Текст книги "Любовь Жигана"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 6

Константин выполнил первое условие. Теперь Серж был свободен от опеки криминального мира и мог самостоятельно раскручивать собственный проект. Любой, даже самый сумасшедший.

В принципе, он мог бы и не выполнять своего обязательства. Но не смог бы расстаться с Панфиловым, не получив от него обещанных денег. Где же найдется идиот, который пройдет мимо полумиллиона долларов и не нагнется, чтобы поднять эти деньги? Тем более что все, что требовалось от Сержа, – сделать Константину новое лицо, то есть работу, выполняя которую, Серж увлекался настолько, что забывал обо всем на свете, кроме одного – соперничества с господом богом.

Ефремов потребовал с Панфилова аванс на приобретение необходимого для операции оборудования и препаратов. Превращение Панфилова в другого человека должно было происходить в маленькой мастерской, которую Серж оборудовал в своей квартире. Константин должен был обрести новое лицо там же, где окончила свои дни Валька-Вакансия и родилась Долли-Шлягер.

Ефремов показал Жигану эскиз того, что у него должно было получиться. Константин остался доволен. В лице, которое взглянуло на него с листа бумаги, не было ничего общего с обликом Константина Панфилова. И это было для Константина самым главным. Никакие другие вопросы его не интересовали: например, длина носа или форма ушей. Лишь бы не было похоже на то, что было раньше. Его волновали не абстрактные эстетические проблемы, а вполне конкретные вопросы идентификации личности.

Операцию Серж делал под общим наркозом. Но вовсе не потому, что она была особенно болезненна. В принципе, можно было делать и под местным наркозом, а в крайнем случае – и вообще без наркоза. Не сильнее зубной боли, Константин вытерпел бы. Но Ефремову требовалась полная неподвижность материала.

Человека, над лицом которого он работал, Серж называл про себя не иначе как материалом. Приняв решение об операции и получив от клиента согласие, Серж относился к нему как к абсолютно лишенному собственной воли объекту, неодушевленному биологическому материалу, который требуется раскроить.

Любое движение пациента во время операции приводило его в бешенство, поскольку могло перечеркнуть результат тонкой и кропотливой работы. Заказчик ничего не должен видеть, слышать, чувствовать и думать во время операции, чтобы не мешать Сержу творить новое лицо. Творчество – это интимный акт, и художник должен быть в абсолютном одиночестве, творя свой шедевр, чтобы к его творческой воле не примешивалось ничье постороннее влияние. Только художник – наедине со своим творением.

Это как половой акт – много ли есть любителей трахаться на глазах у всех. Это дело только двоих – мужчины и женщины. Творчество – это еще более высокий уровень сосредоточенности и предельной откровенности человека перед самим собой.

Константин полностью доверился человеку, в абсолютной власти которого он будет находиться во время операции. Он видел в Серже одержимость искусством и понимал, что ничего важнее воплощения этого искусства в созданном им новом лице для Сержа не существует. Поэтому он был абсолютно спокоен, когда Ефремов уложил его на стол и ввел в вену какой-то наркотик.

Лицо склонившегося над Константином Сержа, внимательно наблюдавшего за его зрачками, вдруг потеряло четкие очертания и начало меняться, превращаясь в лица людей, воспоминание о которых отзывалось в Константине острой душевной болью.

Над ним стоял то его друг, которого разорвало в клочья на мине в Афганистане, то вор в законе Артур, смерть которого потрясла Константина своей нелепостью, то вдруг ему казалось, что на него смотрит с немым укором Маргарита, словно спрашивая, почему он не успел ее спасти от руки убийцы…

Лица начали меняться стремительно, как в телевизионной рекламе, Константин не успевал почувствовать боль утраты каждого из этих людей, он только понимал, что на глазах у него появились слезы. Наконец мелькание лиц прекратилось. Одно, до боли знакомое, лицо смотрело на него каким-то отрешенным взглядом, ни в чем не укоряя и ничего от него не требуя.

