Текст книги "Героям не место в застенках"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 13

Получив задание от Чижаса, Дзиманкавичус не стал сильно мудрить. Свою службу в полиции он начинал еще при Советском Союзе, в системе МВД СССР, поэтому те методы, которые он использовал, были заимствованы именно оттуда. Хотя если бы кто-то сказал ему об этом, Дзиманкавичус совершенно искренне возмутился бы.

Вернувшись к себе в кабинет, он быстро достал из сейфа несколько папок с грифом «Совершенно секретно», выудил из них фотографии тех лидеров преступных группировок, которые были у него в постоянной разработке, и быстро снял с них ксерокопию. Потом вызвал к себе командира полицейского спецназа и, протянув пачку листков, коротко приказал:

– К завтрашнему утру все эти люди должны сидеть в нашем ИВС. Все понятно?

– Что-то готовится? – деловито спросил командир.

– У нас всегда что-то готовится, – уклончиво ответил Дзиманкавичус и добавил: – Действовать не слишком жестко, излишне не лютовать. Это распоряжение Чижаса…

Оставшись один, он некоторое время бесцельно ходил по кабинету, что-то обдумывая.

В общем и целом ему все было понятно. Некто похитил осужденного Бузько. Но вот каким боком к этому делу прилип уголовник Гирдзявичус? Случайно? Или это часть хитроумного плана злоумышленников?

Подойдя к рабочему столу, Дзиманкавичус снял трубку с одного из телефонов и в раздумье смотрел несколько секунд на аппарат. Потом быстро набрал номер.

– Риманис? – проговорил он, когда ему ответили. – Кто у нас занимался делом Гирдзявичуса? Да, тот самый, который накостылял Перкисавичусу из городской администрации. Каститис? Пусть он зайдет ко мне со всеми материалами по этому делу, которые у него есть. Послушай. Я не спрашиваю тебя, где он сейчас и чем занимается. Я прошу, чтобы он зашел ко мне и только… Все!

Положив трубку, Касперас некоторое время покачивался с пяток на носки, обдумывая, что еще надо сделать. Побег Бузько, Дзиманкавичус это прекрасно понимал, вызовет массу всевозможных слухов и домыслов. Так называемая литовская демократическая пресса будет с удовольствием обсасывать эту тему. Радикально настроенные националисты начнут требовать принятия самых решительных мер. Непременно примутся на всех углах кричать о беспомощности полиции, которой ничего нельзя доверить. Обязательно упомянут о происках КГБ, которое чувствует себя в Литве, как у себя дома в России. И всем этим писакам глубоко наплевать на то, что этой организации в России давным-давно уже нет. Но народ хочет верить, что она есть. Значит, надо об этом писать, пугая ею людей. Но самое главное, что понимал Дзиманкавичус, так это то, что времени для поиска у них, полицейских, катастрофически мало. Вот только где искать беглецов?

Литва – государство маленькое, всего каких-то шестьдесят с небольшим тысяч квадратных километров. Куда диверсанты поведут Бузько? Сразу в Россию, в Калининградскую область? Или через Белоруссию, которая не будет препятствовать переходу через границу «группы неустановленных лиц»? Кстати, польский вариант тоже не исключается, оттуда легко можно уйти на Запад. Или, может быть, Латвия, которая на словах готова во всем помогать своим прибалтийским соседям, а на деле палец о палец для этого не ударяет. Беглецам вполне достаточно двух суток, чтобы затеряться в одной из этих стран. Перекрывать границы было не в компетенции полиции. Да и вряд ли у пограничников хватит на это сил и людей. Под каждой елкой наряд не поставишь. Ведь ясно же, что Бузько и иже с ним не будут выбираться из Литвы ни на поезде, ни на самолете, ни на автобусе. Разумеется, они пойдут через границу нелегально, что в их положении вполне естественно.

