Текст книги "Здесь стреляют только в спину"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– А вертушку из болота, между прочим, выковыривали два дня, – не в строку заметил Борька, вороша палочкой пунцовые поленья, – пока не пригнали «Ми-12» из Троицкого. Приподняли над болотом, трупики вынули и обратно опустили. Вот и не осталось одаренных детишек в Ытык-Кюеле.

Турченко помрачнел. На приятном открытом лице судорожно шевельнулись скулы.

– Но ты и вправду, Сань, смотрелся неубедительно, – хрипло раздалось из кустов. – Лично мне по барабану, но Усольцев поймал тебя конкретно...

Экая неожиданность. Я осталась сидеть, замороженная, вытаращив глаза. Борька с Турченко вскочили, единовременно взметнув стволы.

– Ко мне! – рявкнул Борька. – И без глупостей!

– Обнажи личико, Гюльчитай, – хмыкнул Турченко.

Ветки затряслись, и на полянке появился самый незаметный в нашей компании – Сташевич.

* * *

Жизнь не баловала нас. Физиономически Сташевич узнавался, но при этом возникало чувство жалости. На лице, точно камуфляж, цвела грязь. Мокрый, как водяной, уделан всем, на что щедра тайга: от уснеи и хвои до жухлой ромашки. Сутулился, смотрел исподлобья.

– Бодался с кем-то, – предположил Турченко, с подозрением разглядывая прибывшего.

– Мир входящему, – приветствовал Борька. – Ты один?

– Один, – прохрипел Сташевич, выдвигаясь к центру поляны. Вид у него, конечно, был возмутительный. – Сама ты страшенная, – огрызнулся он, предвосхищая мой робкий вопрос, снял с плеча и бросил к костру набитый чем-то мягким мешок. – Держите, коллеги. От нашего стола вашему.

– Голова Невзгоды? – пошутила я.

Все рассмеялись, громче всех Борька. Напряжение, сковавшее людей, ослабло.

– Рыба-сом, – объяснил Сташевич. – Они по дну обычно лазят, хрен доберешься. В Сибири вообще редко встречаются. А тут бреду по мелководью, смотрю, змеюга из глубины хвост кажет. Пожрать, наверное, поднялась. Я пулю не пожалел, а потом вытаскивал ее, гадину, полчаса, наверное. Оттого и мокрый. Она скользкая, вся в соплях – у сомов ведь чешуи нет.

– Молодец, – похвалил Липкин. – А ты точно один?

– Да точно, – сплюнул Сташевич. Купание в холодной воде (даже не само, а прогулка в мокрой одежде) не замедлило сказаться – он надсадно хрипел и с болью сглатывал.

– Я так и знал, что это Невзгода, – возбужденно защелкал пальцами Борька. – Она не придет. Я сразу ее, стерву, раскусил. То прозорливой прикидывается, то паинькой, то никакой, то власть узурпирует, когда ее вакуум образуется... А что в этом странного, мужики? Мы живем в эпоху, когда происходит стирание граней между мужской и женской работами. Серьезно, коллеги, недалек тот день, когда баба и коня с мужиком на скаку остановит, и в горящий Госдеп США войдет, положив охрану...

– А чего ж ты за ней приударить хотел? Вона как обрабатывал – издалека, – ехидно заметила я.

– А чего тут стремного? – расширил глаза Борька. – У меня основной инстинкт работает, между прочим, как часы. Гормоны в крови бушуют. За кем мне ударять, за тобой, что ли? Да мне твой муж такой основной инстинкт промеж рогов покажет, что я навеки дорогу к вашему брату позабуду... Но согласись, Дашок, и отдай мне должное – я недолго этой ерундой занимался. Воскресенье, понедельник – не больше. А потом – как отрезало.

– Ладно, заткнись, – сказала я. – Вся твоя трепотня – пустые звуки «му». По спутниковому аппарату разговаривала не женщина.