Константин почувствовал, что должен вспомнить этого человека. Если это ему не удастся, он навсегда перестанет быть самим собой – вместе со своей внешностью потеряет что-то важное, что делало его Константином Панфиловым, носившим когда-то кличку Жиган.

Ответ был совсем рядом, нужно было только чуть сосредоточиться, и память подсказала бы имя этого человека. Неожиданно лицо склонившегося над Константином человека начало прямо на глазах у Константина чернеть и обугливаться в языках пламени.

Константин застонал, и глаза его непроизвольно закрылись, чтобы не смотреть на этот огонь, сжигающий близкого и дорогого ему человека. Но обугленное лицо не пропало совсем, огонь продолжал бушевать перед закрытыми глазами Константина.

«Игнат!» – пронзила его мозг мысль, само содержание которой было нестерпимой болью. Когда-то эта боль была постоянной, непрерывной, и только в последнее время Константин начал о ней понемногу забывать, она притупилась и стала привычной.

Константин застонал и наконец потерял сознание.

Он вспомнил, чье это лицо. Это было лицо его младшего брата, сожженного бандитами в топке. Лицо, которое он долго пытался забыть.

…Закончив операцию, Серж долго сидел над застывшим в наркотическом оцепенении Панфиловым и вглядывался в черты только что созданного им нового лица. Он устал от напряжения, владевшего им три часа, пока шла операция.

Работать одному, без ассистента, было неудобно, но таково было условие, поставленное перед ним Константином, – операцию Серж будет делать один, иначе вообще разговаривать не о чем. Серж, конечно, согласился – потому что отказаться не мог.

От этой операции, от того, насколько Константин останется удовлетворен ее результатом, зависело его будущее. А будущее Сержа ожидало великое, по крайней мере он сам в этом был уверен.

Он выкурил полпачки «Marlboro», когда, наконец, Панфилов слабо застонал и веки его слегка дрогнули. Серж тоже вздрогнул.

«Сейчас! – подумал он. – Еще несколько минут, и я узнаю, не отвернулся ли от меня мой ангел-хранитель. В принципе я, конечно, свалял большого дурака, когда не настоял на предоплате. Надо было до операции заставить его перевести все деньги на мой счет или хотя бы часть денег. А если он сейчас очнется и нагло рассмеется мне в лицо? И скажет, что, кроме "спасибо", мне не причитается никакого другого гонорара? Что, если это самое обычное "динамо" в духе Шиндлера? Что я буду тогда делать?»

Серж сжал правую руку и почувствовал боль в пальцах. Он удивленно взглянул на свою руку и увидел, что сжимает скальпель.

Два пальца оказались порезанными, кровь сочилась из неглубоких ранок и собиралась на сгибах, набухая тяжелыми темно-вишневыми каплями, притягивая к себе взгляд.

Бросив скальпель на столик с инструментами, Серж вытер кровь куском бинта, крепко прижал ранки, чтобы остановить кровь, и вдруг беззвучно рассмеялся, чувствуя непонятное, но приятное головокружение – то ли от этого смеха, то ли от своих ожиданий, которые должны были вот-вот наконец-то исполниться.

«Пусть только попробует! – подумал он. – Я убью его. Пусть только попробует! Он заплатит мне эти деньги, чего бы мне это ни стоило!»

С операционного стола, на котором все еще лежал Константин, вновь раздался легкий стон, и Серж забеспокоился. Для пациента операция была и не особенно сложной, и не особенно болезненной. У него не могло быть острой боли, которая заставила бы его стонать. Да и совсем не похож был Константин на человека, который обращает внимание на физическую боль…

Серж подошел вплотную к столу, взял безвольную руку Панфилова, нащупал пульс, сосчитал и пожал плечами. Все было нормально.

– Игнат! – тихо простонал Константин.

Серж усмехнулся.

