Текст книги "Постижение Петербурга. В чем смысл и предназначение Северной столицы"

Автор книги: Сергей Ачильдиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Гроздья ненависти

 
Когда б не инородец Фальконе,
И Пётр не оказался б на коне.
 

Петербургский фольклор

Как жил Петербург-Ленинград, прежде чем узнал слово ««толерантность»?

По неписаным правилам петербургского патриотизма говорить об этом не принято. Но факт остаётся фактом: питерский бытовой национализм можно смело назвать ровесником самого города. Русская часть столичного населения всегда относилась к приезжим, и прежде всего к инородцам, с явной неприязнью. «Немчик», «полячишка», «жид», «французишка», «итальяшка» – все эти и подобные им пренебрежительно-уничижительные клички, издавна существовавшие в русском языке, здесь не были редкостью. Иногда обидные прозвища распространялись не только целиком на представителей какой-то национальности, но и на отдельные группы выходцев из того или иного народа. К примеру, в XIX веке уже упоминавшихся финских зимних извозчиков их русские коллеги звали «желтоглазыми», что, по признанию Всеволода Крестовского, «получает смысл брани, весьма презрительного и оскорбительного свойства» [17. Т. 1. С. 520].

Но, пожалуй, больше всех доставалось немцам и евреям.

Параллельные заметки. Разделение на «своих» и «чужих», когда первые априори считаются носителями чуть не всех положительных качеств, а вторые, наоборот, отрицательных и потому врагами, – атавизм, наследие, доставшееся нам от первобытных сообществ и получившее новое развитие с образованием в XVIII–XIX веках европейских национальных государств. Этот вечный порок человечества находится в одном ряду с такими недугами, как преступность, проституция, наркомания…

И сегодня признаки агрессивности на почве «свои-чужие» свойственны любой стране. Даже в самом благополучном обществе, гордящемся своей цивилизованностью, воюют между собой подростковые группировки, футбольные болельщики, представители отдельных родов войск: квартал на квартал, одна команда фанатов против другой, десантники против моряков… Спросите их: во имя чего? Они затруднятся с ответом: ««Ну, потому что это наши, а наши всегда лучше чужих», – ничего более вразумительного вы не добьётесь.

В общем, противоречия на этнической почве – болезнь, конечно, вовсе не петербургская и не российская, а всеобщая, в той или иной степени свойственная всем нациям. Причём поражает она как социально и нравственно отсталые слои социума, не отличающиеся к тому же высоким образованием и духовной культурой, так и высшее общество. В первом случае ксенофобия, как правило, способствует компенсации комплекса неполноценности: в стаде себе подобных ущербный индивидуум ощущает себя во сто крат сильней, а главное, не ведает ни страха, ни вины, ни ответственности. Таков патриотизм толпы, всегда основанный на ненависти. Во втором случае ксенофобия – обычно результат сословной спеси, снобизма и дурного воспитания.

Немцы – в основном балтийские – появились в новой столице при Петре I. После присоединения Прибалтики и до начала ХХ века они неизменно оставались в Петербурге наиболее крупной национальной общиной. Ещё Иоганн Георги в своём «Описании российско-императорского города Санктпетербурга и достопамятностей в окрестностях оного» (1794) отмечал, что в новой русской столице «немцы суть многочисленнейшие» из представителей всех диаспор. В XVIII веке их здесь насчитывалось от 5 до 15 тысяч, к 1840-м годам – до 30–40, а затем, вплоть до Первой мировой войны, – 45–50 тысяч [32. С. 84].

Впрочем, главное было не столько в их количестве, сколько во влиятельности, недаром в народе Петербург называли «немецким городом». Особенно сильно это ощущалось при Анне Иоанновне, когда Эрнст Бирон, при участии Бурхардта Миниха и Генриха Остермана, фактически управлял всей Россией. Кто не знает, какие тогда творились порядки и как страдал от них весь народ! Правда, в большинстве исторических трудов почему-то упускалось из виду, что все трое очутились у кормила власти не сами по себе, а по велению русских царей. Следовательно, дело было не столько в немцах, сколько в политических условиях страны, мучимой чередой сменявших друг друга на троне временщиков.