По большому счету, заместителю директора уголовной полиции Шяуляя было глубоко наплевать на тех троих парней, которые помогли Бузько и Гирдзявичусу сбежать. Хотя если бы удалось их поймать, то это был бы очень крупный успех. А значит, и возможность шагнуть на очередную ступеньку вверх по служебной лестнице. И заодно кое-кому утереть нос.

Достав пачку сигарет, Дзиманкавичус задумчиво вытащил из нее сигарету и закурил.

«Если они не дураки, – подумал он, – а дураки такими делами не стали бы заниматься, то, скорее всего, попытаются проскочить на территорию Калининградской области. Там у них, что называется, дом родной. Или, напротив, уйдут в Белоруссию, чтобы запутать следы. В Латвию они вряд ли сунутся. Там у них нет никаких шансов затеряться. Что ж, будем ловить на этих участках».

Взглянув на настенные часы, Касперас с сожалением отметил, что времени для размышлений у него почти не осталось.

«Сейчас, – с неприязнью подумал Дзиманкавичус, – наш дорогой Чижас будет требовать рабочие версии и планы их отработки. В случае удачи он скажет, что это его непосредственная заслуга. Ну, а в случае провала спишет все на того, кто это предложил. И как всегда будет чист. Все-таки хорошо иметь тестя в министерстве…»

Затушив в пепельнице окурок, Касперас нехотя сложил в папку листки с набросками будущих мероприятий по розыску беглецов и поднялся из-за стола. Уже подходя к кабинету начальника, он твердо решил, что идею о причастности Гирдзявичуса к побегу Бузько он придержит. Кто его знает, вдруг именно она-то и «выстрелит»?

Глава 14

Пробуждение было для Макара Капитоновича тяжелым. Болела голова, ныла спина, онемели ноги. В довершение к этому его еще и подташнивало. С трудом разлепив веки, он с удивлением огляделся вокруг. Бревенчатые стены вместо ставшей за эти восемь месяцев привычной серой бетонной «шубы», мягкая домашняя кровать вместо жесткой шконки. И даже нормальное постельное белье с вполне приличным одеялом и перьевой подушкой, от которой приятно пахло.

– Это как это? – сам у себя спросил Бузько, боясь пошевельнуться. – Где это я?

Память медленно, но верно восстанавливала события прошедших суток. Общий подъем в СИЗО, проверка, завтрак, потом ему сообщили, что сегодня он отправляется на этап, поскольку держать в СИЗО его больше не имеет смысла. Дескать, адвокат может сколь угодно долго подавать жалобы и протесты, затягивая таким образом отправку к месту отбытия наказания, а ты давай, отправляйся на зону.

Макар Капитонович ничего тогда не сказал помощнику прокурора. Молча выслушав его тираду, он развернулся и, доковыляв до шконки, повалился на нее, невежливо повернувшись к чиновнику спиной. От завтрака он отказался. На него опять навалились старые воспоминания…

…Была у Макара Капитоновича Бузько одна давняя привычка, которой он не изменял на протяжении тридцати с лишним лет. Появилась она не сразу и не вдруг. Как-то однажды, когда еще были силы и здоровье, Макар Капитонович проходил мимо училища МВД как раз в тот момент, когда там проходил выпуск молодых лейтенантов. Бузько невольно остановился. Он услышал начальные аккорды знаменитого марша «Прощание славянки». Бузько, тогда еще не старый, полный сил и здоровья мужчина, уцепился обеими руками за прутья училищной ограды так, что от напряжения побелели пальцы, прижался к ним лицом и, сам того не замечая, тихо запел:

 
Казаки уходили от Дона
Защищать на Балканах болгар,
И славянка-казачка у дома
Поцелуй отдавала свой в дар.
Полководец их Скобелев смелый
Поднимал казаков в смертный бой,
А труба, барабан и конь белый
Увлекали славян за собой…
 

Он и сам не помнил, когда и почему застряли в памяти слова этой песни. Наверное, где-то слышал их однажды, и вот теперь в такие торжественные минуты они нет-нет да и возникали в голове. На глазах навернулись слезы, но Бузько их не вытирал. Он ничего не видел, кроме развевающегося боевого знамени училища и ровного, монолитного строя выпускников, который чеканил шаг по плацу. Эта картина возвращала Бузько в его военное прошлое, которое началось за этой самой оградой в начале сороковых годов. Тогда в этом здании располагалась 5-я Особая школа НКВД специального назначения. В ней Макар Капитонович проучился с августа сорокового до начала Великой Отечественной войны.