Вот в чем дело. Он сделал все на высшем уровне, операция прошла блестяще, и, если пациентом овладели какие-то болезненные ощущения, виноват в этом не хирург. Это память. Наверное, этот Константин – очень сильная личность, если его подсознание так сопротивляется потере привычного для него лица. Вот оно и вытащило из глубин психики что-то такое, что намертво связывает Константина с его прежней жизнью.

«Что это еще за Игнат? – с отстраненным интересом подумал Серж. – Любовник? Вообще-то он совершенно не похож на голубого, у меня на них нюх хороший. Здесь что-то другое…»

– Игнат! – вновь простонал Панфилов, и веки его слегка приоткрылись, показав бессмысленные еще глаза. – Прости меня, Игнат…

Серж метнулся за зеркалом. Сейчас он придет в себя. Нельзя было упускать этот момент. По его реакции на новое лицо можно понять, нравится оно ему или нет. Но, кроме этого, можно уловить и самое главное – собирается он обмануть Сержа или нет? Серж должен знать это сразу. Если только он поймет, что его опасения имеют под собой реальные основания, то…

Так и не ответив самому себе, что же он в этом случае сделает, Серж метнул быстрый взгляд на поблескивающий в электрическом свете скальпель на столе с инструментами и вновь впился глазами в приходящего в себя Константина, перед лицом которого он держал небольшое квадратное зеркало. Серж приготовил это зеркало еще три дня назад, когда в деталях продумывал предстоящую операцию и представлял себе момент, когда Константин откроет глаза после наркоза. Первое, что он должен увидеть, – собственное отражение.

«Ну! – подумал Серж. – Ну же!»

Константин открыл глаза.

– Игнат… – повторил он еще раз, смотря на свое отражение в зеркале.

Жиган еще не понимал, что он видит. Не сразу вспомнил, где он, почему лежит на каком-то столе голым по пояс и по горло укрыт простыней.

«Больница? – мелькнуло у него в голове. – Ранен? Когда?»

Потом он вспомнил, зачем он здесь, быстро взглянул на Сержа, держащего перед ним зеркало, и не смог удержаться от желания посмотреть на свое отражение. На этот раз уже вполне осознанно, понимая, что именно рассматривает.

Его лицо. Его новое лицо.

Из зеркала смотрел совершенно незнакомый ему человек. Константин хорошо знал, как он выглядит. Во время вынужденного заточения в квартире в последние недели он часто и подолгу рассматривал себя в зеркале, пытаясь понять, случайно ли складывается его жизнь, или он сам программирует все те события, что случаются с ним.

Он хорошо понял, что его жесткое волевое лицо для многих из тех, кто вставал на его пути, было чем-то вроде визитной карточки. По лицу отчетливо читались черты характера. Особенно – ярко выраженное стремление побеждать противника, неумение отступать и уступать.

Человек, смотрящий из квадрата зеркала, подрагивающего в руке Сержа, был намного мягче, чем Жиган.

Как ни пытался Константин понять, что же именно сделал Серж с его лицом, но так и не сумел этого определить. Он не видел ни одного шва на этом новом лице, и тем не менее оно было совершенно другим, чем его прежнее.

Константин тяжело поднял руку и хотел коснуться своей щеки. Серж едва успел поймать руку на полпути к лицу.

– Не так скоро, дорогой мой, – сказал он. – Не спешите. Пару дней вам придется верить только глазам и не пытаться проверить свое ощущение с помощью осязания. Поверьте мне на слово – это вам не снится и не мерещится. Это на самом деле ваше новое лицо.

Серж убрал зеркало и довольно улыбнулся. Он, кажется, мог чувствовать себя спокойным. Он был удовлетворен реакцией Константина.

– Вам понравилось? – все же спросил он, хотя и понимал, что не надо об этом говорить, что он в чем-то проигрывает, спрашивая. Нужно бы проявить побольше выдержки и сдержанности, но сил на это у него не хватало.

