Текст книги "Кризисное обществоведение. Часть первая. Курс лекций"

Автор книги: Сергей Кара-Мурза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Лекция 9
Системный характер методологического регресса в обществоведении

На прошлых лекциях мы говорили о частях когнитивной структуры обществоведения, в которых произошли особенно глубокие деформации или нарушения целостности. Как правило, такие сбои в одной части системы нарушают «работу» других элементов или разрывают связи между ними. Рассмотрим на нескольких примерах такие обширные повреждения всей познавательной системы. Именно совокупности срывов и отказов одновременно в понятиях, логике, мере и приводят к ошибкам в суждениях, оценках, выводах, за которыми следуют неверные решения или установки. Это – одно из важных общих условий возникновения и углубления системного кризиса российского общества.

Кризис порожден реформой, начатой в 1988 году и переведенной в фазу катастрофического слома жизнеустройства после ликвидации СССР в конце 1991 года. Строго говоря, мы применяем слово «реформа» условно, из соображений политкорректности. Под реформой понимают осторожное изменение элементов и связей системы (экономической, социальной и др.) без создания необратимости и давая после каждого шага время для адаптации и социальным структурам, и обывателям. Чаще всего при реформах стараются создавать новые структуры «рядом» со старыми, которые демонтируются по мере обретения работоспособности новыми институтами и учреждениями.

Преобразования, начатые в 1992 году, были столь радикальными («шоковыми»), что их было бы правильнее называть революционными. В обиход даже вошло иррациональное выражение «реформа посредством слома». Открыто ставилась цель сделать изменения необратимыми. Да и сами идеологи реформы любили называть ее революцией – правда, используя это слово как обозначение не катастрофы, а великого блага. Впрочем, популярный тогда Н.П. Шмелев уточнил, что речь идет о революции разрушительной: «Революция сверху отнюдь не легче революции снизу. Успех ее, как и всякой революции, зависит прежде всего от стойкости, решительности революционных сил, их способности сломать сопротивление отживших свое общественных настроений и структур».

В.А. May и Е.Г. Ясин также считали, что в 1991 году в СССР произошла революция. Ясин даже писал: «По своему значению, по глубине ломки социальных отношений, пронизавших все слои общества, [августовская] революция была для России более существенна и несравненно более плодотворна, чем Октябрьская 1917 года».

Но не будем спорить о терминах, все привыкли к слову реформа – так и будем называть то, что произошло. В любом случае та общность, которая была движущей силой изменений (будь то реформа или революция), несла ответственность за выполнение функции предвидения. Значительная часть усилий за выполнение этой функции ложилась на обществоведение. Обществоведы, особенно экономисты, стали эту роль выполнять с видом жрецов, обладающих тайным знанием. Интеллигенция от их речей впадала в эйфорию.

Литературовед В.Я. Лакшин (тогда главный редактор журнала «Иностранная литература») так писал в 1992 году о «поразительном успехе экономистов»: «На заре перестройки читали ученых-социологов, аграрников и т. п., начиная со Шмелева, Лациса, Лисичкина, Селюнина и т. д. От них общество ждало, что ему раскроют глаза на то, как жить людям, как „обустроить“ жизнь в стране. Была иллюзия, что ученые не ошибутся и не соврут, потому что экономика – точная наука, подобно математике. Экономисты были популярны, как эстрадные звезды, как Валерий Леонтьев или Алла Пугачева. Помню, как Н. Шмелева приветствовал на читательской конференции зал: чуть ли не вставали, засыпали цветами. Был триумф, колоссальный кредит доверия».

Обществоведение доверия не оправдало. Оно оказалось совершенно несостоятельным в выполнении функции предвидения. Эту несостоятельность уже «на заре перестройки» можно было спокойно выявить на материале высказываний и текстов того же Н.П. Шмелева.

Способность предвидеть состояние и поведение важных для нас систем и окружающей среды – важный «срез» рационального сознания. Способность строить образ будущего в сознании (воображение) – свойство разумного человека. Прежде чем сделать шаг, человек представляет себе его последствия. В обществоведении для этого выработаны специальные мыслительные операции.