В своей жизни полковник в отставке Макар Бузько видел много парадов и строевых смотров. Но тот июньский парадно-прощальный марш выпускников училища МВД врезался ему в память и перевернул всю душу. С тех пор он по возможности не пропускал ни одного выпуска.

Каждый год, несмотря ни на что, в один и тот же день в середине июля, Макар Капитонович приходил к ограде училища и долго смотрел, как совсем еще мальчишкам вручают новенькие лейтенантские погоны. С усмешкой наблюдал за неизвестно откуда взявшимся у них ритуалом – проходя строем перед трибуной, подбрасывать вверх мелочь, которая, падая на асфальт, издавала мелодичный звон.

Бузько невнимательно слушал, как почетные гости читают по бумажкам занудные напутственные речи, текст которых никогда не менялся. Речи были длинные и какие-то пресно-бездушные, никого не трогавшие за живое. С трепетом смотрел, как новоиспеченные лейтенанты прощаются со знаменем училища, опускаясь на одно колено и касаясь алого полотнища губами. И все эти минуты терпеливо ждал, когда прозвучит заветная для него команда:

– Училище! Под знамя – смирно! Лейтенанты, напра-во! Приготовиться для прощального торжественного марша! Оркестр – «Прощание славянки»!

При первых же звуках оркестра сердце у Макара Капитоновича замирало. Не осознавая, что делает, он мертвой хваткой впивался в прутья ограды и шевелил губами, напевая слова неизвестного автора о прощании донской казачки со своим мужем-казаком, уходившим защищать южных славян, и начинал беззвучно плакать.

Руководство училища вскоре заметило странного человека, каждый год стоящего во время выпуска у решетки забора. Начальник политотдела не раз приглашал его пройти на плац. Особенно настойчивыми эти приглашения стали после того, как в училище узнали, что Бузько – один из первых выпускников сорок первого года. Но он каждый раз отказывался. Макару Капитоновичу было дорого это место за оградой. Ему почему-то казалось, что именно здесь стояла его мама в том роковом июне, когда он спешно уходил на фронт в звании младшего лейтенанта.

Ее расстреляли как жену и мать красных командиров на второй день после того, как немцы вошли в Шяуляй. Выжившие в оккупации соседи рассказывали, что женщину выдал кто-то из литовских националистов. Случайно увидел на улице и тут же донес в комендатуру. После войны Бузько пытался найти этого мерзавца, но не смог…

Макар Капитонович отвлекся от своих воспоминаний. Конечно, СИЗО – тоже своего рода тюрьма, несвобода, но порядки в нем значительно мягче, чем в тюрьме строгого режима. Бузько припомнил, как после завтрака ему приказали собираться с вещами на выход. Потом долго держали в отдельном боксе, видимо, формировали этап. Потом вывели на тюремный двор, посадили в автозак, повезли. Потом был страшный удар по машине, в автозак ворвались какие-то люди, вытащили его из «стакана»…

Кряхтя, стеная и проклиная все известные ему излишества, Макар Капитонович сел на кровати и энергично потер виски пальцами.

– Эй, живой кто есть? – крикнул он сиплым голосом. – Воды принесите!

Где-то в глубине дома тихо скрипнула половица, через минуту в комнату к Бузько вошел улыбающийся хозяин хутора. Голова у него была повязана мокрой тряпкой, на лице, несмотря на улыбку, написано неподдельное страдание.

– Лабас ритас, Макар Капитонович, – поздоровался он как можно доброжелательней.