– Не знаю… – пробормотал Константин. Он и в самом деле еще не мог этого понять.

Он ухватился руками за края стола, тяжело поднялся и сел. Простыня упала, обнажив грудь. Грудные мышцы рельефно напряглись, и Серж испытал легкий трепет при виде его мускулатуры, хотя и презирал себя за смятение, которое им овладело при мысли о физических возможностях этого человека.

– Дай мне фотографию, – сказал Константин с напряжением в голосе.

Серж протянул ему снимок, сделанный с помощью «Полароида» накануне операции.

Константин взял фотографию и долго вглядывался в нее. Потом он посмотрел на Сержа и нетерпеливо, резко потребовал:

– Зеркало! Дай зеркало!

Несколько раз он переводил глаза со снимка на зеркало и обратно. Серж перестал понимать, что творится в голове Константина.

«Неужели этому идиоту не нравится, что я с ним сделал? – подумал Серж. – Мне нравится и даже очень, а ему, видите ли, – нет!»

– Не похож! – подтвердил, наконец, свое первое впечатление Константин. – Совсем не похож. Это – другой человек.

Он попробовал улыбнуться, но, к его удивлению, это не получилось. Мышцы лица как будто спали и не желали просыпаться, как он их ни напрягал. У Константина даже возникло желание помочь своему лицу руками – раздвинуть губы в улыбку. Вместо улыбки у него вышло что-то, лишь отдаленно напоминающее легкую гримасу.

Серж, видя, что Константин, сделав это открытие, испытывает легкую панику, торопливо, может быть, даже несколько суетливо, поспешил пояснить:

– Это временно. Пройдет через пару дней. Обычное послеоперационное оцепенение мышц. Я просто забыл предупредить…

Сказав это, Серж почувствовал, что ему противно за эту суетливость. Разве так ведут себя настоящие гении? Гений в любой ситуации должен знать себе цену и не прогибаться ни перед кем.

Константин встал. Серж тут же метнул быстрый взгляд на скальпель. Все рассуждения о том, как подобает вести себя гениям, сразу же вылетели у него из головы, и он спросил встревоженно:

– Это то, чего ты хотел, не правда ли? Я выполнил условия нашего договора.

– Я тоже их выполню, – ответил Константин. – Можешь не беспокоиться.

– Пару дней я, конечно, могу подождать, – тут же воскликнул Серж, голос которого дрожал от радостного возбуждения. – Но, боюсь, больше не выдержу. Дня через два мы отправимся «в закрома», как говаривал один весьма известный господин, – за деньгами?

Константин посмотрел на Сержа и вдруг засмеялся жутким смехом. Мышцы его лица оставались неподвижными, он даже не улыбался, но – смеялся. Смеялся из-под непроницаемой маски.

Все еще смеясь, Константин взял фотографию, чиркнул зажигалкой и поднес язычок пламени к углу снимка. Фотографическая бумага горела плохо, Константин смотрел, как черты его прежнего лица постепенно исчезают в пламени. Уголок обугленной фотографии и горстка пепла – все, что осталось от прежнего Жигана, от Константина Панфилова. Все! Наконец-то он навсегда расстался со своим прошлым.

Серж смотрел на него напряженным взглядом, думая о том, что ему удалось самое трудное – изменить божий замысел. И получилось очень неплохо – не хуже, чем было скроено богом. Это была редкая творческая удача Сержа, и он уже гордился ею, как одним из очень важных для себя достижений.

Наконец Константин перестал издавать хриплые звуки, которые не могли быть не чем иным, кроме смеха, и от которых ему самому стало жутковато, и сказал:

– Деньги ты получишь сейчас… Я не люблю тянуть с делами.

Панфилов вышел из «операционной» в соседнюю комнату, где на кресле лежала его рубашка, часы, джинсы.

Он нагнулся и поднял с пола «дипломат». Положив его на кресло, он щелкнул замками и приподнял крышку.

