Текст книги "До встречи в раю"

Автор книги: Сергей Дышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Это доллары, доллары, – горячо объяснял благодетель.

Но безумцы не понимали его. Все, что они хотели, – это покушать, а потом всласть покурить. Тут во дворе появился Автандил Цуладзе. Увиденное потрясло его до самых оснований его грузинской души. Он протиснулся к директору, который продолжал распространять банкноты, выхватил поредевшую пачку, пожал ему руку и кинулся собирать деньги обратно. Кто отдавал молча, кто – плача, кому пришлось бить в зубы.

– Кажется, идиотов прибавилось, – бормотал он, выхватывая купюры из почерневших от грязи рук больных и пряча их в карманы халата. Когда пачка была восстановлена, Автандил громко расхохотался, хлопнул директора по плечу: – Хороший ты мужик! Оставайся с нами, койку найдем!

Благодетель глянул просветлевшим взором на Цуладзе, отрицательно покачал головой, тихо молвил: «Нет, у меня иное предназначение», – и ушел прочь. Больше его никогда не видели. Говорили, что кто-то встречал странного мужчину, который шагал в сторону севера и спрашивал ближайшую дорогу к монастырю.

* * *

…Старый поэт Сыромяткин надумал постучать в дверь каморки. Что-то с грохотом треснуло, посыпалась радужная штукатурка. Юра нехотя поднялся и, как был в естественном виде, пошел открывать, даже не подумав, стыдно это или некрасиво. Сыромяткин, увидев обнаженного юношу, заговорил чистейшей прозой:

– О, величественнейший и прекраснейший Аполлон! Не соблагоизволите ли вы и Дева Мария посетить в сегодняшнюю ночь волшебный бал? Бал будет символическим, он внесет ясность во все то многое, что каждый из нас, влекомый нашей бедственной и горемычной судьбой, пытается найти в безысходной жизни… И в этом предназначение мероприятия. Не пир сатанинский во время чумы, но прибежище последней радости для истомленных душ…

Юра и Маша облеклись в одежды и спустились во двор. Больные были уже там. Вынесли даже тех, кто не мог передвигаться. Стояла здесь и кровать, покрытая простыней. Открылись ворота и гуськом, один за другим, потянулись музыканты с трубами, кларнетами, флейтами и прочим духовым скарбом. К ним решительной походкой направился Автандил.

– Почему без фраков? – строго спросил он толстячка-дирижера.

Тот стал вполголоса оправдываться, разводя при этом руками… «Видимо, трудности», – подумал Юра и направился к музыкантам. А те уже грянули вальс «Амурские волны».

– А-а, господин санитар! – недобро усмехнулся Автандил. – Вы получили мое приглашение на бал?

Юра молча кивнул. Когда музыка закончилась, он подошел к дирижеру и спросил:

– Как ему удалось уговорить вас прийти сюда?

Тот потупился и ответил, покраснев:

– Он предложил нам хорошие деньги. И все мы с радостью согласились. Кому сейчас нужна музыка? Свадеб нет, а похорон так много и жизнь настолько скверная, что о музыкантах даже и не вспоминают… Мы из городского театра, господин санитар, и этот человек по имени Автандил, дай бог ему здоровья, вручил нам задаток в настоящих американских долларах и пообещал дать остальную часть после бала.

– Сыграйте что-нибудь веселое, – сказал Юра, глянув на подошедшую Машу. – Правильно я говорю?

– Правильно, – согласилась она и погладила толстячка по щеке, и тот даже замурлыкал от удовольствия – видно, давно его никто не ласкал. – Грустная музыка нужна тем, кто устал смеяться.

Тут притащили Малакину, сняли простыню, она открыла глаза, подслеповато огляделась. Ее заботливо усадили.

– Зажгите огни! – потребовала она.