Шопенгауэр в «Афоризмах житейской мудрости» так определяет эту обязанность: «Прежде чем браться за выполнение какого-либо намерения, надо несколько раз хорошенько его обдумать и даже после того, как все нами уже подробно рассмотрено, следует принять в расчет несовершенство людского познания, из-за коего всегда возможно наступление обстоятельств, исследовать и предвидеть которых мы не смогли, – обстоятельств, способных опрокинуть все наши расчеты. Такое размышление непременно прибавит весу на сторону отрицания и скажет нам, что не следует, без необходимости, трогать ничего важного, нарушать существующий покой».

Если не считать, что реформаторы следовали тайному сатанинскому замыслу, то придется констатировать их поразительную безответственность и профессиональную несостоятельность. Они не смогли «несколько раз хорошенько обдумать» свое намерение.

В январе 1994 года, когда разразился небывалый в истории индустриальных обществ кризис, академик А.Г. Аганбегян так объяснил его причины в интервью Институту социологии РАН: «Надо прямо сказать, что рыночная система – это очень жестокая система по отношению к человеку. Система с очень многими негативными процессами. Рыночной системе свойственна инфляция, рыночной системе обязательно свойственна безработица. С рынком связано банкротство, с рынком связан кризис перепроизводства, рецессия, которую, скажем, сейчас переживает Европа, с рынком связана дифференциация – разделение общества на бедных и богатых… Дифференциация у нас, конечно, к сожалению, уже сейчас, ну, не к сожалению – это неизбежно, – у нас уже сейчас растет, и будет дальше резко расти».

Этот руководитель экономической науки был главным и самым авторитетным пропагандистом рыночной реформы. Но тогда он не говорил ничего даже отдаленно похожего на это заявление. И никто из его коллег-экономистов, академиков и профессоров не сделал ему никакого упрека – по сей день.

Более того, когда в результате приватизации возникла совершенно новая социокультурная общность «новых собственников», официальное обществоведение стало выступать в роли их службы «интеллектуальной поддержки». Оно оставило свою профессиональную обязанность добывать беспристрастное знание об обществе, определяя вектор идеалов и интересов всех социальных групп, и прилепилось к «элите». А в качестве активных идеологов стали выступать сами новые собственники («предприниматели»)!

Но это противоречит выводам даже самих теоретиков рыночной экономики. Адам Смит заканчивает первый том своей главной книги «Богатство народов» таким предостережением: «Всякое предложение нового закона, исходящее от этого разряда людей, должно быть встречено с крайним недоверием и может быть принято только после подробного и самого тщательного исследования, произведенного не только со всевозможной добросовестностью, но и с самою недоверчивою внимательностью. Ибо предложение это исходит от класса людей, интерес которых никогда не может совпадать совершенно с интересами всего народонаселения, и состоит только в том, чтобы провести общество и даже обременить его, что уже неоднократно и удавалось им делать при каждом удобном случае».

В культуре советского и тем более постсоветского общества была ярко выраженная недоверчивость к крупному капиталу. Как же можно было возводить его в ранг носителя истинности и нравственности! Это сразу вызвало раскол в обществе. И от русских философов начала XX века, и от советских историков, и от западных либеральных мыслителей эти академики и профессора знали, что никакая реформа не может увенчаться успехом, если она не принимается культурой данного общества. Знали – но вдруг как будто забыли! Но ведь их специально предупреждали, в том числе с самого Запада.

Видный современный философ либерализма Дж. Грей писал о таком откате к «пещерному» либерализму: «Реальная опасность палеолиберальной мысли и политики во всем многообразии их форм заключается в непонимании их адептами того обстоятельства, что рыночные институты живы и прочно стоят на земле только до тех пор, пока они встроены в контекст культуры обществ, чьи потребности они призваны удовлетворять». В другом месте он говорит о конкретной программе неолиберальных реформ, навязываемой МВФ: «Она утопична в своем игнорировании или отрицании той истины, что рыночные институты стабильны тогда и только тогда, когда они укоренены в совокупности культурных форм, ограничивающих и наполняющих смыслом их деятельность».