Серж увидел, что «дипломат» доверху, как ему показалось, набит долларами.

«Тут никак не меньше полумиллиона!» – подумал Серж, с трудом удерживаясь от желания вцепиться в этот «дипломат» и больше не выпускать его из рук.

Константин резко захлопнул крышку и протянул «дипломат» Сержу.

– Держи, – сказал он. – Они твои. Я доволен. Я тоже выполняю условия нашего договора. Ты их честно заработал.

– Все! – выдохнул Серж, прижав «дипломат» к груди. – Свободен!

Он вдруг поднял глаза к потолку и пробормотал еле слышно:

– Спасибо тебе! Я знал, что ты меня не бросишь! Я верил в удачу.

Константин понял, что благодарит Серж не его. Может быть, бога, может быть, еще кого-то, во всяком случае, его это не касается. Какое ему, в конце концов, дело до этого? Абсолютно никакого. Есть вопрос, который его волнует гораздо сильнее.

– Никто… Ты слышишь меня? Никто не должен знать, что ты сделал мне операцию. Никто не должен знать, что тот человек на фотографии имеет ко мне отношение. Никто! Ты хорошо меня понял?

Серж усмехнулся. Ему было наплевать на то, что собирался делать Константин дальше, на его прошлое и на то, почему он захотел изменить внешность.

Деньги Серж получил, и это – самое главное. Остальное его не касается.

Глава 7

Полностью расплатившись с Сержем, Константин не остался без средств к существованию. Денег, добытых им вместе с Макеевым, погибшим от рук бандитов, хватило и на то, чтобы купить чистые документы, и на то, чтобы приобрести квартиру, правда, не в самом центре Москвы, но недалеко от Садового кольца. И еще осталось немало, чтобы не беспокоиться хотя бы первое, впрочем, достаточно неопределенное время.

Константин долго привыкал к своему новому существованию. Вместе с приобретением нового лица и новой фамилии отпала необходимость прятаться и скрываться от посторонних взглядов, и это было непривычно, даже странно для Константина.

Выходя на улицу, он часто вздрагивал, встретив устремленный на него взгляд, оглядывался в поисках слежки. Чувство безопасности было непривычно и даже неудобно, словно новый костюм, сшитый не по мерке, словно чужая жизнь.

Впрочем, он был уже не Константином. Паспорт, который лежал в его кармане, утверждал, что теперь его зовут Кирилл Петрович Потапов и он коренной москвич. И это было еще одной обновкой, к которой он никак не мог привыкнуть.

Постепенно жизнь его входила в новую колею. Реалии существования Константина Панфилова по кличке Жиган все больше отдалялись в прошлое, и только имя брата, прочно засевшее в памяти, не давало окончательно забыть, кто он.

Окунувшись в «легальную» жизнь, Константин вдруг понял, что в Москве у него нет ни одного знакомого человека, кроме Сержа Ефремова. Те, кого знал он, не знали Кирилла Потапова. Только Серж. И Константин все чаще заходил в его новый, только что открытый косметический салон «Imаgе», расположенный в самом центре Москвы, на Старом Арбате.

Ефремов развернулся со всей безоглядностью таланта, дорвавшегося до возможности реализовать свою мечту. В «Image» под его руководством работало уже около двух сотен человек: пластические хирурги, косметологи, имиджмейкеры, психологи, парикмахеры.

Ефремов ворвался в тот мир, где последнее время устанавливала законы Царица Диана, и сразу же продемонстрировал свое нежелание подчиняться ее законам.

За несколько недель его салон стал самым модным в Москве. Серж не скупился на рекламу, хотя и понимал, что лучшая реклама – удачно сделанная операция, отлично выполненный заказ клиента.