– Издеваешься, лабус чертов? – буркнул старик. – Какое к черту «доброе утро», когда я с похмелья болею и ничего толком не помню…

Винславас укоризненно покачал головой и сел рядом с Бузько, протянув ему большую эмалированную кружку с зеленовато-желтой, мутной жидкостью. Макар Капитонович жадно прильнул к ней. В кружке был холодный, терпкий квас домашнего приготовления.

– Старый ты уже, товарищ Бузько, – грустно проговорил Винславас, глядя перед собой, – а все такой же грубиян. Никак не можешь свои кацапские замашки бросить…

Макар Капитонович чуть не поперхнулся квасом.

– Но-но, ты говори, но думай, – попробовал он разозлиться, но тут же сморщился от боли. – Кто ж ты еще, если не лабус? Напоил меня вчера, песий сын. Это вам, молодежи, все нипочем, а мне, между прочим, девятый десяток доходит. Могли бы и пожалеть старика…

– Нашел молодого, – насмешливо возразил Винславас, – тебе девятый доходит, а я восьмой разменял. Невелика разница…

Некоторое время старики сидели молча, думая каждый о своем.

Венславе Винславас в прошлом был партийным руководителем достаточно высокого ранга. Второй секретарь горкома партии, депутат Верховного Совета Литовской ССР, председатель комиссии партийного контроля горкома. По «табели о рангах» ему полагалась персональная машина, трехкомнатная квартира, дача в престижном месте, прикрепление к спецбуфету. Возможно, частично из-за потери былого статуса он категорически отказался принимать нововведения демократического общества, из-за чего едва не угодил под волну репрессий, которые демократы с удовольствием проводили против всех тех, кто открыто не принимал новые порядки.

Была и еще одна причина для упрямства Винславаса. Выросший в семье такого же партруководителя, каким стал он сам, юный Венславе вынес из прошлой жизни одну непреложную истину: как отдельное государство Литва сформировалась только в девятнадцатом году при непосредственном участии и с одобрения большевиков. Компартия Литвы, образовавшаяся после октября семнадцатого года, дала ему и его семье все, о чем только можно было мечтать в СССР. Поэтому коммунистическую партию, считал Винславас, надо любить и лелеять. По своим убеждениям он был не ортодоксом, а скорее функционером-приспособленцем. Новая власть в республике обидела его тем, что отняла надежды на безбедную старость. Но самое главное, лишила всех накоплений.

Подаваясь в отшельники, бывший второй секретарь горкома партии крупно поругался с семьей. И хотя впоследствии состоялось некое подобие примирения, полной гармонии в отношениях с женой и детьми не наступило. Как не произошло примирения с новой властью и установленными ею порядками. Живя на хуторе, Винславас, конечно же, выпал из активной государственной жизни, но никогда не упускал случая и возможности показать демократам свой «коммунистический кукиш», частенько нарушая новое законодательство. Сознательно укрывая у себя беглых преступников, и в частности сына своей племянницы Айдаса, Винславас считал себя бунтарем, потому что Гирдзявичус, по его мнению, тоже не любил демократов и только поэтому часто нарушал законы.

– Куда ты теперь собираешься идти, Макар? – тихо спросил Винславас, когда пауза показалась ему затянувшейся. – В Литве тебе жить не дадут… Я мог бы тебя спрятать у себя, но как долго ты продержишься в подполье?

– А кто его знает, – честно признался Бузько. – Я теперь ничего сам не решаю, за меня решают. Как мне жить, что мне делать, где жить… Ты же помнишь, когда вся эта кутерьма с независимостью началась, я твердо решил, что останусь здесь, в Литве. Некуда мне было ехать… И вот что из этого вышло.

