навстречу ему верхом на бронетранспортере пылил комбат; похож он был сейчас на командующего, принимающего парад. Комбат спрыгнул с брони, оступился, еле удержался на ногах и, уже отбросив всякую степенность, кинулся к Ахмаду. Они горячо и искренне обнялись. И главное было не в том, что прорвалась, прошла сквозь засады колонна и привезла хлеб, оружие, боеприпасы. Дело было в ином: мы одержали маленькую победу, и небольшой кишлак, в котором каждый житель – солдат, теперь снова мог продолжать свою борьбу.

К Ахмаду уже спешили афганский комбат Карим, офицеры. Я тоже заторопился. Я знал: именно в эту минуту пишется история, а вернее, переворачивается ее очередная небольшая страничка. Может, я ошибался… Но те, кто не пережил военную дорогу, не оценит радость ее конца.

Из-за горы выползла урчащая цепь машин. Ахмад бросил зоркий взгляд в ту сторону, издал дикий торжествующий крик, вмиг сорвал с плеча автомат и выпалил в небо очередь.

– Он сказал, это есть последние патроны, – словоохотливо перевел мне Гулям.

Я кивнул головой, но не ответил. Хороший парень Гулям, а вот из-за его глупости будто в воду канули сначала Татьяна, а потом Горелый вместе с двумя экипажами. Мною снова овладело тягостное предчувствие. Два бэтээра! Да что они смогут! Из-за любого дувала ничего не стоит залепить им гранату в борт. Я нервно поежился, вспомнив звук, с которым вгрызается в броню выпущенная из базуки граната: шипение и хлопок – как пробка шампанского.

Душманы ушли за три часа до нашего прихода. Они уклонились от боя. Им оставалось совсем чуть-чуть, чтобы ворваться в кишлак и устроить резню. Вблизи я рассмотрел выщербленные, пробитые пулями стены, казалось, они еще хранили в себе раскаленную энергию пуль. В крепости, под дувалом, лежали прикрытые простынями тела ее защитников. Свежие потери. Их захоронят до захода солнца. В другом месте аккуратным рядком выложены трупы врагов – из тех, кто прорвался в крепость с помощью приставных лестниц. Как с ними распорядятся, я не знал.

Уцелевший народ высыпал на площадь. Кольцом уже выстроились грузовики, афганцы споро выгружали мешки с зерном, боеприпасы, медикаменты – все, что мы привезли. На изможденных лицах голодным блеском сверкали глаза, всех обуяла лихорадочна радость. Над толпой плыл нетерпеливый, возбуждающий гул. И уже тарахтела вовсю по-пуштунски «автогромыхалка» – БАПО – «боевой агитпропотряд». Тут я вспомнил про листовки, которые вручил мне перед отъездом замначальника политотдела, вернулся к машине, взял их с собой. На каждой было изображено одно и то же: афганский сарбоз с автоматом широким жестом показывал на поля с тракторами, контуры завода, линии электропередачи. Одним словом, социализм. Конечно, им ни к чему была вся эта агитация: главным было для них хлеб и оружие. Но листовки брали, вежливо рассматривали, аккуратно складывали и прятали в карманах.

Я смотрел на толпящихся, переминающихся с ноги на ногу людей. Большинство их было вооружено. Это были голодные, почти отчаявшиеся оборванцы, для которых понятия жизни и смерти переплелись так тесно, что и то, и другой воспринималось как печальная необходимость. Их спокойная жертвенность была так же естественна, как и яростное нежелание склониться перед врагом.

В сгустившихся сумерках лица казались еще темнее; я видел, как афганцы своими худосочными руками выхватывали мешки и осторожно несли к центру площади. Любопытными зверьками тут и там сновали мальчишки, стреляли у солдат сигареты, лихо сплевывали, шныряли глазами, а кое-кто из них уже потихоньку воровал просыпавшееся зерно.