Борька обиженно надулся. Дескать, вечная история – только замыслишь выгодное дельце, как придет баба и все испортит. Пока он дулся, простуженный Сташевич описал свою часть приключений. У самолета он не был, труп Усольцева не видел и вообще пришел с другой стороны – с юго-западной. От Невзгоды с Усольцевым он не сбегал в отличие от Турченко. Просто обнаружил в один момент, что находится в лесу в гордом одиночестве. Что этому предшествовало, он помнил неотчетливо. Был момент, когда зацепился курткой за сучок, перелезая через поваленное дерево. Была лисья нора, из которой блестели глаза. Густой частокол волчьего лыка, опасный торфяник, поросшая мхом яма, в которую он по неосторожности свалился. Но все это время где-то неподалеку различал голоса спутников. То впереди, то справа. А потом вдруг перестал. Не в привычках Сташевича кричать «ау». Он продолжал идти сквозь ельник, по дороге переждал короткую, но бурную грозу, а когда вышел из темного леса в светлый, то понял, что произошло одно из двух: либо он сам потерялся, либо ЕГО «потеряли»...

– Усольцев не приставал к тебе с вопросами? – спросил Турченко.

– Еще как, – оживился Сташевич. – И меня поймать пытался, детектив хренов. Он информацией владеет на любой вкус – даром, что ли, пасется при республиканском оперативном штабе? Но я ему не дал порезвиться. Я прекрасно помню, зачем в августе в Таманган доставляли аэромобильный госпиталь – сам же его и доукомплектовывал.

– Ты врач? – удивилась я.

– Я грузчик, мэм, – с достоинством ответил Сташевич. – Но я знаю, сколько гектаров китайцев приходится на полезную площадь Сибири; сколько детей у командира поисковиков в Тамангане; какова допустимая концентрация углекислого газа в атмосфере; почему волки не оглядываются и сколько наших погибло при эвакуации жителей поселка Каргыт, окруженного горящей тайгой. Об этом не писали и не показывали по ящику. Это в Москве поднимают вой по каждому горящему торфянику – мол, надо же, задымленность... А у нас сие в порядке вещей – такая задымленность, что люди пачками гибнут. И никому не интересно. А еще я знаю, как с двадцати шагов пробить человеку ножом яремную вену, – добавил Сташевич немного не в тему, но с гордостью.

– Ха, – сказал Борька. – Охотно бы с тобой перекинулся. Я тоже с двадцати шагов щепку разбиваю.

Наступила тишина. Где-то крикнул филин, растревожив сонных обывателей леса. Птица пересела с ветки на ветку, кто-то пробежал по стволу...

– Выходит, Усольцев с Невзгодой остались вдвоем, – как бы сам про себя зловеще бурчал Борька. – Хм, ну что ж. Это кое о чем говорит, не правда ли, коллеги?

Я не могла избавиться от неприятного ощущения, что Борька Липкин решил восстановить историческую справедливость. Он целенаправленно и мстительно топил Невзгоду – ровно так же, как она, тасуя факты и измышления, топила его. Окружающие не могли этого не заметить.

– Попалась Невзгода, – скептически хмыкнул Сташевич.

– Конкретно, – согласился Борька. – Где двое, там и труп.

– А кто же тогда идет по лесу? – вдруг вполголоса заметил Турченко, и все замерли, как парализованные.

«Китайский перебежчик», – подумала я. Заблудился.

Человек шел с юга. Оттуда ухал филин и стучали лапки по стволу – верный повод насторожиться. Но мы его проигнорировали. Но теперь бурелом хрустел просто неприлично – кто-то брел на свет, словно переросший мотылек с обломанными крыльями.

Борька и Сташевич опомнились одновременно. Переглянувшись, подняли стволы и стали расходиться. На поляне остались я и Турченко. Очень мило.

– Я, кажется, догадываюсь, кто это, – равнодушно сообщил он.

Я, кажется, тоже. Китайский перебежчик.

Когда из кустов появилась Невзгода, Турченко не выдержал и захихикал с каким-то параноидным надрывом. Посмотреть там, конечно, было на что. Зрелище бесподобное. Вы когда-нибудь видели лешего (или лешую, как ее там)?

– Доброй ночки, госпожа Штыкман, цел ую лапку, – с заметным разочарованием поздоровался Липкин.

– Она не Штыкман, она Невзгода, – напомнил Сташевич.

– Скорее приблуда, – внес поправку Турченко.

Тут уж и я не выдержала – захохотала как подорванная.