«Непонимание» наших адептов рынка и политиков можно объяснить только тяжелым приступом гипостазирования вкупе с аутизмом. Иначе надо квалифицировать это как должностное преступление. Наши реформаторы и их экспертное сообщество впали в крайнее состояние – грезы наяву. Исходя из социального запроса этой «элиты» и фабрикуются нынешней политологией и футурологией приятные образы будущего. «Программа Грефа», удвоение ВВП, национальные проекты, «Россия 2020» – все это продукты аутистического сознания. Эти приятные образы будущего декларируются, затем вытесняются следующим приятным намерением, потом благополучно забываются. Между тем, для власти особенно важно предвидеть не розовые образы, а угрозы и риски. Созревают угрозы, но их не желают видеть и слышать. Будущее идет к нам шагами Каменного гостя.

Проектирование будущего, определение общего вектора развития и конкретное целеполагание, осуществляемые властью и объясняемые обществу экспертами, требуют постановки и осмысления фундаментальных вопросов бытия. Власть формулирует их как проблемы «национальной повестки дня», как череду «перекрестков судьбы», актуальных исторических выборов, давая и обоснование своего выбора той или иной альтернативы. На разных уровнях общества эта повестка дня обсуждается в ходе «каждодневного плебисцита», обмена информацией через сложившуюся в обществе систему каналов. Здесь активное участие обществоведения необходимо – мы непрерывно видим авторитетных обществоведов на экране, слышим их по радио, читаем в прессе.

Снижение качества решений и их трактовки выразилось в настойчивом уходе власти и ее экспертов от постановки и осмысления фундаментальных вопросов. Это было неожиданно видеть у образованных людей, наделенных властными полномочиями. Для них как будто и не существовало неясных вопросов, не было никакой возможности поставить их на обсуждение.

Можно даже сказать шире. Современный кризис России «замечателен» тем, что между властью и обществом как будто заключен негласный договор: не ставить не только фундаментальных, но и вообще трудных вопросов, уже не говоря о том, чтобы отвечать на них. Депутаты не задают таких вопросов Правительству, избиратели – депутатам, читатели – газете, газета – академикам и т. д.

Уже М.С. Горбачев принципиально отверг целеполагание как одну из главных функций государства. Он с самого начала заявил: «Нередко приходится сталкиваться с вопросом: а чего же мы хотим достигнуть в результате перестройки, к чему прийти? На этот вопрос вряд ли можно дать детальный, педантичный ответ». Никто и не просил у него педантичного ответа, спрашивали об общей цели, о векторе движения страны в переходный период.

Здесь возникает проблема, в которую мы углубляться не будем, но обозначим. Отказ от явного целеполагания может быть избран как тактический прием по разным причинам. Первая – желание уйти от ответственности (или смягчить эту ответственность) при провале авантюрной программы. Если авторы программы видят ее дефекты, создающие высокий риск провала, то цель не объявляется, а после провала говорится, что «мы этого и хотели» – с идеологическим оправданием того, что реально «получилось». Если в руках сохраняется контроль над СМИ (и организованной «оппозицией»), то катастрофу всегда можно представить как следствие «тоталитарного прошлого», «отсталости народа» и пр. Вторая причина – принятие властью целей, настолько противоречащих интересам подавляющего большинства населения («страны» как целого), что их было невозможно огласить вплоть до надежного достижения необратимости.

Какая из двух причин является исходной, выяснить в ходе событий трудно. Часто эти причины совмещаются: начав авантюрную программу и заведя страну в тупик, власть может пойти с повинной не к собственному народу, а к правителям геополитического противника и «сдать» страну. У нас сейчас, говорят, «переходный период», власть нас ведет куда-то. Первая обязанность ведущего – объяснить людям, куда идем, какое болото у нас на пути, по каким кочкам или мосткам будем переправляться. Наша власть и ее интерпретаторы молчат. А если говорят, то так, что каждое слово порождает недоумение. Речь стала не средством объяснения (от слова «ясно»), а средством сокрытия целей и намерений. Недаром при власти кормится целая рать толкователей («политологов»),

В самом начале, когда власть стала уходить от фундаментальных вопросов, это выражалось в отказе от определения категорий и их места в иерархии. Это приводило к смешению ранга проблем, о которых идет речь. Причем, как правило, это смешение имело не случайный, а направленный характер – оно толкало сознание к принижению ранга проблем, представлению их как простого, хорошо освоенного явления, не сопряженного ни с каким риском для страны. Соответственно, ликвидация или изменение существующих структур представлялись как чисто технические решения.