Те же Миних и Остерман, когда высшая власть направляла их деятельность в нужное русло, превращались в чиновников, усердно трудившихся во благо России. Так, Остерман, прибыв в русскую северную столицу ещё в 1704 году, на протяжении четверти века служил новой родине верой и правдой и никакой спеси по отношению к русским не проявлял. Наоборот, быстро выучил язык, перелицевался в Андрея Ивановича и, начав карьеру обычным толмачом, стал вскоре участвовать в важных государственных делах. Составлял послания иностранным державам, играл важнейшую роль в заключении выгодного для России Ништадтского мира (1721 год), а затем и договора с Персией (1723 год), внёс большой вклад в разработку знаменитой Табели о рангах. В первую очередь именно за эти заслуги энергичному немцу пожаловали титул барона, затем назначили вице-президентом Коллегии иностранных дел, а позже вдобавок вице-канцлером, главным начальником над почтами, президентом Коммерц-коллегии, членом Верховного тайного совета…

Что касается Миниха, то, по некоторым сведениям, именно он уговорил Анну Иоанновну вернуть столицу из Москвы на невские берега, а значит, ему, немцу, обязаны мы, по сути, вторым рождением Петербурга. Это он в кратчайший срок осушил болота между Невским проспектом и той местностью, где впоследствии разбили Таврический сад, основал Кадетский корпус, завёл тяжёлую конницу (кирасир), которой прежде в России не было, и немало способствовал укреплению русской армии. Следует особо отметить ещё одну заслугу фельдмаршала Миниха: «Пётр I при образовании армии учредил три оклада жалованья, – писал в своих «Записках о России» адъютант фельдмаршала Кристоф фон Манштейн, – иностранцы, вновь поступавшие на службу, получали высшее жалованье; те, которые родились в России – так называемые старые иноземцы, – получали меньшее, а природные русские – наименьшее; прапорщик имел не больше восьми немецких гульденов в месяц. Миних представил, что таким жалованьем невозможно содержать себя и что несправедливо было давать иностранцам большее жалованье против своих; и так уравняли всех, и жалованье русских было удвоено» [2. С. 129].

При Анне Иоанновне, а фактически при Бурхардте Минихе, число иностранных офицеров в российской армии сократилось, а русских, наоборот, возросло. Евгений Анисимов на основании ведомостей за 1729 и 1738 годы, сохранившихся в Центральном военно-историческом архиве, приводит следующие данные: «…в 1729 году в полевой армии служил 71 генерал, из них – 41 иностранец, то есть 57,7 %. Но к 1738 году доля иноземцев снизилась, их теперь было столько же, сколько русских: 31 иностранный генерал и 30 русских. Если же считать генералов вместе со штаб-офицерами (включая майоров), то окажется, что в 1729 году в русской армии служило 125 иностранных офицеров из 371 (или 34 %), а в 1738 году – 192 из 515 (или 37,3 %). При этом нужно учитывать, что среди тех, кто числился “иноземцами", было немало немцев из Лифляндии и Эстляндии, которые являлись подданными русской императрицы» [4. С. 516].

Кстати, когда в ночь на 9 ноября 1740 года тот же фельдмаршал Миних (далеко не Иванов!) приказал своему адъютанту Манштейну (тоже вовсе не Петрову!) арестовать герцога Бирона, тот замешкался только потому, что плохо ориентировался в залах и коридорах герцогского дворца. Однако едва Биронова спальня была обнаружена, регент тут же был арестован – без единого выстрела или удара шпаги. Ненавистного всем фаворита ни в столице, ни в стране не защитил никто! Потому что, как справедливо отмечает Яков Гордин, это был человек – даром что немец! – «которого никто всерьёз не поддерживал, который не имел ни корней, ни опоры в почве этой страны» [11. С. 315].