И тотчас несколько человек с торопливостью слуг бросились поджигать сваленные в кучи доски, ветки – видно, те самые, которые предназначались для сжигания доктора Шрамма. Ночь озарилась. Началось веселье. Больные пустились в пляс. Мелькали, развевались серые и клетчатые халаты, с ног слетали калоши, больничные тапочки, а толстый Зюбер собирал их в одну кучу и смеялся. Люди как угорелые носились вокруг костра, прыгали через огонь, рискуя подпалить полы, несколько человек сбились в хоровод. В отблесках пламени мелькала, кружилась череда бессмысленных лиц. Старушки в платках, мужички в порванных майках двигались вприпрыжку, вздрагивая телами, как заведенные, – все это казалось смелой выдумкой сюрреалиста, решившего воплотить свои видения в живом спектакле. Но люди не знали, что всего лишь выполняют заданные им роли, они по-детски радовались и считали, что у них достаточно поводов повеселиться. Музыканты, купленные на американские доллары, усердно раздували щеки, музыка выливалась из золотых труб, отблеск пожарища сверкал на них, точно раскаленных. А режиссер стоял в стороне и ухмылялся. Автандилу Цуладзе доставляло удовольствие наблюдать. Наконец, он сделал повелительный знак оркестру, и музыка смолкла, танцующие замерли, кроме трех-четырех, которые все еще жили в мире танца.

– А теперь следующая часть программы – «море разливанное, алкогольное»! Гуляй, братва!

Он сделал широкий жест в сторону заготовленных ящиков с водкой и шампанским, народ хлынул, возникла давка, все одновременно закричали, заверещали. Юра бросился к безумцам, пытаясь остановить их, но было поздно. Ящики вмиг опустели, хлопали пробки шампанского, водку, вино пили прямо из бутылок, взахлеб. Юрка пытался отбирать бутылки, но тут же убедился, что здесь его власть бессильна.

Через полчаса все было кончено. Повсюду валялись ослабевшие организмы, оглушенные мощными алкогольными залпами. Пошатываясь, переступали уцелевшие, поднимали с травы бутылки, тщательно проверяли содержимое. Автандил рассчитывался с дирижером, тот кланялся, получая каждую купюру, после чего ритуально поцеловал всю стопочку.

Костры потухли. Начинало светать. Маша и Юра сидели на крыльце, думая об одном и том же: утром все будет по-другому. К ним подошел Автандил.

– Молодые люди скучают? Не хотите ли выпить со мной шампанского? У меня осталось.

– Зачем вы их напоили? – сердито спросил Юра. – Смотрите, на кого они похожи!

– Они похожи на самих себя. Когда была музыка, они простодушно пустились в пляс. Когда вынесли выпивку, они тут же набросились на нее и выпили все до капли. Зато я сделал их, хоть и на короткий срок, счастливыми. А вот тебе это не дано. Ты юн и глуп, правда, у тебя доброе сердце. Однако от него так же мало было бы пользы, если б мы, ха-ха, решили сварить из него суп. На всех. Отщипнули бы по кусочку – и через минуту забыли.

Они ушли от мерзкого Автандила и через минуту заснули в объятиях друг друга. Юрка проснулся от шума, вскочил, ему показалось, что кричали: «Пожар!» Приподнялась и Маша, пробормотала что-то спросонья, сонно моргая:

– Мне как-то и не очень хотелось спать. А мы что, горим?

Вместо ответа Юра протянул ей руку, помог встать. Они вышли в коридор: повсюду метались языки пламени.

– Беги вниз! – крикнул он, а сам побежал проверять палаты.

На третьем этаже их было всего три. Все они оказались пустыми. На втором этаже стояла непроницаемая пелена дыма: здесь горело уже давно. Схватив подвернувшийся табурет, Юра стал крушить окна, слыша, как радостно реагируют внизу больные. В едком тумане он обнаружил трех надсадно кашляющих стариков, схватил их за шивороты, вытолкал к лестнице, потом высунул голову в окно, чтобы набрать свежего воздуха. Но дым валил со всех сторон, и Юрка понял, что сейчас потеряет сознание и никто его не спасет. «Подыхаю», – понял он, теряя сознание, усилием воли добрался до лестницы и рухнул, покатившись вниз. Из задымленного вестибюля его вытащил Автандил, положив на плечо, как скатанный ковер. На свежем воздухе Юрка тут же очухался, откашлялся, вытер слезящиеся глаза… Больные неистовствовали, восторженно кричали, хохотали, показывая растопыренными пальцами на пожарище, но большинство трагически переживали случившееся. Кто-то истошно кричал:

– Крякишну забыли!