– Не ты один такой, – со вздохом ответил Винславас. – Ну, ты-то хоть русский, понятно, за что страдаешь. А я? Я, чистокровный литовец, сам видишь, где оказался…

– А я всегда говорил, что советскому человеку свобода противопоказана, – ядовито ухмыляясь, проговорил Бузько. – А вам независимости захотелось…

– Мне не хотелось, – обиженно ответил Винславас. – Я и так был независим. Всегда и во всем…

– Поэтому тебя никто и не стал слушать, – ехидно закончил Бузько, допивая квас и ставя кружку на пол. – Поперли из власти как вредный элемент, и все дела… Кстати, где эти прохиндеи, которые меня сюда привезли?

– Во дворе, – недовольно пробурчал Винславас, вставая с кровати. – Обсуждают что-то с самого утра… – И неожиданно предложил: – Похмелиться хочешь?

– Только по чуть-чуть, – быстро ответил Макар Капитонович, тоже вставая на ноги. – А то я вас, литовцев, знаю, вы любого русского перепьете…

– Уж кто бы говорил про это, а тебе лучше помолчать, – рассмеялся Винславас. – Пойдем, каторжник!

Глава 15

Разведчики прекрасно понимали, что долго задерживаться на хуторе им нельзя. Прежде всего из-за того, что срок для выполнения операции по освобождению Бузько и переправки его в Россию был ограничен неделей, из которой четыре дня уже прошли. Однако Гирдзявичус настаивал на том, что надо выждать не менее двух дней. По его словам выходило, что этого времени будет достаточно для того, чтобы активность полиции немного поубавилась. И тогда, авторитетно утверждал Айдас, можно будет почти беспрепятственно перейти российско-литовскую границу где-нибудь в районе Пагегяя.

Конец всем спорам положил Демидов.

– Вот что, ребята, – проговорил он решительно на второе утро их пребывания на хуторе. – Вы можете спорить хоть до потери сознания, но окончательное решение все же принимает старший группы. А оно такое: уходим сегодня же днем. И пробираться будем не к российской границе, а к белорусской. Так надежнее.

– У тебя все в порядке с головой? – насмешливо поинтересовался Гирдзявичус. – Ты на карту посмотри, где Беларусь, а где мы.

– А я тебя, Айдас, с нами и не зову, – холодно отозвался Демидов. – Спасибо тебе, конечно, за помощь, но дальше наши дорожки, судя по всему, расходятся. Извини…

Литовец исподлобья посмотрел на Купца, но ничего не сказал, всем своим видом говоря, что насчет дорожек, которые расходятся, Демидов явно погорячился.

– А с дедом нашим как быть? – спросил Локис. – Он, по-моему, никуда идти не собирается. Его и здесь неплохо кормят. И поят.

Бузько и в самом деле не хотел уходить с хутора. Он в буквальном смысле слова упивался обретенной свободой, щедро замешивая ее на домашнем вине и самогоне Винславаса. Но главным для него были беседы и диспуты со «старым товарищем по партии». На все намеки разведчиков о том, что надо поскорее уходить, а потому не стоило бы так злоупотреблять, Макар Капитонович отвечал издевательским смехом. К слову говоря, выпить, как выяснилось, старик, несмотря на возраст, мог не меньше молодого.

– Хорошо, – неожиданно легко согласился Гирдзявичус. – Я помогу вам пробраться к белорусской границе. И старика помогу уговорить. Но только одно условие…

– Ты меня не понял, Айдас, – вкрадчиво перебил его Демидов. – Никаких условий не будет. Или ты с нами, или мы сами по себе. И вообще, я что-то не понимаю. С чего это ты вдруг кинулся нам помогать? Надеешься, что мы похлопочем за тебя перед российскими властями? Напрасно. Мы – частные лица и ни к какой госструктуре не принадлежим, так что на нас ставку делать совершенно бесполезно.

– Я сам за себя похлопочу, если надо будет. А помогаю вам только потому, что мне так хочется, – насупившись, ответил Гирдзявичус. – Не хотите, чтобы я это делал, не надо…

– Ладно, мужики, – встрял в перебранку Локис, – завязывайте этот базар. Так мы ни до чего хорошего не договоримся. Айдас, ты можешь взять у своего дядьки еды дня на три-четыре?