– Ну-ну, смейтесь, смейтесь, – проворчала Невзгода, с кряхтением садясь у костра. Вытянув руки, она стала греть их над пламенем. Если эти опухшие конечности, густо вымазанные зеленью, собрался целовать Липкин, я бы с удовольствием посмотрела.

Она вся, с ног до головы, была уделана грязно-зеленым мхом. Похоже, девочка хорошо упала и долго катилась. Щеки обвисли. В потухших глазах не было ни злости, ни решимости, только усталость да познание истины, что мир – полная хренота. С этой верой она и пришла к нам – сдаваться на милость.

– Поесть дайте, ироды... Сутки ж не ела... – прошептала она, не отрывая глаз от костра.

– Я понимаю, мадам, вы питались исключительно «Орбитом», – встрепенулся Борька. – Вам как накрыть – с сопроводительным коньячком или без? Не знаю, как у вас, мадам, но у нас на Колыме принято к чужому столу приходить со своим угощением. Вот берите пример с господина Сташевича...

– Слушай, артист погорелого театра, перестань изгаляться, – перебила я. – Перед тобой больная голодная женщина, ты пытался за ней приударить, помнишь? А ну, давайте, мужики, у кого чего не съедено...

* * *

Она не говорила – нашептывала. Самолет она не видела, про Усольцева не знала. Пару раз ей чудилось тарахтение вертолета – на звук и шла. Лейтмотив повествования Невзгоды сводился к следующему: «Это не Сташевич потерялся, пусть не свистит, это Я потерялась!» По ее мнению, дело происходило так. К утру четверга их осталось только трое: Люба, Усольцев и Сташевич. Поначалу двигались цепочкой, Люба замыкала. Когда пошли торфяники и бурелом, они растянулись в шеренгу – каждый сам выбирал дорогу. Обычно осторожная, в этот день Любаша дала промашку: не заметила коряжину под ворохом прелой листвы и упала, подвернув голень. Кость осталась целой, но боль ниже колена была такой, что слезы брызнули из глаз. Кожу рассекло, нога вокруг ранки посинела. Пришлось остановиться и обработать повреждение перекисью. О помощи она никого не просила, в чем и заключалась ее ошибка. Товарищи ушли вперед – в этом не было ничего странного: на опасных участках внимание концентрируется, человек сосредоточен на своем, он напряжен и не видит, что происходит рядом. Люба ковыляла на север, догоняя своих. Началась гроза – ливень хлынул яростно и густо. Тут она и почувствовала себя в полном дерьме. Дороги нет, спрятаться негде. Плюс новое падение – поскользнулась на сыром мху и скатилась в овраг. Пыталась выбраться на четвереньках, но снова сорвалась: нелегко передвигаться по пересеченной местности, когда по спине хлещет, словно розгами. Она поняла, что это бог ее наказал. Свернулась клубочком и лежала, пока не кончился дождь. Только крепкий организм да занятия аутотренингом не дали ей загнуться. Когда закончилась гроза, никого из своих она уже не нашла. А потом начались мучения посильнее каторжных. На ходьбе ушиб не отражался, но прикосновение к ране любого предмета рождало дикую боль. На болотистом участке она застряла. Напрямик не пошла, долго искала обходную дорогу. В результате к первому оврагу, рассекающему долину от Хананги до кряжа, она вышла лишь к половине четвертого дня, а к шести добрела до третьей расщелины, где и упала замертво, не найдя в себе сил совершить подвиг...

В доказательство своих слов она закатала штанину и показала сгусток ниже колена. Мы молчали. У каждого выжившего в этой группе имелась своя правда, объясняющая суть вещей, однако чья-то правда была чересчур уж поддельной.

– Какие мы все ангелы, – вздохнул после долгого молчания Борька. – Крылышки не чешутся, нет? Лично у меня, кажется, чешутся. А ведь кто-то из нас кокнул Усольцева и прикарманил перевозимый из Тикси груз...

Об этой новости до сей минуты знали только мы с Борькой. Реакция последовала незамедлительно. Сташевич открыл рот и заболел столбовой болезнью. Невзгода выронила ложку, которой выскребала остатки каши из банки Сташевича. У Турченко по-стариковски наморщился лоб (слишком рельефно для одной лишь задумчивости).