– Что за Крякишна? – спросил Юрка.

– Из двадцать пятой палаты, – ответила тихая больная по имени Анна. – Она обезножела.

Юра обнаружил ее под кроватью – или свалилась, или пряталась от огня. Он вытащил ее, легкую, как макаронину, на руках понес к выходу. Он уже ничего не видел, только ощущал свои последние, какие-то ватные шаги. Глаза не видели, в голове молотили пудовые колокола, грудь раздирало, и, кажется, кто-то тыкался в спину… Очухался он на траве.

Дом догорал.

Юре сказали, что видели, как Маша выбегала из здания. Грязные, перекошенные, еле узнаваемые лица утверждали, что она опять забегала туда – и вроде вновь возвращалась. Он бродил по черному полу, еле волоча ноги, голова раскалывалась, не хотелось думать о том, что будет через час, через пять часов, когда встанет вопрос о кормежке, через двенадцать, когда эту нервную, аморфную, безучастную, дикую ораву надо будет укладывать спать. Он слонялся из угла в угол, заглядывал в палаты и пока смутно осознавал трагизм случившегося. Вдруг его затуманенный взгляд наткнулся на что-то ужасное. В последней палате второго этажа, под кроватью, на которой осталась обгоревшая труха, он заметил некое подобие полусожженной кучи мусора. И тут же понял: это обгоревший труп! Черная голова – головешка, скрюченная фигура, руки… Страшнее он ничего не видел. Юрка закричал, опрометью бросился вниз.

– Где Маша? Где Маша? – повторял он лихорадочно, не веря, что эта безобразная кукла может быть… Он вздрагивал всем телом, расталкивал полуживые бесчувственные тени. Всхлипывая и повторяя одно и то же, он несколько раз обошел вокруг здания, но Маши не было, и никто не мог сказать, где она.

Тогда он решил посчитать людей, чтобы выяснить, все ли на месте. Однако больные никак не могли понять, что от них требовалось. Появились инициативные помощники, которые перетаскивали вяло соображающих с места на место. В результате Юра мог довольствоваться лишь картиной бессмысленного брожения среди возгласов и ругани…

– Какая сволочь подожгла больницу?

– Разве ты не знаешь? – округлил печальные глаза Сыромяткин.

– Пиросмани поджег, – пробурчал вымазанный в саже Карим.

– Где этот гад, я убью его! – затрясся в бесполезном гневе Юра.

* * *

Хамро решил, что пора приготовить коронное блюдо каждого азиатского человека – плов. И да простит ему Аллах, что сделает он его из свинины. В конце концов на войне не выбирают. Он пошел на базар; торговали не более десятка человек. Он выменял на старую солдатскую шапку пакетики с кинзой, зирой, красным перцем двух сортов – жгучим и сладким, барбарисом, еще одному ему известными приправами, прихватил пару головок чеснока. Морковка, рис на полковом складе еще оставались, и, пока это все не исчезло, он сделает такой плов, какой эти русские офицеры ни разу в жизни не ели, хоть и живут тут по десятку лет.

К священнодействию он приступил после четырех дня – чтобы уставшие за день люди смогли, не торопясь, за разговорами, оценить качество блюда и его, Хамро, кулинарное мастерство. Тревога, нервный азарт преобразили его, что сразу приметил Костя Разночинец, которого притянули за здание санчасти необычайные запахи.

– Кашеваришь? – спросил он, начальственно прищурившись.

Хамро не ответил.

Костя хмыкнул и ушел, поняв, что его подопечный «творит», а так как он и сам был творческой личностью, то не стал докучать расспросами.

Аромат плова потихоньку окутал всю округу; люди останавливались, настороженно-чутко шевелили ноздрями, вдыхая священный дух. Даже выстрелы утихли, и, если б риса и мяса было вдосталь, может, и война исчезла бы, проклятая.

Вечером за столом собралась почтенная публика: Костя Разночинец, рядовой Чемоданаев, майор Штукин, Фывап Ролджэ с оператором Сидоровым, начальник разведки Козлов. Неожиданно из тени выплыл товарищ Угурузов. Для Хамро, который не знал, что начальник тюрьмы уже давно отсиживался в полку, это, конечно, было не очень приятной неожиданностью. Но он не подал виду и радушно, как хозяин, пригласил:

– Прошу к столу, гражданин начальник.