Ещё дореволюционный историк В. Строев в исследовании «Бироновщина и Кабинет министров» (М., 1909) на конкретных фактах доказал, что «борьба русских людей с немецким засильем» при Анне Иоанновне – не более чем миф, сотворённый сермяжными патриотами: «Остерман… был тесно связан с кн. А.Б. Куракиным, гр. Н.Ф. Головкиным и, в особенности, со своим учеником И.И. Неплюевым, – разве они были немцы? Фаворит Левенвольде протежировал Волынскому и смертельно ненавидел Миниха. В свою очередь, “мученик за русское дело" Волынский разрабатывал свои планы сообща с такими русскими людьми, как кабинет-секретарь Эйхлер, президент юстиц-коллегии по Лифляндским и Эстляндским делам барон Менгден и даже считавшийся креатурой Бирона генерал берг-директор Шемберг! Бирон ввёл в Кабинет министров Волынского против Остермана и поддерживал на Украине князя Шаховского против Миниха!.. Всё это была борьба личных честолюбий или каких угодно других интересов, но только не русской партии с немцами» [11. С. 302].

Есть и другие – к сожалению, малоизвестные – исторические факты. Сегодня каждый школьник знает, что в XVIII веке «передовые русские люди» боролись с засильем немцев в Академии наук. Но на самом деле, как это часто бывает, за ширмой национального патриотизма скрывались самые обычные меркантильные интересы. В той знаменитой «академической» истории главным врагом был объявлен ещё один питерский немец, первый директор академической библиотеки Иоганн Шумахер. Выпускник Страсбургского университета, он прибыл в Петербург в 1716 году и к началу 1740-х увеличил вверенную ему Петром библиотеку с 4763 томов до 20 с лишним тысяч, превратив её в одно из лучших европейских научных собраний. Тогда-то и поступило на Шумахера первое «доношение», за подписью Андрея Нартова. Вскоре родился ещё один донос, а спустя два года – третий, подписанный уже девятью профессорами-академиками. Всякий раз Шумахера отстраняли от дел и подвергали аресту, однако «по следствию являлось», что подозреваемый ни в чём не виновен: не воровал, не самовольничал, ущерба русским в пользу иноземцев не причинял и обязанности свои всегда исполнял, как положено.

Засилье чужеземцев в Академии и вправду было: из 111 её членов было 67 немцев, не считая иностранцев из других стран Европы. Объяснялось это тем, что Россия в те поры своих учёных почти не имела. А вот патриотизм тут не причём, ведь из девяти академиков, подписавших третью жалобу на Шумахера, русских было всего двое – Ломоносов и Тредиаковский, остальные – немцы и французы. Реальная борьба шла за пост директора библиотеки, один из ключевых в управлении всей Академией [19. С. 104, 125–202]. Между тем и сегодня даже серьёзные авторы пишут об Иоганне Шумахере как о враге Ломоносова, «который до конца дней не отказывал себе в удовольствии травить Михайлу Васильевича…» [28. С. 183].

Миф (к слову, один из многих в русской истории) о засилье немцев и «героической борьбе» русских людей с «бироновщиной» возник 25 ноября 1741 года, в тот самый день, когда Елизавета совершила, по сути, государственный переворот, свергнув с престола годовалого Иоанна VI и его мать-правительницу Анну Леопольдовну. «Елизавета захватила власть как узурпатор, то есть на незаконных с юридической и традиционной точек зрения основаниях, и поэтому изо всех сил стремилась представить своё восшествие на престол как победу светлого начала над тёмным, как освобождение… Как произносилось с амвона церковными иерархами, ещё недавно угождавшими Бирону, воодушевлённая образом Отца Отечества Петра Великого его героическая дочь Елизавета решилась “седящих в гнезде орла Российского нощных сов и нетопырей, мыслящих злое государству, прочь выпужать, коварных разорителей Отечества связать, победить и наследие Петра Великого из рук чужих вырвать, и сынов российских из неволи высвободить и до первого привесть благополучия”. Как восклицал в своей публичной проповеди архиепископ Дмитрий (Сеченов), “враги внутренние и сокровенные”, немецкие временщики, “прибрали всё отечество наше в руки, коликий яд злобы на верных чад российских отрыгнули, коликое гонение на церковь Христову и на благочестивую веру возстановили, и была година и область тёмная, что хотели, то и делали”» [4. С. 507–508].