И школьная реформа, и смена типа высшего образования, и реформа пенсионного обеспечения или ЖКХ – все это проблемы исторического выбора. Все они меняют сам тип жизнеустройства народа. Они должны обсуждаться как политические проблемы. А в Государственной думе постоянно слышатся призывы «уйти от политики». В дебатах Госдумы все законопроекты представлены как очевидно полезные, так что речь может идти только о «поправках». Если сделано «200 поправок», значит Госдума поработала на славу. А на деле даже понять невозможно, о чем там спорят.

Экспертам, которые в принципе отвергают предлагаемое Правительством решение, вообще в Госдуме трибуны не дают. С начала реформы мы раз за разом сталкиваемся с новыми явлениями и проблемами, которые требуют ответственного осмысления совместно государством и обществом. Этого нет. Не наметив цели движения, власть вместо определения стратегического курса захлебывается в ситуативных решениях.

Изменение структур, символов или понятий, которые имеют цивилизационное значение, выдают за несущественные шаги в сфере «технической целесообразности». Говорили, например, о замене слова «милиция» на «полицию». Мелочь? Нет, смена символа. Вот, объявили награду за голову Басаева – противный нашей культуре метод. Чего добились? Где очередь за этими долларами? Зачем было тащить в Россию эту грязную технологию?

Дальше – больше. Генеральный прокурор предложил брать в заложники родственников террористов! Телевидение сразу об этом раструбило и даже ввело в обиход термин «контрзаложники». Понимают ли философы, социологи и юристы, которые готовили это предложение, что это значит в России? Ну, соберут по деревням и рынкам десятка три женщин и детей, привезут на место захвата заложников – а дальше что? Расстреливать их по очереди?

Целая рать экспертов, которая снабжает государственную власть России идеологическими метафорами, афоризмами и формулами, не может встроить их в реальный контекст и как будто просто не может додумать их. Многие из этих странных понятий и афоризмов работают против государства – не из-за злого умысла их авторов, а просто из-за неадекватности, которая травмирует общество.

Некоторое время в СМИ и на разных уровнях власти делалось ставшее почти официальным утверждение, будто «террористы не имеют национальности». Понятно, что оно вызвало замешательство: куда же у них делась национальность? Каким образом они от нее избавились? Это заявление было тем более странным, что вся российская и мировая пресса была полна выражениями типа «палестинские террористы» («баскские», «чеченские» и пр.). Какой эксперт предложил эту формулу, какие доводы при этом приводились, почему образованные люди на высоких постах ее приняли?

Предельно странной была и сама трактовка терроризма, которую давали российские политики. И это притом, что явление терроризма приобрело фундаментальное значение, оно интенсивно изучается, и вклад России в знание о нем весьма велик. На одном всемирном конгрессе в сентябре 2003 года В.В. Путин заявил, что террор – это «подавление политических противников насильственными средствами» (это он якобы нашел в «отечественных и иностранных словарях»). Это определение терроризма вызвало удивление, ибо оно «позволяет считать террористами Кутузова, Матросова и вообще всех участников обеих отечественных войн».

Ухудшение языка – важный признак и в то же время фактор регресса в мышлении. Видный социолог П. Бурдье писал: «Социальный мир есть место борьбы за слова, которые обязаны своим весом – подчас своим насилием – факту, что слова в значительной мере делают вещи, и что изменить слова и, более обобщенно, представления… значит уже изменить вещи. Политика – это, в основном, дело слов».

К терроризму без достаточных оснований причисляют многие болезненные явления, порожденные кризисом. Неверные понятия искажают смысл явлений, а значит ведут к ошибочному пониманию проблем и к неэффективным решениям.