Угурузов, разумеется, сразу признал своего подопечного, расплылся в демократической улыбке.

– А я вот чувствую, пловом пахнет, дай, думаю, погляжу… – произнес он, присаживаясь на свободное место.

– И правильно сделали, гражданин начальник, – похвалил Хамро.

– Да брось ты, Хамро, так официально. Зови просто: товарищ полковник или даже по имени-отчеству… Мы же тут все свои!

Обласканный Хамро принялся раскладывать плов по тарелкам, первому положил Косте, но тут Штукин резонно заметил:

– Подожди, надо командира позвать. Давай, Костя, дуй за ним, раз ты здесь хозяин.

Костя вылез из-за стола, пошел в штаб. Минут через пять он вернулся с откупоренными бутылками.

– Коньяк, – пояснил он. – Из стратегических запасов командира.

Лаврентьев появился вместе с Ольгой. При его появлении все встали, даже Фывапка. Евгений Иванович сел во главе стола, Ольгу посадил рядом с собой.

Все дружно выпили и набросились на плов, опустив носы в миски. Хамро украдкой огляделся: поглощали исправно. Впервые за последние годы он почувствовал себя человеком на своем месте.

– Поговорим о любви… – произнес командир и поднялся. – Когда-то нашей Олечке я сказал: «Любовь к женщине – это такая частность по сравнению со всей несоизмеримой способностью человека, то есть мужчины, к любви». Я даю возможность всем присутствующим в течение пятнадцати секунд оценить глубину этой мысли. – Командир поднял руку с часами и по истечении времени спросил: – Кто хочет высказаться?

Оля встревоженно посмотрела на Евгения Ивановича.

– Очень верная мысль! – поспешил высказаться Костя.

– Одно другому не мешает, – перевел ответ Фывапки Сидоров.

– А сам как думаешь, не мужик, что ли? – рявкнул Лаврентьев.

– Наверное… – пожал тот плечами.

– Мысль глупа и вредна, – подвел итог обсуждению командир. – В чем я и сознаюсь перед Олечкой. Любовь к женщине – это главное, а остальное – уже частности. Потому что мужчина, не способный любить женщину, не сможет любить все остальное, что вообще можно любить. В этом я и признаюсь, Олечка.

– В чем? – еле слышно, одними губами, спросил объевшийся пловом единственный солдат полка.

– Оля, я признаюсь в том, что люблю вас. Говорю при всех. И хочу жениться…

– Вы с ума сошли, – скороговоркой произнесла она и выскочила из-за стола.

Командир проводил ее веселым взглядом, поднял стакан:

– За любовь мы и выпьем!

Фывапка, которой перевели содержание последней тирады, захлопала в ладоши.

Командир выпил, опустил стакан, бросил Штукину:

– Пройдусь по территории.

Он не стал догонять Ольгу, все, что надо было сказать сегодня, он уже сказал. Пусть подчиненные пошушукаются, попьют коньячку, а завтра он даст им за что-нибудь крупный нагоняй. Просто так, чтобы не думали, что у него слишком уж душа нараспашку. В конце концов признание было нужно ему и, возможно, Ольге. Все остальные должны благоговейно воспринять информацию, доведенную командиром. «Пусть Ольга, черт побери, прочувствует, что такое первая полковая дама… – подумал он. – Жаль, что не оценила его порыв. Может, подумала, что это оригинальничанье. Но разве такими вещами шутят?»

Еще утром Лаврентьеву и в голову бы не пришло то, что он сделал вечером. Спонтанное признание – это вспышка искренности человека. Правда, потом может прийти сожаление; человек – противоречивая скотина: особенно это свойственно мужчинам. «В такой ситуации я, наверное, похож на фюрера, который учудил жениться перед тем, как отправиться на тот свет» – пришла аналогия.