– И вовсе не факт, что груз прибрал к рукам заинтересованный в нем человек, – дополнил Борька. – Любой мог. Например, Дашка – из вредности.

Моя голова превращалась в чугунный котел. Нужно было что-то сказать. Или спросить. Но что?

– Ума не приложу, как можно прикарманить груз целого самолета. Он маленький? Или похититель подогнал подводу? – брякнула я.

Осталось выдержать их взгляды. Я выдержала, не развалилась. Уж если я выдержала взгляды тех парней в зимовье...

* * *

Утром ели рыбину, добытую Сташевичем. Ее мясистая, плоская морда с запорожскими усами очень напомнила мне физиономию начальника тренировочного лагеря Рахманова. Вот кого бы я с удовольствием съела! Половину рыбины мы оставили на светлое будущее, остальное посекли на куски, которые Сташевич со знанием дела насаживал на края заостренных прутьев, а сами прутья вкручивал в землю с наклоном к огню.

– Старый таежный способ, – похрипывая, разъяснил он. – Колья называются рожнами. От них и пошло выражение «лезть на рожон». Вкуснятина, коллеги. К сожалению, полить рыбку нечем, придется сухую есть; но ничего, сладим...

На гастрономические изыски сегодня никто не претендовал. Ели жадно, обсасывая кости. У кого имелась вода, выставляли для всеобщего пользования – с водой в тайге не проблема, наберем у первого же ключа (а пить придется много – рыба водичку любит). Закончив трапезу, Сташевич закурил. Смолил он уже не свои, а командирские – у покойного Боголюбова имелся стратегический запас «Престижа».

Остальные не курили. Турченко с Невзгодой исподлобья рассматривали Липкина. Борька делал вид, что это его не касается, и ковырял в зубах травинкой. Затем они дружно, словно сговорившись, посмотрели на меня. Я опустила глаза. История с подозрением повторялась по спирали. Не знаю, в виде фарса или трагедии, но на душе опять заскребли кошки. Причина была ясна: из обобщенной версии случившегося, сотканной из «показаний» всех фигурантов, выходило, что только мы с Борькой побывали на месте крушения. А в версию о пропаже груза они обязаны верить лишь с ЕГО слов – поскольку я стояла на своем, как монумент на постаменте: на борт не поднималась, груза не видела. Зато одна я видела труп Усольцева, что с некоторых позиций моей безопасности тоже было не очень хорошо.

– Так, – сказала я, исполняясь решимости, – хватит. Натерпелись. Полагаю, никто не оспорит мои слова: мы – спасательная команда. Спасать некого. О грузе мы не информированы, особых указаний не имеем, а потому его наличие или отсутствие нам глубоко фиолетово. Если у кого-то особые указания есть, но он молчит, – это его трудности. Мое предложение таково: снимаемся с якоря, оккупируем ближайшую сопку и привлекаем к себе внимание. Вертолеты летают. Если нас не заметят, стараемся определить, откуда они взлетают – у них имеется посадочная площадка. Если и здесь терпим неудачу, продолжаем движение на север – до Хананги. Рубим плот, спускаемся по течению – до первого населенного пункта, – где и напиваемся в стельку. Ведь Хананга не ручей, на ней должны быть поселения?

– Магалай, – пробормотал Липкин, – зверовая ферма. Километров семьдесят сплава. А то и девяносто...

– Десять часов работы, – фыркнул Сташевич. – Ерунда.

– Но там ни транспорта, ни почты, – предупредил Турченко. – Вертолет два раза в месяц. Бани нет. У них еще Советский Союз не кончился.

– А он там был? – съехидничала Невзгода.

– Мы начинаем привередничать? – удивилась я. – Или кому-то очень не хочется отсюда уходить? Я вас внимательно слушаю: КОМУ не хочется?

Попробовал бы кто возразить. Молчали как убитые.

– Молодец, Дашок, – похвалил Борька. – Считай, как мужик ты состоялась. Многоликая ты наша.

– Принимается, – согласился Турченко. – Слушали, постановили. Предложения?