Елизаветинская версия десятилетнего правления Анны Иоанновны не раз усердно поддерживалась при особо патриотично настроенных царях и вновь была провозглашена единственно верной во времена сталинской борьбы с «преклонением перед Западом», а затем благополучно дожила и до наших дней.

Параллельные заметки . Справедливости ради надо отметить, что немцы, наряду с представителями других нацменьшинств, нередко платили русским той же ксенофобской монетой. В этом отношении характерен один из второстепенных персонажей «Петербургских трущоб» Всеволода Крестовского: «В маленьких чинах Карл Иванович был довольно скромен относительно своих русских антипатий; но с постепенным повышением в оных, он постепенно высказывался – так что, достигнув до статского советника, почти уже не скрывает своего презрения, а когда достигнет до действительного статского, то тогда, можно надеяться, совсем уже проявит всю глубину его.

Кто-то заметил ему однажды, что как же, мол, это – и презираете, и служите в одно и то же время? Это, мол, маленькая несообразность выходит. Карл Иванович смерил дерзновенного своим пятиклассным, статско-советничьим глазом и, вероятно, чувствуя, что чин “действительного” весьма уже недалёк от него, с великим достоинством отчётливо возразил:

– Я служу не отечеству, но моему императору! Я люблю русское правительство; но я презираю русскую свинью» [17. Т. 2. С. 157].

Впрочем, немцы – и, конечно же, далеко не все – позволяли себе подобное только в частной жизни. Например, в Санкт-Петербургском немецком обществе, созданном в 1772 году, царили совсем иные порядки. «Правила общества гласили: недопустимы грубость и насмешки над сословной принадлежностью, национальностью, особенно над религией и правительством. Членом общества мог быть любой принадлежавший к дворянству, военным или гражданским чинам, купечеству и другим средним сословиям. То есть критерием для приёма была не национальная, а сословная принадлежность. Общество это, немного изменяя название, просуществовало более ста лет. В 1880-е гг. большинство его членов – русские. Организации клубного типа для низших социальных слоёв стали появляться только во второй половине XIX в. В 1880-е гг. приказчиков, модисток и т. п. объединяло Первое С.-Петербургское общественное собрание («Немецкий клуб»). Среди его членов преобладали русские, второе по численности место занимали евреи, и только на третьем месте были немцы; языком общения в клубе был русский» [32. С. 93–94].

* * *

Если немцев не любили за их многочисленность и влиятельность, то евреев – просто потому, что они евреи. Антисемитизм в городе всегда был распространён настолько широко, что поразил и часть творческой элиты. Юдофобией в той или иной степени страдали Николай Гоголь, Фёдор Достоевский, Алексей Суворин… Горькие философские слёзы проливал над Россией, «обглоданной евреями», Василий Розанов [26. С. 192].

Иногда антисемитизм охватывал даже некоторые творческие сообщества. Например, композиторскую «Могучую кучку».

Историк петербургской культуры Соломон Волков рассказывает, что «Балакирев и члены его кружка изощрялись в ругательствах по адресу <Антона> Рубинштейна: “Дубинштейн”, “Тупинштейн”; не обошлось и без антисемитских выпадов. Уязвлённый Рубинштейн жаловался: “Грустна моя судьба, нигде меня не признают своим. На родине я – «жид», в Германии – русский, в Англии – Herr Rubinstein, – везде чужой”» [9. С. 93].