* * *

…На следующий день после дежурства Ольга закрылась в своей комнатушке в штабе. Отдых она ненавидела еще больше, чем дежурство: все теряло свой смысл, казалось временным, непостоянным, никому не нужным. Все жили в мире ожиданий, как на вокзале, где у каждого свой поезд – судьба, которая вывезет каждого в свою сторону и в назначенный час. Офицеры ждали замены, чтобы уехать и никогда больше не возвращаться «в эту дыру». Мятущийся Лаврентьев, кажется, постепенно сходит с ума, но сходит вполне рационально. Он мечтает заменить всех ветеранов и сохранить какое-то подобие полка. «Сидим на пороховой бочке, улыбаемся, на что-то надеемся… Женька просто спивается. Алкоголик! Здесь все алкоголики. И почему-то именно они объясняются мне в любви. Другие не объясняются. Если им что-то и надо, то гораздо более приземленное, например одна ночь с экстазом. Как все мерзко!.. Правда, никто не осмеливается. Боятся… Я командирская шлюха, которая ни разу с ним не спала. И поэтому все равно шлюха».

Ольга подошла к зеркалу, откинула назад соломенную копну волос, оглядела себя, выгнув грудь, провела руками по талии, бедрам, потом сбросила рубашку, оставшись в одних трусиках, повернулась спиной, скосив взгляд, заглянула в зеркало: и сзади была хороша и стройна. «Только никому не нужна в этом логове!» Она вспомнила, как Лаврентьев разговаривал по телефону с сыном, как неожиданно изменился его голос, как увлажнились глаза, он подпер щеку рукой, чтобы никто не заметил его слабости. «Не нужна я ему, вернется к своей. Там все будет по-другому, где совсем иной мир. И то, что здесь кажется искренним и чистым, за тридевять земель отсюда просто не может существовать. Другие мысли, чувства, ценности. Все забудется. И пьяный его кураж… Как он мог такое сказать? Весь полк смотрит на меня, ухмыляясь. А ему, алкоголику, нипочем. Недаром говорят, что у пьяниц сначала атрофируется совесть, а потом печень…»

Тут Ольга вспомнила, что собиралась на свидание с Костей. «Вот единственный человек, который меня искренне любит, – растроганно подумала она. – А ведь он ждет и даже ни словом не намекнул… Поздоровался, посмотрел на меня грустно и промолчал». Ольга сняла трубку и попросила сменщицу, жену прапорщика, соединить ее с санчастью. Катерина усмехнулась, полюбопытствовала:

– Хочешь пилюльку на ночь выписать?

– Спрошу, есть ли таблетка от головы, – ответила Ольга, зная, что та все равно подслушает разговор.

Кашлянув в сторону, она тихо произнесла:

– Костя, это я… Принеси таблетку от головной боли. Если тебе не трудно.

– Не трудно, – поспешно ответил он. – Ты откуда звонишь?

– Я у себя.

– Бегу…

«И пусть прибежит! Милый мальчуган в очечках… Будет тихо при мне напиваться, а я буду слушать его умные философские речи. И все будет как в старых романах. Только я попрошу, чтоб он непременно называл меня по имени-отчеству…»

Раздался стук в дверь. «Какой, однако, скорый!» – удивилась она и крикнула:

– Подожди минутку!

Ольга быстро надела спортивный костюм: в наше время барышни предпочитают удобные одежды – и юбку не надо вечно оправлять.

– Ты бежал? – первым делом поинтересовалась она, открыв дверь.

– Да, – признался Костя. – А то вдруг бы твоя голова перестала болеть. Вот таблетки. Это отличное средство…

– Спасибо, но у меня действительно перестала болеть голова. – Ольга усмехнулась и снисходительно посмотрела на Костю.

Он пожал плечами и покраснел.

– Тогда я пойду. – Костя повернулся и с порога грустно заметил: – Тебе нравится играть со мной?..

– Подожди, – требовательно произнесла она.

– Мне некогда. Спокойной ночи, – сухо бросил он и вышел в коридор.

«Как нехорошо получилось», – опечалилась Оля, кинулась вслед, остановила его, ухватив за кончик форменной рубашки (хотела было за локоток, да не решилась: рукава у рубашки короткие, а хватать мужчину за оголенные места – ой как небезопасно!).

– Подожди, ты даже не выслушал меня…

Костя остановился, честным, незамутненным взором посмотрел на девушку.