– Есть такая сопка, – задумчиво изрек Сташевич, – около мили на запад. Высокая, зараза... За ней еще речка протекает, где мы с сомом сцепились.

– Молоток, Сташевич, – заулыбался Липкин. – Послушай, а как тебя зовут? А то мы всё «Сташевич» да «Сташевич». Мамка-то как тебя нарекла?

– Да господи... – вздохнула Невзгода. – Олегом его мамка нарекла.

– А ты откуда знаешь? – нахмурился Турченко.

– А чего я только не знаю...

* * *

Скала являлась фрагментом ущелья, метров на двадцать возвышающимся над местностью. Она напоминала выбритую макушку католического попа – при условии, что поп стар, бугрист и страдает асимметрией теменной части черепа. Подножие сопки с трех сторон замыкали кривые сосны, четвертая сходила в обрыв, сливаясь с кромкой внушительного оврага. Путь к вершине был тернист и небезопасен.

– Без страховки трудновато, – оценил высоту Турченко. – Со студенчества не занимался барранкизмом, не уверен, что восстановлю навыки.

– Попрошу не выражаться, – хмыкнул Борька. – Это из области сатанизма, что ли?

– Это из области лазания по замерзшим водопадам. В Дагестане в начале восьмидесятых мы проделывали смертельные номера: карабкались, как по сталактитам. Но при обязательном участии страховки и ящика «Мартовского» по возвращении.

– Ерунда, покорим, – успокоил сомневающихся Сташевич. – Нет страховки – не надо думать о том, чтобы страховка не подвела. Нормальный случай.

Правильно, подумала я. Русский человек – это не тот, у которого чего-то нет, а у которого чего-то нет, да и хрен с ним.

– Тогда ура? – неуверенно предположил Борька.

– Воистину. – Невзгода подтянула лямку рюкзака. – Хватит трепаться, мужики. Давайте работать...

На подъем ушло минут тридцать. Никто не пострадал.

– Я повторяю свой вопрос: ура? – настойчиво вопрошал Борька.

Остальные под давлением признали, что ура не ура, но особых лишений не испытали. Хотя и не сказать, что отдохнули. Мы лежали – усталые, грязные, в живописном рванье – на щербатой макушке и представляли занятное зрелище для пролетающих птиц. На вершине не было комаров. Я ощущала непривычную новизну. Воздух был свеж и приятен, никакого жужжания прожорливых тварей (я до того срослась со своим баллончиком, что и дома, если выживу, буду по привычке душиться репеллентом)...

НЕКТО

Кто ты, враг номер один? Намекни, приятель. Прояви неосторожность... Он в сотый раз оглядывал серые лица товарищей. Если ты здесь и добыл чемоданчик, то почему присоединился к нам вторично? Не слишком ли большой риск для тебя? Если ты грамотный чекист, то убежишь как можно дальше и будешь сигналить совсем с другой сопки. Ты бы не тянул целые сутки, бесцельно слоняясь по лесу. Ты не добыл чемоданчик, правильно?

По всему выходило так. Чекист остался с носом. Они оба остались с носом, а груз с образцами и документами прибрал к рукам посторонний. Один из трех. Но кто?

И кто чекист?

Выходила занятная комбинация, Агата Кристи отдыхает. Во вторник утром, улучив момент (проснулся раньше всех), он забрался в лес – позвонить своим. Спутник над Якутией летает по геостационарке, без проблем. Хитрая баба, в сыщики-разбойники решила поиграть, ну да бог с ней, она его не узнала... Аналитический отдел фирмы подтвердил худшие опасения: самолет вели параллельно его группе. Станцию радарного слежения в Успенском никто не закрывал. ФСБ попросила, вояки подвинулись. Похоже, был взрыв на борту, значит, в Тикси подложили бомбу. От взрыва груз не пострадает (людские жизни не в счет), а если самолет сядет в Мирном, то всё, заказан груз чекистам. Сам президент РФ не отнимет. Потому и следили – дабы точно знать, где рванет. Отсюда вторая скверная новость: стукнул глубоко законспирированный человечек с Лубянки, что при формировании группы (а делалось наспех: выходной, народ в отъездах) чекисты подсадили в нее своего агента. Чтобы тоже добрался до груза. А кто он, этот агент, человечек не знает, но обязательно разнюхает и сообщит отдельно. Куда там, сообщит... Поздно – он выбросил свой спутниковый аппарат, и правильно сделал – иначе давно бы в мерзлоте лежал...