Одним из самых популярных героев петербургских писателей середины и второй половины XIX века стал шейлок. При этом, даже если он оказывался русским, то всё равно ссужал деньги «за жидовские проценты». И само слово «жид» обычно употреблялось чаще, нежели «еврей», причём не брезговали им в том числе те, кто не был замечен в антисемитизме. Так, в воспоминаниях Авдотьи Панаевой Виссарион Белинский дважды жалуется, что ростовщикам приходится платить всё те же «жидовские проценты» [24. С. 117–118, 147].

Параллельные заметки . Для абсолютного большинства ксенофобов презрение и неприятие к инородцам были, в общем-то, неосознанным, в известной мере инстинктивным чувством. Однако для поражённой этим вирусом значительной – в основном славянофильствующей – части интеллигенции (если, конечно, ксенофоба можно назвать интеллигентом) то же свойство превратилось в своего рода идеологию. Через призму этих воззрений рассматривались чуть не все стороны жизни российского общества, его прошлое и будущее.

Вот, к примеру, характерная запись в «Дневнике» известного петербургского литератора и издателя Алексея Суворина, сделанная в 1893 году: ««Пётр начал набирать иностранцев, разных проходимцев, португальских шутов; со всего света являлась разная дрянь и накипь и владела Россией. При императрицах пошли в ход певчие, хорошие жеребцы для них, при Александре I – опять Нессельроде, Каподистрия, маркизы де Траверсе, все нерусские, для которых Россия мало значила. Даже плохой русский лучше иностранца. Иностранцы деморализуют русских уже тем, что последние считают себя приниженными, рабами и теряют чувство собственного достоинства» [29. С. 26]. Читая такое, кажется даже бессмысленным напоминать о множестве иностранцев или их потомков, без которых трудно представить себе всё то лучшее, чем по праву может гордиться петровская и послепетровская Россия: Трезини, Растрелли, Росси, Кваренги, Фальконе, Брюс, Эйлер, Бэр, Беринг, де Рибас, Барклай де Толли, Кантемир, Пушкин, Лермонтов, Гааз, Петипа… – список можно продолжать до бесконечности.

Между тем евреев в Петербурге долгое время жило очень мало. В первые десятилетия их можно было пересчитать буквально по пальцам – вице-канцлер, глава Посольского приказа Пётр Шафиров, обер-полицмейстер (фактически губернатор северной столицы) Антон Девьер, «учёный шут» Д'Акоста (Лакоста), финансовый агент при дворе Липман… Все они были далеко не ангелами, но на каждом висел ещё один, дополнительный, грех – еврейство, которое они не имели права выпячивать. В первые полтора столетия Петербурга иудейскую веру здесь власти в лучшем случае терпели, а чаще притесняли, как могли. За её распространение можно было легко поплатиться жизнью. «15 июня 1738 года в столице были публично сожжены еврей Борох Лейбов и капитан-поручик Александр Возницын, “совращённый" им в иудейскую веру. Это. (единственное в истории Санкт-Петербурга) аутодафе происходило на месте сгоревшего незадолго до этого Гостиного двора на углу Невского и Большой Морской» [25. С. 86].

Даже после того, как на рубеже XIX века в состав России вошло царство Польское с его почти миллионным иудейским населением, еврейская составляющая Петербурга не претерпела ощутимых изменений. По специальной переписи столичных евреев, которую Николай I велел провести в 1826 году, чтобы выселить «лишних», было выявлено всего 370 человек. В том числе один раввин, 9 резников, 12 купцов, 4 зубных врача и 109 ремесленников, включая учеников: портные, сапожники, красильщики мехов, обойщики, токари, резчики печатей, ювелиры, золотошвейные мастера, два настройщика музыкальных инструментов [30. С. 91]. И в середине того же XIX века евреи среди столичных жителей оставались редкостью. По данным 1858 года, их было, не считая евреев-христиан, а также живших в казармах солдат-евреев, 552 человека [30. С. 93].