– Я же обещала назначить тебе свидание! Если ты не против, давай посидим у меня.

– Хорошо, – согласился он, и даже очки его засияли от нескрываемой радости. Ведь добрей Кости, и это не секрет, не было в полку человека. – Хорошо, – еще раз повторил он. – Я только спиртику немножко принесу, ладно?

Оля пожала плечами.

– Без этого нельзя?

– Я быстро!

И Костя по кличке Разночинец тут же исчез. Его несли крылья любви, а если эта любовь хоть чуть-чуть взаимна, то человек способен на многое, например в мгновение ока преодолеть любые расстояния. Что и сделал бравый капитан. Не прошло и минуты, как он уже скребся в дверь. Олечка открыла, с немым укором посмотрев на гостя с газетой, свернутой «под колбасу». Но на капитанском лице читалось такое благоухание чувств, что она тут же его простила. Правда, у нее закралось сомнение: а не от предвкушения ли выпивки блаженствует товарищ? Но нет же, ведь он столько стихов посвятил ей! И Ольга на мгновение представила Константина своим мужем. Они как раз стояли против зеркала. Оба глянули на свое отражение, оно тоже, в свою очередь, покосилось на них, но ничего не сказало. Выдал Костя, он был чувствительным малым и понимал мысли, что называется, с лета:

– А мы с тобой могли бы быть неплохой парой!

Он выкатил из газеты бутылку немыслимого портвейна, смущенно заметив, что ничего другого достать не смог, но в следующий раз они обязательно станут пить шампанское. И Ольге захотелось ответить, что следующего раза не предвидется, но она сдержалась, спросила, будет ли он ужинать. Костя поспешно отказался.

Ольга резонно заметила, что спирт надо обязательно закусывать, достала полковые консервы, положила на стол, Костя открыл «тунца в масле». Тут же появились две чашки – Оля извинилась, что хрусталя не было, а Костя не преминул заметить про следующий раз, «непременно с хрусталем». Он налил ей вина, себе – спирту, слегка разбавил водой.

– Я хочу выпить за твое счастье, – сказал он.

– Почему именно за мое? – спросила она.

– Ну не за наше же, – усмехнулся Костя. – Если ты будешь счастлива с ним, и мне будет хорошо. Поверь. За твое счастье! – закончил он.

– Врешь ты все! – улыбнулась она, и глаза ее вдруг просияли. – Ты будешь радоваться, если я выйду за него замуж?

Костя пожал плечами – верный признак того, что и в самом деле соврал.

– Давай лучше выпьем за нас, – предложила Ольга.

– За дружбу, что ли? – кисло уточнил Костя.

– А что, с женщиной уже грешно дружить?

Костя коротко стукнул о ее чашку своей, махом выпил, выдохнул. Оля немного отпила и поставила на стол.

– Почему человек ищет кого-то, кто был бы с ним всегда рядом? Ведь не для того же, чтоб нагревать воздух? Костя, ты милый ребенок, у тебя крепкие руки, которые способны творить чудеса, доброе, но совсем слабое сердце. Я не прорицательница, но давно уже замечаю за собой способность видеть дальше своего носа… И знаешь, каким ты будешь всего лишь через три года? Ты женишься на серьезной, вдумчивой девушке с гуманитарным образованием, возможно, ты не будешь посвящать ей свои стихи, тем не менее она будет обожать их. Она незаметно, исподволь, сразу и не поймешь, лишит тебя свободы. Когда ты с грустью осознаешь это, будет слишком поздно. Ты станешь известным в своем квартале толстеньким поэтом. Будешь сочинять стишки ко всем праздникам и юбилеям в местную газету. У тебя это будет получаться лучше, чем у других поэтов-конкурентов. Из-за этого у тебя появятся враги. И весь свой оставшийся пыл ты будешь тратить на эти мелкие дрязги и разборки. А самое главное – ты успокоишься. У тебя появятся прекрасные дети – мальчик и девочка, в которых ты души чаять не будешь, получишь все повышения по службе, а небольшой военный опыт позволит тебе защитить и научную степень. Все сложится благопристойно.