Вот, в 2008 году была проведена акция боевиков в Нальчике, крупном городе, столице региона, центре сосредоточения федеральных военных сил на Северном Кавказе. Ясно, что это признак качественного изменения ситуации. Это – не Чечня, где войну двадцать лет готовили западные спецслужбы с целью разжечь разрушающий СССР пожар. Что же произошло в Кабардино-Балкарии? Власть после событий в Нальчике хранила полное молчание, а выступления должностных лиц среднего уровня многих просто возмутили. Эти события опять пристегнули к «международному терроризму».

Где тут терроризм? Террористы вселяют страх в население, чтобы шантажировать государство, а здесь вооруженные группы открыто штурмовали здания силовых структур, цитадель государственности. Речь идет о мятеж-войне, новом типе войн, возникшем в конце XX века. Это явление для России очень опасно, но по своей природе и структуре оно никак не сводится к терроризму – зачем же вводить в заблуждение и себя, и общество?

Но самое тревожное состоит в том, что стратегические установки власти находились в противоречии с теми причинами событий, которые вслух изложили руководители силовых структур самой Кабардино-Балкарии. Они сказали, что вооруженное подполье в их республике возникло вследствие целого ряда причин:

– из-за массовой безработицы, выбросившей из общества целые поколения молодежи;

– из-за произвола властей, который озлобил большую часть населения;

– из-за резкого снижения образовательного уровня и даже грамотности молодежи, что делает ее беззащитной против влияния упрощенных радикальных идеологий с религиозной окраской.

Это здравые суждения, и большинство примерно так и представляло себе причины, просто наконец-то это сказали вслух. Но ведь все эти причины – прямой результат реформ. А неизменность курса этих реформ утверждается всеми структурами нынешней власти – Президентом, Правительством, Госдумой при диктате «Единой России». Каковы же перспективы? Если противоречия, породившие мятеж, быстро не разрешаются, он будет тлеть долго – даже если исходные причины отпали сами собой.

Такая деградация системы понятий, целей, средств, индикаторов и критериев продолжает быть присущей многим воздействиям, которые власть пытается оказать на государственную, хозяйственную или социальную сферу. Это движение без компаса и карты грозит многими бедами.

То, как произошел этот провал в рациональности, должно стать предметом специальных исследований, это необычный феномен в истории культуры. В мемуарах разработчиков доктрины реформ сейчас появляются ценные в этом отношении признания. Мы уже приводили выдержки из лекции С. Кордонского о том, что авторы доктрины реформ принципиально не учитывали российскую реальность. Они будто бы сознательно, как при медитации, сдвинулись к аутистическому мышлению. Сам он гордится своим вкладом в эту доктрину. А кем он работал в 2005 году, когда делал свои откровения? Референтом Президента В.В. Путина, в его Администрации. Работал – и продолжал те же самые реформы, что планировал «со своими приятелями Петей Авеном и Егором Гайдаром».

Присутствовавший на лекции Глеб Павловский, который занимался разработкой реформ в плане политики, добавляет: «Лет 15 назад, при начале нашего общественного движения, имела место неформальная конвенция. Конвенция о том, что знания о реальности не важны для какого бы то ни было политического или общественного действия. Действительно, эта конвенция состоялась, и реформаторы действовали внутри нее, как часть ее. С моей точки зрения, утверждения докладчика можно интерпретировать так, что собственно реформаторы были людьми, которые согласились действовать, не имея никаких представлений о реальности, но при наличии инструментов для преобразования, изменения того, что есть, особенно в направлении своих мечтательных предположений. Эти люди делали то, что они делали, и погрузили остальных в ситуацию выживания».

Можно ли сообщество людей, принимающих такие «неформальные конвенции», считать профессиональным сообществом? Нет, они нарушили самые элементарные когнитивные и социальные нормы такого сообщества – а ведь они входили и входят сегодня в элиту официального обществоведения России.