Конечно, эта малочисленность в первую очередь была продиктована традиционным антисемитизмом российского самодержавия, в том числе введённой в 1791 году чертой оседлости, жёсткими квотами на приём в столичные гимназии и высшие учебные заведения, насильственными выселениями из столицы тех евреев, которые проживают здесь «без благовидных причин»… Но не только. Долгое время некоторые ортодоксальные иудеи и сами не стремились селиться в русской северной столице, поскольку, как писал в 1750-е годы кёнигсбергский раввин Эпштейн, «провидением предуказано, чтобы евреи не жили в С.-Петербурге, так как в летние месяцы ночи нет (белые ночи) и, следовательно, невозможно определить время утренней и вечерней молитв» [32. С. 120].

Постоянная еврейская община появилась на невских берегах лишь в 1860-е годы. В 1859-м вне черты оседлости разрешили проживать евреям-купцам 1-й гильдии, в 1861-м – евреям, окончившим высшие учебные заведения с учёной степенью (тем, кто получил высшее образование, но не имел учёной степени, та же привилегия была дарована лишь в 1879-м), в 1865-м – «евреям механикам, винокурам, пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам», в 1867-м – отставным солдатам. В результате уже к концу 1860-х годов еврейская колония в столице выросла в 13 раз и достигла 6,7 тысячи человек, что составило один процент всего населения [32. С. 122].

Казалось бы, один процент – капля в море, тем более, как свидетельствует перепись 1869 года, 38 % столичных евреев составляли солдаты, которые ни обычаями, ни внешним видом, всегда так раздражающими юдофобов, не отличались от прочих жителей солдатского звания. Конечно, большинство (особенно торговцы в захудалых лавчонках за Сенным рынком) носили пейсы, кипу, ели только кошерное, соблюдали шабат и ещё хотя бы пяток мицв, а по-русски объяснялись с сильным и, наверное, смешным акцентом. Но среди них практически не было люмпенов, бездельников и пьяниц, почти каждый был трудягой и хорошим специалистом в своём деле.

Так за что их так не любили? Может, как раз за то, что они не ленились, не попрошайничали и не пьянствовали? Или за то, что одевались не как все и коверкали русскую речь? Что ж, уже перепись 1910 года показала: столичные евреи очень быстро утрачивают традиционную бытовую культуру, без малого половина из них считает русский язык родным, и вообще по темпам ассимиляции они находятся на одном из первых мест среди национальных общин Петербурга.

Однако, несмотря на всё это, отношение к евреям изменилось мало. Они по-прежнему были париями. К примеру, Леон Бакст, прославившийся на весь мир благодаря дягилевским «Русским сезонам» и в 1910-е годы удостоенный во Франции ордена Почётного легиона, у себя на родине оставался всего лишь евреем, которому по закону о черте оседлости было заказано возвращение в Петербург. После резких протестов общественности распоряжение в отношении знаменитого художника всё же отменили, но сам он, глубоко оскорблённый, навсегда отказался хотя бы на день вернуться на родную землю и предпочёл жить и умереть эмигрантом.

Параллельные заметки. В России этническая принадлежность всегда имела не меньшую значимость, чем имущественный уровень и сословный статус. Всё остальное – личные качества, профессия, политические убеждения, если таковые вообще имелись, – обладало лишь второстепенным значением.