Одно утешение – гэбэшный агент тоже не знает, кто он такой, хотя надлежащим образом уведомлен о его наличии. Оттого и отдыхает Агата Кристи – очень уж занятная ситуация. Из пяти двое – агенты, работающие втемную, а третий украл чемоданчик и где-то припрятал. Причем все подозревают о наличии «товарища из органов», хотя никакой он не из органов, а о присутствии настоящего«товарища из органов» никто не подозревает. Сдуреть можно...

И невдомек большинству, что аукнулась на клочке тайги борьба за власть двух могучих кланов. Чекистов и промышленных магнатов. Потомки Феликса претворяют давнишнюю мечту – со времен еще Берии с Ежовым – вариант лозунга «Советы без коммунистов»: порядки советские (и почти что новая КПСС имеется, с молодежными отрядами, портретами президента и экскурсиями по его местам, наглеющая цензура, покорная пресса), а власть – персонально-чекистская, с небольшим нацистско-православным уклоном в идеологии. Магнаты же – в основном директора или просто хозяева нефтяных компаний – тоже набирают очки и лезут во власть. «Президенты» Чукотки, Таймыра... Брат гендиректора «Руснефти», как танк, в президенты Ингушетии ломился... Если гэбисты оседлали капитанский мостик, то магнаты окопались в камбузе и машинном отделении – командуйте на здоровье, без нас никуда не поедете. Понятно, нефтяники не рассчитывают на иммунитет – снимут и посадят, если надо. А если не надо? Кто бы ни сидел в Кремле и что бы о себе ни думал, хозяин монополии, которой в данной провинции принадлежит все, что шевелится или может шевелиться, если встряхнуть, он же глава исполнительной власти – царь и бог; и воинский начальник. С его заслуг и поднимается Север. Без рекламы обходится. Пусть не всегда нашими руками, но какая разница? Северные корейцы еще при Брежневе обустроили заводы с собственными поселками и даже концлагерями. Южные корейцы хлынули в перестройку. Китайцев просочилось столько, что русские в некоторых городах стали меньшинством. «Ингушзолото» заменило хиреющую госдобычу, китайские делянки – лесоповал, медвежий жир, золото; «Чеченбамы» – частные концлагеря, где добывают золото, валят лес, коптят рыбу попавшие в рабство бомжи...

На острове Жоржетты в архипелаге Анжу партия Листвянского обнаружила месторождение платины. Той самой – серой, по 450 баксов за тройскую унцию. Бур загнали – обомлели. Ковырнули в стороне – есть. Чуть подальше – она же. В результате – целый пласт руды. Примеси железа – минимальные (порядка пяти процентов), примесей олова практически нет. И не только платина, но и ее сопутствующие – цирконий, иридий, палладий. Искали хромистый железняк – объединение «Сибмаш» испытывало в нем крайнюю нужду, а нашли «серебришко». Не чудо ли? Район курирует ЗАО «Глория» – утечка произошла прямиком из «частной» геологической партии, от бомжа на подхвате; не могли не подключиться. Удача невероятная. По оценкам, залежи – огромные, а по прогнозам специалистов, пик спроса на платину придется на 2003 год (за последнее полугодие цены выросли на 15%). Под нажимом «Глории» месторождение «забросили». Где находится Клондайк, знали только несколько человек. Попробуй, не имея карты, отыскать его на сотнях заполярных островов. Там даже летом неуютно... Геологов банально купили. Образцы руд, технологическую документацию, оценку месторождения, результаты анализов в полевых условиях, карту местности – упаковали и приготовили к отправке: образцы – на лабораторные исследования, бумажки с дискетами – для изучения компетентными специалистами...