– Разумеется, могу, – пожал плечами тот. – Могу и оружие кое-какое прихватить…

– Тогда нечего больше рассусоливать, – хлопнув себя по колену ладонью, решил Володя, – давайте собираться…

К часу дня все было готово. Винславас сложил продукты в солдатский вещмешок. Туда же тайком от Демидова засунул литровую бутыль самогона. Потом они о чем-то долго шептались с Гирдзявичусом по-литовски, украдкой посматривая в сторону десантников. Самым сложным в сборах оказалось уговорить Бузько. Макар Капитонович то ли в самом деле умудрился к обеду сильно напиться, то ли умело прикидывался пьяным. Наконец он повалился на кровать и, счастливо улыбаясь, заснул.

– И что теперь делать с этими «дровами»? – раздраженно спросил Купец, глядя на спящего старика.

– На себе нести, – пожал плечами Локис. – Я полагаю, что когда-нибудь он проснется и сможет передвигаться самостоятельно…

– Хорошая идея, – недовольно хмыкнул Демидов. – Вот ты первым его и потащишь.

Не говоря ни слова, Локис привычно, как у автозака, закинул старика на плечо и шагнул было к двери, но с улицы вдруг послышались голоса хозяина хутора и еще нескольких человек. Говорили на литовском, поэтому понять, о чем идет речь, разведчики не могли. Они только заметили, как резко закаменело лицо Гирдзявичуса.

– Быстро наверх, – скомандовал он и, предупреждая возможные вопросы, коротко бросил: – Потом все объясню…

Стараясь не шуметь, все пятеро, включая Бузько, который продолжал спать на плече Локиса, поднялись по лестнице в мансарду. Разговор во дворе продолжался и, судя по интонации, он больше напоминал перебранку.

Едва оказавшись в комнате, Демидов осторожно выглянул в небольшое окно и тихо присвистнул.

– А это, кажись, по наши душеньки прибыли, – проговорил он. – Досиделись, мать вашу… Айдас, о чем они говорят? Переводи, черти б тебя драли!

– Что там? – Локис аккуратно положил старика на топчан и тоже подошел к окошку.

Во дворе толпилось человек пятнадцать в черной военной форме, с оружием. Руководил ими какой-то мужчина в гражданском. Но, судя по тому, как он разговаривал, не было никаких сомнений, что это какой-то начальник и именно он командовал всеми остальными.

Обступив Винславаса, который стоял в дверях своего дома подобно сторожевому псу, они пытались попасть внутрь.

– О чем они говорят, Айдас? – опять спросил Демидов, напряженно вглядываясь в стоявших на крыльце и во дворе дома людей.

– Двоих я точно знаю, – тихо ответил Гирдзявичус. – Тот, который в «гражданке», – замдиректора криминальной полиции города Касперас Дзиманкавичус, а второй – командир полицейского спецназа Адамас Киславускас. Сволочь редкостная, но дело свое хорошо знает. Похоже, парни, они вычислили, кто вы такие, раз привели сюда такой табун.

Последние слова литовец проговорил с плохо скрываемой долей сарказма.

– Не с твоей ли помощью они это сделали? – сердито прошипел Круглов, сильно сжимая плечо Гирдзявичуса. – Кто еще мог знать, что мы отсиживаемся на этом хуторе?

– Интересно, какая мне в этом корысть? – зло процедил Айдас, рывком освобождаясь от захвата. – Хотел бы вас сдать – давно сдал бы, и не в доме своего родственника. У меня, между прочим, положение ничуть не лучше вашего…

– Кончай трепаться! – сердито осадил обоих Демидов. – Сейчас не об этом надо думать, а о том, как выбраться отсюда. Мы в этом доме как в ловушке. Если эти козлы решат обыскать дом, им никто не помешает. Айдас, ты говорил, что в доме есть оружие…

– Тут есть кое-что получше, чем оружие, – раздался с кровати совершенно трезвый голос Бузько. – Я этот дом как свои пять пальцев знаю. В нем как минимум пять схронов между стенами и под лестницей… Ни одна собака не найдет.