Толпа гудела, увеличивалась в размерах; поодаль черными тенями безмолвно стояли женщины, многие из них держали на руках младенцев. Наконец приступили к раздаче зерна. Ахмад распоряжался. Люди волновались, гул нарастал, в скопище тел будто накапливалась голодная взрывчатая энергия. Хорошо, что я успел раздать листовки, а то торчал бы с ними как дурак. Те, кто стоял первыми, получили свои мешки и пробирались сквозь толпу. Раздача зерна шла быстро. Сарбозы подкатывали очередной грузовик, ловко сваливали мешки на землю. Многие мешки были пробиты; из дыр, как кровь из ран, струилось зерно. Меня неприятно поразило, как небрежно швыряли сарбозы хлеб. Один мешок лопнул, и зерно рассыпалось в пыли. Высокий, как минарет, старик закричал что-то гортанное и злое, потряс кулаками, опустился на колени, стал собирать зерно в подол рубахи.

Старик между тем собрал зерно пополам с пылью и теперь не знал, как с ним поступить. Ахмад, по-прежнему с автоматом в руке, перепоясанный лентами, стоял на борту грузовика и воплощал революционную справедливость. Он давно заметил, как мучается старик, наконец царственно указал вниз, и тот послушно ссыпал зерно в кучку у колеса автомобиля. Потом старик подхватил своих два мешка, взгромоздил на ишака, нелепо торчащего среди людских голов, и стал толкать животное. Но ишак упрямо стоял на месте. Старик толкал его, потом начал колотить по голове, впалым бокам; ишак дико взревел, вконец ошалел и уже не понимал, что от него хотят. Шум, гвалт достигли последней черты. Энергия вырвалась наружу, началась давка. Кто-то рухнул на землю, и толпа сомкнулась над ним; сарбозы испуганно полезли на грузовики, сплошной дикий крик затопил кишлак. Я невольно вцепился в крышку люка, хотя толпа вряд ли смогла бы перевернуть бронетранспортер.

Вдруг в сумерках ярко полыхнула очередь. Ахмад стоял, широко расставив ноги, одной рукой, словно пистолет, держал автомат стволом в небо. Он выкрикнул несколько слов, и в наступившей тишине послышалось что-то вроде одновременного выдоха.

«Нашли время раздавать зерно, – подумал я, – дождались бы утра… Хотя вряд ли бы дождались».

Машины подходили одна за другой. Сгружали хлеб. Это зрелище в конце концов утомило, я крикнул водителю, который уже задремал, чтобы он выезжал из крепости.

Из люка комбатовской машины пробивался свет. Значит, он был там. Я быстро влез на броню и по праву старшего сапера в колонне смело спустился внутрь.

– Что нового?

Вместо ответа комбат показал мне кулак. Он сидел в шлемофоне, глаза прищуренные, будто пытался что-то разглядеть особенное на панели радиостанции.

– «Ноль двадцать первых» нет? Потерь нет? – вдруг крикнул он. – Я не понял, Град-3! Я не понял… Ах-х…

Он подскочил на месте, сжал в кулак руку, будто собирался сокрушать радиостанцию.

– Град-3, не ввязывайся, уходи, пили со всех ног! Как слышал? Град, как понял?..

Комбат сгорбился и застыл, сидел неподвижно минуту или две. Я боялся вздохнуть. Наконец он поднял глаза, увидел меня.

– Что? – одними глазами спросил я.

– Ух, черт… – Он стукнул кулаком по колену. – На духов нарвались…

– Кто?

– Красильников…

Он сорвал с головы шлемофон, протянул его Кизилову.

– Давай, сиди на связи. Я тут, рядом буду.

Он полез наружу, попутно крепко задел мою голову ботинком, но даже не заметил этого. Я вытер щеку и остался в машине. Горела только лампочка радиостанции. Кизилов глянул на меня, чиркнул спичкой, закурил.

– Комбат локти кусает, – задумчиво проронил он. – Не надо было этот взвод оставлять. Одно за другим…

– И все из-за этой дуры.

– Этот тоже хорош. Идиот… Оставил одну.

– Баба на корабле – к несчастью.

– Зря я его не отговорил. – Кизилов вздохнул.

– А Горелого – одного оставлять? Конечно, лучше было бы еще взвод в городе оставить.

– Лучше, хуже… Хорошо рассуждать задним умом, – раздраженно перебил Кизилов.