Костя слушал, подперев щеку рукой, потом не выдержал:

– Да ну тебя! Тебя послушаешь, с тоски лучше утопиться. Тоже мне прорицательница… Колдунья…

Он коснулся рукой ее волос, желтых, как свет солнца. Ольга не воспротивилась: пусть ему будет приятно.

В дверь громко постучали. Послышался голос командира:

– Ольга, ты слышишь меня? Открой! Я же знаю, что ты здесь.

– Не трепещи, – тихо сказала она Косте.

– Мне как-то все равно, – прошептал он, но на всякий случай встал.

– Служебное время закончилось! – громко произнесла Ольга. – Что вы хотите?

– Хочу показать, как чисто вымыли пол в коридоре.

– Спасибо, я видела.

– Открывай!

– Не имеете права! – решительно отозвалась Ольга.

– Имею! Во-первых, ты моя невеста. А во-вторых, ты находишься в служебном помещении.

– Мне уйти на городскую квартиру, товарищ подполковник?

– Сиди, черт с тобой! И передай своему кавалеру, что я ему ноги выдерну.

Костя обмер, покосился на окно, но на нем была прочная решетка. «Влип», – подумал он. А Ольга взяла и открыла дверь. Зря она это сделала. Евгений Иванович, конечно, ног у Кости не вырвал, но насупился так, что на лбу прорезалось с полдюжины морщин.

– А, вот кто у нас тут… Военврач Синицын Костя. Собственной персоной… Отбиваешь у командира женщину? – сурово вопросил он.

Костя замер в позе «вольно». Чертовски дурацкая ситуация получилась. И зачем Ольге нужно было открывать дверь? Столкнуть двух мужиков…

– Я, пожалуй, пойду, – пробормотал он, но Ольга воспротивилась:

– Не уходи!

– Демонстрируешь характер – с прицелом на будущее? – смело спросил Костя.

Командиру фраза понравилась. Он шагнул в комнату.

– Ну что, хозяйка, не выгоняешь?

– Присаживайтесь, товарищ подполковник. Это же служебное помещение. Как я могу запретить? – холодно ответила Ольга.

Командир сел за стол, стул под ним жалобно скрипнул.

– Вот невестушка у меня… Характер – кремень. Обломает, чувствую, как солдата-первогодка. Как ты думаешь, Костя, у кого характер должен быть крепче: у мужчины или у женщины?.. Не знаешь? И я не знаю. Хотя на примере Ольги скажу, что совсем неплохо, если женщина неприступная как скала. А ты лезешь, рискуя каждое мгновение сорваться и свернуть шею. Но зато когда доберешься…

Ольга поставила перед Лаврентьевым стакан, но он отказался:

– Нет, пить не буду. Я уж лучше чайку.

– Чая нет, – печально произнесла Оля. Она уже пожалела, что открыла дверь.

– Это не проблема. – Евгений Иванович снял телефонную трубку. – Не «чего хочешь», а представляться надо установленным позывным. Вот тебе и «ой»! – сурово отчитал он телефонистку. – Дай столовую!.. Марь Сергеевна, организуй нам чайку! Да, в штаб…

Повисла долгая тишина. Костя теребил клочок газеты, Ольга смотрела куда-то в сторону. Лаврентьев взглянул на них, покачал головой, неторопливо поднялся.

– Ладно, не буду ждать. Недосуг…

Ольга с Костей вскочили, проводили командира взглядом. А тут и Марья Сергеевна заявилась с чаем, водрузила на стол, сладко приговаривая:

– Вот, специальной, командирской заварки… А сам-то придет?

– Придет-придет, – ответила Ольга. – Спасибо вам, Марья Сергеевна.

Женщина притворила за собой дверь, Костя тоже поднялся.

– А как же чай? – растерянно спросила Ольга.

– Спасибо, не хочется, – тихо ответил он и ушел.

На столе остались чайник с никому не нужным чаем и две бутылки.

Ольга повернула ключ в замке, выключила свет, бросилась на диван и, зарывшись лицом в подушку, расплакалась. Весь мир казался ей ничтожным, скупым, отвратительным и жестоким.