В полиэтничной стране столь большое внимание к национальности соседа, сослуживца или просто прохожего чревато весьма опасными последствиями, поскольку дробит огромную нацию на национальные осколки. Видимо, архиепископ Феофан Прокопович, верный соратник Петра I, понял эту опасность одним из первых, а потому придумал слово «россияне», которое могло бы объединить нас всех. Однако по-настоящему неологизм не прижился. Причём, если в ««Толковом словаре русского языка» (М., 1939) под редакцией Дмитрия Ушакова слово ««россияне» фигурировало как ««старин., офиц., торж.» обозначение понятия ««гражданина российского», то в ««Словаре русского языка» (М., 1970) под редакцией Сергея Ожегова этому слову уже не позволено было иметь даже старинную, официальную и торжественную окраску, его попросту превратили… в ««то же, что русский».

Когда президент Борис Ельцин называл сограждан ««россиянами», это казалось свежо и необычно. Но привыкнуть к новому обращению мы снова так и не успели, в лексиконе следующих президентов, Владимира Путина и Дмитрия Медведева, это слово, к сожалению, почти не встречалось.

* * *

Начиная с Петра I, самодержавие проводило двойственную национальную политику. С одной стороны, оно давало иностранцам значительные преференции в карьере, жаловании, обзаведении жильём, развитии предпринимательства (что, впрочем, не могло не вызывать раздражения среди коренного населения империи), терпимо относилось к неславянским религиозным верованиям. С другой стороны, оно открыто выражало крайнюю неприязнь к инородцам и ничуть не стеснялось собственной ксенофобии.

Сам первый император благожелательно относился только к христианам. Остальных не терпел. Особенно евреев. Личный механик царя Андрей Нартов в своих «Достопамятных повествованиях и речах Петра Великого» рассказывает: «О жидах говорил Его Величество: “Я хочу видеть у себя лучше магометанской и языческой веры, нежели жидов. Они – плуты и обманщики. Я искореняю зло, а не распложаю. Не будет для них в России ни жилища, ни торговли, сколько о том ни стараются и как ближних ко мне ни подкупают"» [23. С. 270].

При Николае I Петербург для евреев оказался закрыт, как никогда прежде. Едва придя к власти, новый царь уже в 1826 году отдал распоряжение, согласно которому евреи, жившие в столице «без всякого дела», подлежали высылке (правда, это касалось только своих, а не иностранных евреев, в том числе выходцев из Польши). На следующий год появились правила, согласно которым евреи имели право пребывать в Петербурге не более шести недель, в исключительных случаях – не более полугода. «В дальнейшем изгнания и высылки следовали одна за другой, причём они нередко сопровождались дополнительными санкциями. Так, в 1838 г. евреи с просроченными паспортами были отданы в арестантские роты. Иногда высылка на место постоянного жительства заменялась ссылкой в другую губернию» [30. С. 92].

При Александре II «в Прибалтике дети должны были забыть родной язык. Сначала в университетах, затем в гимназиях и, наконец, в начальных школах обучение должно было вестись только по-русски. Униаты в Польше были официально объявлены православными, упорствовавшие сечены плетьми и заключены в тюрьмы… На территории Польши польский язык был вычеркнут из программы школ всех уровней. Названия улиц и даже вывески магазинов разрешались только на русском языке. Всем “инородцам” запрещалось приобретать земельную собственность» [33. С. 242]. И конечно же, особо жестокой дискриминации подверглись опять-таки евреи. Их «насильственно выселили из внутренних губерний, заперли в черте оседлости и даже там, где они составляли большинство, ввели для них процентную норму при поступлении в гимназии» [33. С. 242].

Ещё большим ксенофобом слыл Александр III. В 1887 году была введена норма приёма евреев в средние и высшие учебные заведения: для обеих столиц квота равнялась трём процентам (в черте оседлости – десяти процентам, в губерниях за чертой оседлости – пяти). Сама же черта оседлости так и не была отменена вплоть до падения самодержавия. И, наконец, самое страшное – при попустительстве, а подчас и прямом подстрекательстве администрации Александра III в российской провинции прошли первые еврейские погромы. В 1891 году, беседуя с варшавским генерал-губернатором И.В. Гурко, царь высказался предельно откровенно: «В глубине души я всегда рад, когда бьют евреев. И всё-таки не надо допускать этого» [15. С. 40]. Понять это высказывание было нетрудно: как же не допускать того, что так радует государя?