Разведчики медленно обернулись к говорившему. Макар Капитонович сидел на постели, свесив ноги и пристально рассматривая всех четверых.

– Ну, чего застыли, как при явлении Христа народу? – спросил он. – Чтоб меня перепить, надо столько же лет с партийными товарищами на природу поездить, сколько я поездил. Ты, самый здоровый, – обратился он к Демидову, – вот тот шкаф в сторону оттащи, за ним раздвижная перегородка, а за ней вход в схрон. Двое там точно уместятся. Остальные спрячутся под лестницей, там двойной потолок…

Голоса во дворе зазвучали громче. Полицейские явно от слов намеревались перейти к более решительным действиям.

– Ну, чего встали, как засватанные! – прикрикнул Бузько. – Вперед!

Демидов подскочил к старинному массивному шкафу, который казался неподъемным. К его удивлению, он достаточно легко сдвинулся с места. За ним оказалась капитальная бревенчатая стена, но Макар Капитонович, проведя по ней рукой и что-то нащупав, выдернул несколько дощечек-горбылей, открывая возле самого пола узкий лаз в темное пространство между стенами. В лицо Купцу ударил спертый запах чего-то старого и заплесневелого.

– Винславас, черт старый, не мог в порядке схрон содержать, – выругался Бузько, опускаясь на колени и быстро заползая в проем. – Хоть бы солому поменял… Э, парни, да я ошибся, тут всем места хватит. Залезайте…

Разведчики не заставили себя уговаривать. По очереди они забрались в схрон.

– А шкаф как на место ставить? – деловито поинтересовался Демидов, забираясь последним.

– Там сбоку должна быть рукоятка, – ответил Бузько, ища что-то в потемках, – за нее надо потянуть. А потом на место доски поставь, только пазы не перепутай… Э, дай-ка я сам все сделаю, вы, молодежь, ни хрена не умеете.

Привычным движением он подтянул к стене шкаф, отчего в схроне стало совершенно темно. Потом несколько минут, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, старик возился, устанавливая в специальные пазы лжебревна.

– И хрена с два они нас тут найдут, мышкина норка, – прозвучал через некоторое время из темноты его удовлетворенный голос. – Лампу нашли?

– У меня фонарик есть, – пробурчал Демидов. По старым бревенчатым и закопченным стенам запрыгал луч фонаря, который предусмотрительный Купец всегда носил с собой.

Помещение действительно было вместительным, с высоким потолком, одна стена была выложена из кирпича. По всей видимости, это была печь, которая топилась из дома. Посередине стоял большой стол, возле него несколько грубо сколоченных табуретов. Вдоль стен были приделаны широкие лавки. В таком «схроне» можно было не только прятаться, но и жить. Локис усмехнулся про себя. Ему доводилось слышать о том, что бойцы националистических повстанческих армий успешно прятались в подобных укрытиях от искавших их сотрудников НКВД. Слышал Володя и о том, что в схронах есть специальные потайные выходы, через которые можно было незаметно выйти из дома.

– И долго мы будем тут сидеть, как в мышеловке? – сердито спросил Купец, осматриваясь по сторонам и недовольно морща нос. В схроне жутко воняло прелой соломой и сыростью.

– Сколько надо, столько и будем сидеть, – грубовато ответил Бузько, по-хозяйски усаживаясь на одну из лавок. – Что тебе, собственно говоря, не нравится?

– Да все не нравится, – буркнул Демидов, с опаской присаживаясь на табурет, который жалобно скрипнул под ним. – Вместо того чтобы уходить как можно дальше от этого чертового хутора, сидим тут, как дураки…

– Тихо! – скомандовал Макар Капитонович.

За бревенчатой перегородкой отчетливо послышались голоса полицейских. Через несколько минут, в течение которых все пятеро сидели затаив дыхание, раздались мерные удары по стенам. Дзиманкавичус и его люди начали простукивать их, ища пустоты…