Павловский продолжает уже о нынешних политиках у власти: «Они уклоняются и развивают очень изощренные технологии, в том числе исследовательские, политические, научные, общественные технологии вытеснения любого реального знания… Это… питает энергетикой наш политический и государственный процесс – уход от знания реальности, отказ, агрессивное сопротивление знанию чего бы то ни было о стране, в которой мы живем».

И эти иррациональные суждения слушает, раскрыв рот, элитарная аудитория. Не существует «исследовательских научных технологий вытеснения реального знания»! Такие технологии – антипод науки, они лежат в сфере манипуляции сознанием. И Павловский, который тогда считался «придворным политологом», говорит об этих делах свысока, как посвященный.

Старое утверждение, гласящее, что «искусство управлять является разумным при условии, что оно соблюдает природу того, что управляется», считается настолько очевидным, что Фуко называет его пошлостью. Но ведь правители России и их эксперты, начиная с Горбачева, принципиально не признавали этого условия. Они открыто провозгласили, что будут управлять государством и обществом России, вопреки их природе, ломая и переделывая их устои. Они даже бравировали тем, что эту природу не знают и презирают.

Безусловно, здесь наблюдается провал в этике. Мы не будем заниматься морализаторством, для нас важен факт отрыва рационального сознания от этических норм, который, как уже говорилось, в обществоведении недопустим.

Журналист-международник А. Бовин, бывший помощником Генерального секретаря ЦК КПСС, в книге-манифесте «Иного не дано» (1988) высказал, как комплимент перестройке, распространенную в то время мысль: «Бесспорны некоторые методологические характеристики нового политического мышления, которые с очевидностью выявляют его тождественность с научным мышлением».

Но для мышления государственного деятеля «тождественность с научным мышлением» звучит как страшное обвинение. Научное мышление автономно по отношению к этическим ценностям, оно ищет истину, ответ на вопрос «что есть в действительности?» и не способно ответить на вопрос «как должно быть?». Напротив, мышление политика должно быть неразрывно связано с проблемой выбора между добром и злом. Он, в отличие от ученого-естественника, исходит из знания о человеке и чисто человеческих проблемах. Это такой объект, к которому нельзя (да и невозможно) подходить, отбросив этические ценности. Без них нельзя получить достоверное знание о предмете.

Однако этический нигилизм, игнорирование тех ограничений, которые «записаны» на языке нравственных ценностей, был сознательной установкой реформаторов. Это надо считать принципиальным дефектом той когнитивной структуры, на основе которой производилось целеполагание реформ. Н.П. Шмелев писал: «Мы обязаны внедрить во все сферы общественной жизни понимание того, что все, что экономически неэффективно, – безнравственно и, наоборот, что эффективно – то нравственно».

Здесь вывернуто наизнанку соподчинение фундаментальных категорий – эффективности и нравственности. Это радикальный разрыв с традиционной шкалой ценностей, в которой «совесть – выше выгоды». Власть декларировала построение правового общества, но подобными декларациями легитимировала криминальный порядок. Но это – побочный эффект, и мы говорим не о власти, а о когнитивной системе обществоведения, виднейшим представителем которого является академик Н.П. Шмелев.

Главное в его программных высказываниях состоит в продвижении в России идеологической концепции, которая создается как средство господства проектировщиками Нового мирового порядка. Речь идет о важном культурном сдвиге в ходе нынешнего общего кризиса индустриального общества – целенаправленном снижении роли ценностной компоненты в массовом сознании.

А.С. Панарин писал в книге «Искушение глобализмом»: «Современный опыт американизации мира свидетельствует… о том, что олигархия прямо претендует на теократические функции, вынося безапелляционные суждения в области морали, культуры и веры. При этом авторитарный олигархический дискурс, касающийся высших измерений человеческого бытия, обретает характер „беззастенчивой игры на понижение“, развенчания и осквернения святынь».

Что же касается практики реформ, то отсутствие этической компоненты в программах больших реформ выхолащивает их смысл, лишает легитимности. Постановка цели реформы всегда предваряется манифестами, выражающими этическое кредо ее интеллектуальных авторов. Они обязаны сказать людям, «что есть добро» в их программе и что есть меньшее зло по сравнению с альтернативными программами.