Он хорошо помнил успех первого произведения – Долли Шлягер, новый облик которой вызвал буквально шквал интереса к нему со стороны московских проституток. Но теперь Ефремов стремился завоевать другой контингент заказчиков и быстро шел к поставленной цели. Слухи о невероятных косметических чудесах, которые творят с клиентами в «Image», расползались по Москве со скоростью эпидемии.

О его салоне шла молва, что в нем делают буквально все, что только можно сделать с внешностью человека. И даже, больше того, делают и то, что сделать невозможно: например, возвращают шестидесятилетним женщинам любой возраст – по их желанию, вплоть до двадцати лет. Стоит такая операция очень дорого, но высокая цена только привлекала клиентов, справедливо полагавших, что чем радикальнее «чудо», тем дороже оно должно стоить.

У Сержа появились постоянные клиенты, пока, в основном, женщины – поп – звезды, жены и любовницы очень богатых людей, фотомодели. Впрочем, интерес к его салону проявляли и мужчины, в первую очередь – политики, шоумены и телеведущие.

Ефремову такая активность клиентов очень нравилась. Он раскручивал колесо все сильнее, готовясь к гонке, в которой непременно должен был оказаться победителем. Он не обманывался по поводу чувств, которые питали к нему конкуренты, которых он столь беззастенчиво подвинул, и в первую очередь – Диана Савская.

Поэтому обзавелся профессиональной охраной, заключив договор сразу с двумя охранными агентствами, причем второе, кроме обычных охранных функций, должно было еще и контролировать работу первого.

И ни один из охранников не мог быть при этом уверенным, что его работа, в свою очередь, не контролируется еще каким-нибудь третьим агентством.

Константин приходил в «Image» не только из праздного любопытства и не только от своего вынужденного одиночества.

Серж настоял на регулярных визитах к нему и тщательных осмотрах. Он очень трепетно относился к результатам своего труда и стремился поддерживать внешность Константина, которого он теперь называл только Кириллом, на самом высоком уровне.

То, что ему удалось проделать с лицом этого человека, было почти вершиной, которую он мечтал покорить в своей профессии. Почти – потому что настоящей вершиной была, конечно, Мила. Серж часто и подолгу всматривался в свои рисунки, на которых воспроизводил лицо, которое было у Константина до операции. Он сравнивал черты, которые имел Константин от природы, с теми, что создал сам, и это сравнение льстило его самолюбию. Он чувствовал, что еще немного, и он способен будет создать свой главный шедевр. У него должно получиться что-то высшее, лучшее, чем лицо Милы. Может быть, тогда он сможет спокойнее на нее смотреть? Может быть, тогда можно будет подумать о том, не стоит ли ему на ней жениться?

И Серж вновь погружался в раздумья, рассматривая карандашный набросок лица Константина. Он вспоминал, что было сделано во время операции, и прикидывал, что необходимо проконтролировать при очередном визите Константина. Ему нужно было отчетливо помнить его прежнее лицо, чтобы поддерживать на очень хорошем уровне его новое лицо. Разумеется, Константин не должен был даже подозревать о том, что Серж по памяти рисует его портреты. Ефремов всегда сжигал листочки, на которых рисовал.

Впрочем, на контакты с Константином и его профилактический осмотр у Сержа уходило не так уж и много времени, которое он расходовал теперь очень экономно. Он хорошо понимал, что его личная реклама важна не менее, чем реклама фирмы.

Поэтому каждого нового клиента он принимал лично. И, в зависимости от его желания, предлагал вариант вмешательства в отпущенную богом внешность. Это, кроме всего прочего, давало ему ощущение некоторого преимущества, превосходства над природой. Ложное, конечно, чувство. Серж прекрасно это понимал, но ничего с собой поделать не мог.

Может быть, потому, что стремился заглушить в себе застарелое неудовлетворение своими способностями, о котором ему всякий раз напоминала внешность Милы. Он, конечно, считал себя гением, но…

Он старался видеть ее как можно реже, каждый раз ссылаясь на вечную занятость и необходимость как можно быстрее раскручивать свою фирму. Он говорил ей, что работает по двадцать пять часов в сутки, и это было почти правдой.