Воображение рисовало мне картины одну ужаснее другой. Убитый или, того хуже, плененный Горелый, растерзанная Танька, расстрелянный и уничтоженный взвод во главе с Красильниковым. Черные мысли преследовали, будто наяву я видел догорающие в ночи бронетранспортеры, трупы наших ребят, и над ними – копошащиеся хищные птицы, моджахеды. Хуже нет состояния. Погибли, все погибли…

До самого рассвета я ходил кругами возле штабной машины, смолил сигареты «Прима», слушал, как орал где-то под крышей уцелевший афганский петух.

Ни Горелый, ни Красильников на связь не выходили.

Нервы мои были на пределе. В таком состоянии человек не может ни спать, ни есть, ожиданием заполнена каждая клетка. Я рассеянно наблюдал, как блекло черное небо и на востоке постепенно расползалось багровое пятно. Что предвещал новый день?

– Лысов, – услышал я за спиной голос комбата. – Собирайся, поедешь на трассу. Пулей проскочишь. Пока этот десант появится… А потом – в город и там будешь ждать колонну. Ясно? С тобой три, нет, четыре машины.

Я кивнул и тут же побежал к бронетранспортерам. Я был готов на что угодно, лишь бы не изнемогать, не сгорать медленно от тягостного и мучительного ожидания.

Машины стояли наготове, видно, комбат давно принял решение, но колебался до последней минуты. «Проскочишь пулей», – повторял про себя его слова. Пыльные тяжелые бэтээры ждали меня. Они, конечно, мало походили на пули, и все же в грозной скупости их линий таилась стремительная сила и надежность.

«Проскочим», – сказал я себе и полез на первую машину. Опасное неведомое дело полностью завладело мной, я даже не задумывался об опасности очередного шага комбата. Я подумал: «Мы – мобильное, маневренное, хорошо вооруженное подразделение и, значит, должны по-современному вести боевые действия». Примерно так и подумал строчками из боевого устава.

…Это была гонка, ралли, это была безумная езда, и оправданием ей мог быть лишь наш расчет на внезапность. Если нас ждут духи, то мы должны проскочить мимо них с такой скоростью, чтобы они только рты разинули.

У меня сжалось сердце, автомат грелся под рукой, взведенный и готовый к бою.

Бойцы распластались на броне.

Без происшествий мы достигли той точки, где вчера оставили взвод. Здесь было мертвенно и тихо. Я спрыгнул с брони и пошел по шоссе. Несколько раз я натыкался на автоматные и пулеметные гильзы. Один из бойцов нашел панаму. На внутренней стороне инициалы: «В. Н. М.». И больше никаких следов.

Я вышел на связь с комбатом, доложил обстановку. Голос Сычева из радиостанции прозудел:

– Срочно возвращайся!

– В город?

– Нет, к нам. Все ясно? Конец связи.

Я мысленно выругал дурацкую лаконичность комбата. Что случилось в кишлаке? Почему он отменил свой предыдущий приказ отправиться в город? Я ничего не понимал. Меня подмывало снова выйти на комбата, узнать, нет ли вестей от Горелого и Красильникова, но я понимал, что за лишнюю болтовню в эфире можно получить по шее.

Мы возвращались. От нескончаемой дороги, длительного напряжения я стал терять чувство реальности. Ощущение постоянной опасности притупилось, я равнодушно смотрел на шоссейку, изредка поглядывал по сторонам.

Даже когда в небе появились две пары вертолетов, я не испытал к ним никакого интереса. Они шли на большой высоте, и шум наших моторов заглушал их стрекот. «Вертушки» обогнали нас и скрылись за горами. Было не похоже, что они собирались высаживать десант.

На скоростях мы прошли серпантин, потом миновали черные скалы и Ущелье. Солнце слепило глаза, броня раскалилась.

Кишлак опять встретил нас тишиной. На полях мирно копошились люди, на берегу реки выстроились грузовики, бронетранспортеры, кто-то мыл машины, кто-то купался. Первым, кого я увидел, был Горелый. В толпе наших, собравшихся перед воротами, возвышалась его поджарая фигура. Егор сорвал панаму и издали приветственно замахал. Внутри у меня все запрыгало от радости. На ходу я соскочил с бэтээра, и Егор схватил меня в свои суровые объятия.