Как узнали гэбисты – уму непостижимо. Крот завелся в «Глории»? А геологи собрались отыграть собственную партию: сплавить дубликат налево. Но куда гражданским обвести вокруг пальца профи? Лично он был против физической расправы. Он вообще не адепт насилия. Но Кащеев настоял: надо. Предавший раз предаст и два. А жадных надо убирать: у парней полные карманы «зелени», а они собрались дополнительно заработать. Не волнуйся, успокоил Кащеев, менты не подведут. Спишут на разбойное нападение. Заодно местных братков приберут по старым «глухарям». Где он нынче, Кащеев? Усы, поди, дыбом встали, когда падал? А ведь говорили: не спеши с отправкой, перестрахуйся лишний раз. Поспешил...

Теперь расхлебывай, подчищай чужие ляпы. А предчувствия на пустом месте не рождаются. Несчастья грядут, говорил ему внутренний «аналитик». И от тебя уже мало зависит – маятник раскачан. Сойдутся две силы – и вздрогнет пол-Якутии. А кому прилетит в первую очередь? – тебе. На подножку не вскочишь...

Так кто же, черт возьми, спер этот долбаный чемоданчик?

* * *

Солнце резало глаза. День начинался безоблачно. Волнистая зелень леса с удалением синела и очень далеко смыкалась с сияющей лазурью. Над удаленным районом, где зеленое переходило в синее, кружили два вертолета – жирные точки с оттопыренными хвостами. Словно две стрекозы исполняли любовную прелюдию: то разлетались, то слетались, то кружили друг за дружкой по спирали. Ближе не подлетали, но и не исчезали – держались на удалении, и это начинало раздражать.

У Сташевича в рюкзаке совершенно «случайно» обнаружилась дымовая шашка. Не огромная «совковая», напоминающая противотанковую мину, а компактная коробочка величиной с покетбук. «С германского фронта, – пошутил Сташевич, помещая шашку в расщелину, – киношники оставили. Снимали у нас какую-то муть, пиротехники навезли – на третий небоскреб в Нью-Йорке хватит».

Дым оказался жидковат, не чета «дыму отечества», но тянулся справно.

– Прилетят, – успокоил людей Сташевич, присаживаясь на край утеса.

Дым повалил гуще. Ветер дул с юга – дымовая пелена разворачивалась на север, расползаясь и заслоняя панораму. Нам пришлось переместиться на южный край сопки.

– Мама святая... – томно вздохнула Невзгода. – Неужели я наконец выйду замуж?... Если кто не знает, коллеги, завтра, в субботу, я обязана быть в загсе. Так что, если возникнут проблемы с очередностью нашей доставки...

– Впервые слышим, – запротестовал Турченко. – Нас на свадьбу никто не приглашал. Даже из вежливости.

– Завтра, говоришь? – Сташевич зачем-то посмотрел на часы. – Успеешь. Будешь как штык у своего Штыкмана.

– А меня вот ваши свадьбы не впечатляют, – мечтательно вздохнул Липкин. – Брак и мрак – очень похожие слова, согласитесь. Я лучше в отпуск поеду. Отпрошусь у начальства и рвану на острова Зеленого Мяса... в смысле, Мыса. Найду там себе какую-нибудь людоедочку, отлично проведу время...

– Ну, ты и наглец! – возмутилась я. – А кто недавно из отпуска вернулся? Опять? Из-за таких, как ты, между прочим, мы с Кириллом дальше снежного пляжа на Танаке не ходим!

Неожиданный гром перекрыл мою возмущенную речь. Тень закрыла солнце. Мы обернулись, оторопели.

Перед нами, качая полозьями, висел черный вертолет...

– Ни хрена себе явление, – восхищенно ахнул Борька.

Вертолет подкрался с наветренной стороны. Он не был одним из тех, что выделывали кренделя. Вероятно, выплыл из-за соседней сопки и сразу кинулся к нам, чтобы другие не перехватили. Вертушка висела метрах в десяти, мягко покачивалась, с любопытством взирая на нас выпуклыми стеклами. Это был не старенький советский ветеран «Ми-8», повсеместно используемый лесными службами. Черный миниатюрный красавец с высоко задранным стабилизатором. Не пожарный, не лесоохрана, не поисково-спасательная служба – никаких пояснительных надписей. Лишь загадочный номер на хвосте: 110128, да темные контуры пилотов за полупрозрачными стеклами.

– Это не наш! – растерянно прокричал Турченко.