Мила страшно обижалась на него, и это радовало Сержа, который даже стремился сделать ей больно, несмотря на то, что не согласился бы расстаться с ней окончательно. Ее красота по-прежнему оставалась недосягаемой для его таланта. Он поклонялся этой красоте и мстил той, кому она принадлежала.

Впрочем, Мила долго не могла обижаться на Сержа. Она любила его со всей непосредственностью, на которую только способна молодая женщина, еще ни разу в жизни не обманутая мужчиной. Она так быстро переходила от обиды на Сержа к искренней радости за него, что это приводило Ефремова в бешенство. Он запретил ей приходить в «Image», раздраженно заявив, что это не место для свиданий, что ее появление вносит беспорядок в четкую и слаженную работу его подчиненных, хотя Мила и недоумевала – каким это образом она может внести в его работу беспорядок.

Но очень скоро она нашла для себя выход. Она стала находить для Сержа клиентов и приводить их к нему лично. В присутствии заказчика Серж разговаривал с ней гораздо мягче, чем наедине, и Милу это вполне устраивало. Ей даже смешно было иногда смотреть, как Серж злится, ей казалось это забавным.

Но однажды она совершила ошибку, из-за которой потом сильно расстраивалась. Стоило ей в очередной раз посетить ночной клуб «2х2», как в нее буквально вцепился Евгений Генкин, который не отставал от нее ни на шаг, пока она не согласилась устроить ему встречу с Сержем Ефремовым. Она согласилась, рассчитывая лишний раз пообщаться со своим, ставшим вдруг недоступным, другом.

Но Ефремов Генкина выгнал. И не просто выгнал, а сделал это на глазах у репортеров, которые несли вахту в его салоне в расчете увидеть очередную московскую знаменитость.

Серж приказал охране вывести Генкина, причем это было сделано грубо, хотя без мордобития и членовредительства. Все же Генкин – существо нежное.

Двухметровый парень с плечами тяжелоатлета сгреб Генкина за шиворот и буквально понес к выходу. Генкин ослеп от всполохов фотовспышек и позеленел от злости.

А Серж объяснил накинувшимся на него репортерам, что с внешностью Генкина сделать абсолютно ничего невозможно, настолько испортили его лицо доморощенные ремесленники Дианы Савской. Он не может взять на себя ответственность за последствия любого вмешательства во внешность Генкина после того, что натворили в салоне Савской. Есть очень большая вероятность, что Генкин после этого станет совсем уродом.

Конечно, Серж понимал, что наживает себе врага не только в лице Генкина, но и, что гораздо опаснее, в лице Дианы. Но он не был романтиком, не носил розовые очки и знал, что прожить без врагов невозможно. Враг – это не только неизбежный, но и необходимый атрибут существования. Наличие врагов говорит о повышенной жизненной активности, тогда как отсутствие врагов означает не больше и не меньше, как полную «неподвижность». Врагов не бывает только у придорожных камней.

Да и Диана Савская рано или поздно обязательно станет главным врагом Ефремова. Так пусть уж лучше рано, чем поздно. Серж хорошо понимал не только психологию женщин, он прекрасно представлял себе законы бизнеса, в который собирался окунуться с головой. Уже, фактически, окунулся, отрезав пути к отступлению. «Операция» по унижению Генкина и сделанный им при этом выпад в адрес Дианы Савской были им хорошо продуманы. Здравый смысл подсказывал, что и Генкин, и Диана могут обратиться в суд, один – с иском об оскорблении чести и достоинства, другая запросто может обвинить его в клевете или, например, в ведении конкурентной борьбы недобросовестными методами.