Сами по себе политические или экономические инструменты или механизмы (демократия, рынок и пр.) не могут оправдывать слом жизнеустройства и массовые страдания людей. Современный капитализм и буржуазное общество смогли быть построены потому, что им предшествовало построение новой нравственной матрицы – протестантской этики. Она предложила людям новый способ служения Богу, инструментом которого, в частности, была нажива. Именно в частности, как один из инструментов, а не как идеальная цель. Новое представление о добре и связанный с ним новый тип знания, порожденные Реформацией, легитимировали новое жизнеустройство, оправдали массовые страдания в период «дикого» капитализма.

Ничего похожего не имело места в российской реформе. За первые десять лет перестройки и реформы обществоведение много сделало, чтобы вообще устранить из мировоззренческой матрицы общества сами понятия греха и нравственности, заменив их критерием экономической эффективности. Реформа не просто не сформировала чего-то похожего на протестантскую этику, она сформировала ее антипод – этику социального хищника и расхитителя средств производства и жизнеобеспечения общества.

Уже на первых этапах реформы власть проявила столь безжалостное отношение к населению, что даже академик Г.А. Арбатов посчитал нужным отмежеваться от правительства реформаторов: «Меня поражает безжалостность этой группы экономистов из правительства, даже жестокость, которой они бравируют, а иногда и кокетничают, выдавая ее за решительность, а может быть, пытаясь понравиться МВФ».

Согласно наблюдениям А. Тойнби, элита способна одухотворять большинство, лишь покуда она одухотворена сама. Ее человечность в отношении большинства служит залогом и одновременно показателем ее одухотворяющей силы. С утратой этой человечности элита, по выражению Тойнби, лишается санкции подвластных ей масс. Именно это национальное несчастье случилось за последние десятилетия в России.

Время от времени с декларациями выступают деятели – интеллектуальные авторитеты перестройки и реформы. Вот, например, недавние откровения «прораба перестройки», многолетнего декана экономического факультета МГУ, бывшего мэра Москвы, сегодня ректора Международного университета – Г.Х. Попова. Он пишет: «Обозначу сугубо тезисно главные проблемы. Их мы обсуждали в Международном союзе экономистов, и они, надеюсь, будут полезны всем, в том числе участникам встречи двадцати ведущих стран мира…

Необходимо изъять из национальной компетенции и передать под международный контроль ядерное оружие, ядерную энергетику и всю ракетно-космическую технику. Нужна передача под глобальный контроль всего человечества всех богатств недр нашей планеты. Прежде всего – запасы углеводородного сырья.

Должны быть установлены жесткие предельные нормативы рождаемости с учетом уровня производительности и размеров накопленного каждой страной богатства. Пора выйти из тупика, на который указывал еще Мальтус: нельзя, чтобы быстрее всех плодились нищие».

Это – манифест о полном разрыве с той шкалой этических ценностей, которой следует подавляющее большинство населения России. Г.Х. Попов – представитель высшего слоя элиты российского обществоведения. Его статус и престиж нисколько не поколеблены в этой элите такими рассуждениями, а ведь они носят не политический, а экзистенциальный характер. Они касаются фундаментальных вопросов бытия.

Мы говорили о нарушении норм рациональности в рассуждениях ведущих обществоведов, которые пропагандировали безработицу. Но в этих рассуждениях важна и этическая сторона. О безработице, которая во всем мире считается социальным злом и сопряжена с массовыми страданиями, Н.П. Шмелев в 1987 году писал так: «Не будем закрывать глаза и на экономический вред от нашей паразитической уверенности в гарантированной работе. То, что разболтанностью, пьянством, бракодельством мы во многом обязаны чрезмерно полной занятости, сегодня, кажется, ясно всем. Надо бесстрашно и по-деловому обсудить, что нам может дать сравнительно небольшая резервная армия труда, не оставляемая, конечно, государством полностью на произвол судьбы… Реальная опасность потерять работу, перейти на временное пособие или быть обязанным трудиться там, куда пошлют, – очень неплохое лекарство от лени, пьянства, безответственности».