– А кто сказал, что будет наш? – резонно отозвался Борька. – И что ты имеешь в виду под словом «наш»?

– Ребята, они нам знак подают! – закричала я, различив движение в кабине.

Оба пилота в светлых шлемах сидели неподвижно – словно неживые. Сидящий слева вытянул руку с опущенным большим пальцем и выразительно совершил ею несколько вертикальных движений.

– Предлагают спуститься в ущелье! – догадалась Невзгода. – Здесь они не возьмут нас на борт. Слишком велик риск! Да и вертолет не тот. Нужен аппарат для перевозки людей, а этот – разведчик!

– Отлично, – взметнулся Борька, – все вниз! Но только осторожно, мать вашу, носы себе не расшибите от счастья!

* * *

Баргузин – Лорду:

В районе поисков замечена группа пропавших спасателей в количестве пяти человек. В их числе – Мотыль. Наличие груза не отмечено. Прошу ваших указаний.

Лорд – Баргузину:

Ликвидировать Стерегущего. Устранение Мотыля допустимо, его деятельность – бесперспективна.

* * *

«Не нравится мне это», – сказал напоследок Сташевич, и я как губка впитала его слова. Телячий восторг сменился холодком внизу живота. Но какая альтернатива? Не останусь же я одна на дымящейся сопке.

Вертолет продолжал висеть, пока мы спускались. Серебристое брюхо мерно покачивалось, застывая в точках экстремума. Когда мы ступили к подножию, он взмыл, поболтался в воздухе и отвалил за бугор. Мы остались одни в мрачном ущелье. Метрах в сорока – каменистая площадка, подходящая для посадки аппарата, заросли кустарника; выше – ели, пихты, голая гряда.

Помечтать о будущем не дали. Едва унялось дребезжание, образовалось новое – помощнее.

– Вот оно, – сказал Сташевич, снимая с плеча «Каштан». – За нами летят. Не нравится мне это, коллеги. Задницей чую.

От волнения он даже хрипеть перестал. Говорил звонко, с тремором.

– Да иди ты в задницу со своей задницей! – взвизгнула Невзгода. – Нравится ему, не нравится...

Сташевич лихорадочно вертел головой.

– Я в кустах, если что. А вы не маячьте, как бельмо, рассоситесь.

События неслись, обгоняя логику. Очередное брюхо – внушительнее первого, со спонсонами для посадки на воду – выкатилось из-за обрыва, как солнышко, подалось вниз, на площадку. В ином месте оно бы не село. Волна воздуха взбудоражила ущелье: разметалась трава, затряслись кусты, и к внутреннему холоду добавился внешний – мурашки поползли по коже...

Вертолет сел, как балерина из фуэтэ – мягко. В проеме образовался человек; дружелюбно, с улыбкой на губах, поманил рукой. Осанка ровная, неломающаяся. Во что одет, не понять. А за ним в салоне еще несколько голов – торчат, как штакетины из ограды.

– У них оружие! – выкрикнул из кустов Сташевич. – Осторожнее!

– Ну что, пойдем? – Борька задумчиво почесал переносицу, шагнул осторожно – не в трясину ли?

– О чем тут думать, пойдем! – Невзгода тоже тронулась с места.

– А я, пожалуй, повременю... – Турченко шагнул в сторону, сунул руку в карман.

Наши колебания не остались незамеченными. Ждать, пока мы раскачаемся, не стали. По склону рубанула длинная очередь. Покатились мелкие камни...

– Ко мне! – громыхнул человек в дверях. – Шаг в сторону – стреляем на поражение!

Не уйди Сташевич «по нужде», каюк бы нам обеспечили. Пока мы судорожно открывали рты, за нашими спинами отрывисто застучал «Каштан». Тут и началось светопреставление! Автомат строчил безостановочно, короткими очередями. Пули стучали по железу вертолета. Человек на подножке не остался в долгу – ответил с одной руки, без упора. Разброс пуль – словно рукой швырял. Но мы уже разлетались кто куда. Я визжала, плевалась словами, которые никогда не входили в мой лексикон, зарывалась лицом в лопухи... Наши парни оказались не промах – тоже открыли огонь. Но и с вертолета стоящему на подножке пришла подмога: одновременно забили несколько стволов.