Однако законы бизнеса часто очень далеки от законов здравого смысла. Это Сержу тоже было отлично известно. Найти хорошего адвоката – представлять интересы «Image» в суде – Сержу не составило бы труда. Чем бы окончился суд, еще неизвестно, поскольку подобного рода обвинения всегда очень трудно обосновать и доказать преднамеренность действий. А скандал получился бы мощный. Диана Савская в бизнесе не одну собаку съела и хорошо должна была представлять себе, кто реально получит выгоду от такого скандала. Даже если ей и удастся выиграть этот суд. Но имя Сержа Ефремова и его салон «Image» прозвучат на равных с ее крупнейшей в сегодняшний день фирмой и в очень выгодном для Сержа контексте, поскольку Диана практически вынуждена будет защищаться. А в бизнесе защищаться нельзя, можно только нападать. Те, кто защищается, теряют популярность, теряют клиентов, теряют прибыль и в конце концов – сдают свои позиции.

Если Диана и будет предпринимать против него какие-то шаги, то это будет, конечно, не судебное разбирательство. От нее в такой ситуации можно ожидать пулю, взрыв, выброс компромата в средствах массовой информации, но и это, в конечном итоге, сработает на повышение популярности Сержа. Если, конечно, он останется жив. Но Серж очень хорошо знал, что его жизнь уже в опасности с того самого момента, как он предпринял первые шаги по организации своего салона. Бизнес в России – опасное занятие.

А насчет Генкина Серж и вообще не волновался. Тот никогда в жизни не станет обращаться в суд, потому что предметом судебного разбирательства в этом случае станет его внешность. Он вынужден будет доказывать, что вовсе не так уродлив, как считает Серж Ефремов. И он прекрасно понимает, что Серж постарается придать этому процессу как можно более широкую огласку. Да и распределение ролей в возможном процессе окажется очень невыгодным для Генкина – Серж будет доказывать, что его эстетические идеалы намного выше тех, на которые будет опираться Генкин. Фактически, для Генкина это означало бы «опустить» себя в глазах всех, интересующихся шоу-бизнесом, – не только поклонников, но и всякого рода продюсеров. Нет, Генкин с этой точки зрения был абсолютно безопасен. Он постарается отомстить подленько и мелко – из-за угла. Ну, что ж, пусть и он поработает на повышение популярности «Image».

Мила тогда очень сильно, почти на сутки, обиделась на Сержа. В отличие от него, она не стремилась наживать себе врагов, полагая, что без них жить гораздо спокойнее. Многих реально существующих своих врагов она просто не замечала, а потому и не особенно беспокоилась. А вот от Генкина ей досталось на всю катушку.

Генкин оказался бездарным интриганом. Дрожа от обиды и злости, прямо от дверей «Image» он бросился сначала в ресторан, где попробовал залить душевную рану своим любимым сладким ликером «Куантро».

Но рана лишь болела еще больше от паров сорокаградусного ликера. Генкин взял еще бутылку и отправился к своему новому другу – журналисту из популярного иллюстрированного журнала.

Он плакался своему возлюбленному почти сутки, а еще через неделю вышел очередной номер журнала со статьей о салоне Сержа. Любовник Генкина обвинял Ефремова – ни много ни мало – в непрофессионализме и отсутствии таланта. Генкин радовался, как ребенок, читая, какой грязью поливал его друг «Image».

Ефремова это тоже только порадовало. Скандальные статьи – лучшая реклама. Особенно в том случае, когда они не основаны ни на чем реальном. Ни отвечать на них, ни оправдываться, ни что-то доказывать не нужно. В этом нет никакой необходимости. Нужно только продолжать работать, твой талант сам все докажет и сам всех разоблачит. Стоит своими глазами увидеть работу Ефремова, как абсурдность обвинений против него становится очевидной. Популярность от этого только возрастает.

Генкин очень скоро понял, что сыграл на руку своему врагу, вместо того чтобы его уничтожить. Он поскрипел зубами, но понял, что с популярностью Ефремова придется смириться. Но сделать Сержу какую-нибудь пакость было просто необходимо.