«Дура я, дура», – повторяла она, вздрагивая от рыданий, кусала уголок подушки, чтобы заглушить всхлипы; и слезы ручьями лились, а черствая, сухая наволочка набухала, становясь мягкой и теплой…

Костя, нахохлившись, пытался уснуть, но, поворочавшись на постели, включил свет, достал бумагу и стал писать стихи. Но мир не узнал их – все написанное Костя через час разорвал на мелкие кусочки.

А командир отправился проверять посты. Люди с зудящими от жажды войны душами, как волки, плели круги вокруг гарнизона, по ночам холодными огнями светились десятки глаз, настороженно выжидающих час броска… Днем эти глаза притворно потухали, но выдавал зубовный скрежет. ««Старший брат» не суетится, хочет принять сторону победившего», – оценивали непонятное поведение командира враждующие. А Лаврентьев и сам готов был поддержать кого угодно, лишь бы остановить кровавый раж.

* * *

Великий переход занял десять с половиной минут, включая организационные проволочки. За это время основная колонна вышла на дорогу, пересекла ее и без сопротивления вступила на территорию 113-го полка Российской империи. Прапорщик, стоявший на воротах, опешил, но препятствовать не стал: уж сколько всякого люду перебывало на территории – а с этими как-нибудь разберутся. Впереди гордо вышагивал Автандил. Шумовой, Сыромяткин и Зюбер несли на палках уцелевшие одеяла – некое подобие хоругвей… И уж за этой «знаменной группой» ковыляли, плелись, гомоня, смеясь и ругаясь, остальные больные. Где-то в середине шествия под руководством Карима несли Священную Кровать Малакиной. Оголенная панцирная сетка повизгивала, скрипела, как живая. Койка плыла над головами, словно маленький железный плот в море бушующих безумных голов. Прапорщик перекрестился: в этом зрелище было что-то неправдоподобное…

Из штаба как ошпаренный выскочил капитан Козлов. Сегодня он нес вахту дежурного по полку.

– Это что за процессия? – спросил он как можно более миролюбиво – с психами, известно, лучше по-аккуратному.

– Мы пришли с миром! – выкрикнул из толпы Карим.

– Зюбер хочет кушать!

– Тихо! – поднял руку Автандил и, слегка поклонившись капитану, продолжил: – Честный человек, посмотри на этих несчастных больных, им негде жить, никто их не накормит, не обогреет. Наш дом сгорел в пламени, у нас нет крыши над головой, у нас нет надежды, мы умираем…

– Ну а чем я могу помочь? – сердито пробормотал Козлов, оглядываясь по сторонам. Больные обступили его и с любопытством осматривали, некоторые даже пытались пощупать. – У вас есть свое начальство, директор, врачи…

– Нет никого! – патетически воскликнул Автандил. – Все исчезли, все разбежались, и даже последний, кто был, бросил нас, когда все загорелось… И мы пришли сюда строить свой новый дом.

– А почему именно сюда? Здесь воинская часть.

– Правильно! Вы армия, вы будете нас защищать! – обрадовался Автандил.

– Защищать, защищать! – заголосили больные.

Козлов пошел докладывать командиру. Тихие больные тут же опустились на корточки и оцепенели, как майские жуки в заморозки, неспокойные топтались на месте или же возбужденно ходили взад-вперед, натыкаясь на сидящих, а кто-то уже направился обследовать территорию.

– Товарищ подполковник, психи пришли, помощи просят!

– Час от часу не легче… С дежурного по КПП три шкуры содрать! Что мы, Армия спасения, что ли? Какой же ты дежурный, к чертовой матери! А еще разведчик! Должен был предвидеть…

– Товарищ подполковник, я ведь докладывал, что у них все здание выгорело! А предвидение – это не мое дело, я не футуролог.

– Лопух ты после таких слов, а не разведчик, – уже спокойней произнес командир. – Пошли посмотрим на эту психическую атаку… А что главное во время психической атаки, знаешь?

– Как говорила Анка-пулеметчица: подпустить ближе.

– Неправильно. Главное – не бздеть!

Лаврентьев вышел на крыльцо, обвел взглядом толпу. Скопище убогих и сирых шевелилось, взирая на него десятками глаз. Он покачал головой.

– Здравствуйте, товарищи выздоравливающие! – бодро произнес он, дабы сразу вселить оптимизм в больные души.