Сергей Витте в «Воспоминаниях» неоднократно рассказывает о юдофобстве обожаемого им императора. Вот всего один характерный пример: будучи министром финансов, Витте запросил о выдаче ссуды некоему Рафаловичу, но монарх решил отказать, и лишь по той причине, что «…вообще не видит, для чего выдавать различные ссуды жидам». «Я доложил, государю, – продолжает мемуарист, – что, собственно говоря, Рафалович не был жидами, что ещё отец их был православный. Но, конечно, мои возражения были не по существу» [8. Т. 1. С. 236].

Параллельные заметки. Сталин, как достойный продолжатель имперского наследия самодержцев, тоже страдал острой формой антисемитизма. Приведу всего одно свидетельство. 1 декабря 1952 года – как раз в разгар дела «о борьбе с космополитами», направленного против советских евреев, – сталинский нарком Вячеслав Малышев занёс в дневник откровение вождя, услышанное на очередном совещании: ««Любой еврей – это националист, это агент америк[анской]разведки… среди врачей много евреев-националистов» [22. С. 140–141].

Не отставал в этом вопросе от отца и Николай II. Это при нём по южным районам России прокатились волны еврейских погромов, всякий раз возникавших не без участия властей, в том числе столичных.

Политика ограничения гражданских прав отдельных слоёв населения – для любого государства, особенно многонационального, мина замедленного действия. Император этого не понимал (или не хотел понимать?), но его председатель Совета министров Пётр Столыпин, далеко не юдофил, прекрасно осознавал. Нет, глава кабинета не намеревался полностью уравнять евреев в правах со всеми остальными подданными, он лишь «собирался возможно скорее отменить целый ряд ограничений. В этом смысле правительством были приняты решения, а государю представлен… журнал Совета министров, содержавший эти резолюции. Однако государь не утвердил этот журнал. В сопроводительном письме, с которым Николай II вернул протокол Столыпину, мы читаем: “Несмотря на вполне убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу – внутренний голос всё настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать её велениям"» [20. С. 505].

Ни для кого в Петербурге не было секретом, что Николай всячески поддерживает ультранационалистические силы в Думе и в правительстве и является ксенофобом. Вот всего одна маленькая историческая деталь, красноречиво аттестующая «господина полковника» – примерного семьянина и чрезвычайно учтивого, мягкого в общении собеседника. По словам Сергея Витте, после Русско-японской войны «в архивах всех министерств можно было найти официальные доклады с высочайшими надписями, в которых император называет японцев “макаками”» [8. Т. 1. С. 439].

Параллельные заметки . Особую глупость великорусскому шовинизму царственных наследников Петра I придавало то, что в их жилах текла в основном нерусская кровь. Впрочем, возможно как раз именно ощущение этой своей «неполноценности» и заставляло монархов во всём, в том числе и в отношении к инородцам, казаться более русскими, чем они были на самом деле?..

Вполне закономерно, что тем же националистическим ядом была пропитана большая часть высшего столичного общества. При дворе, а также в правительстве жителей Кавказа и Закавказья, включая даже лиц княжеского рода, обычно называли «туземцами», а личные недостатки и отрицательные черты отдельных людей приписывали национальному характеру: грузины – хвастливые и глупые, горские народы – скрытные и коварные, поляки – заносчивые и лживые, евреи – нахальные и хитрые, немцы – упрямые и педантичные… Вот, например, как в своих мемуарах оценивает одного из петербуржцев Николай Греч: «Я обратился. к д. ст. сов. Фёдору Христиановичу Вирсту, заведовавшему тогда статистическим отделением в Министерстве внутренних дел, человеку почтенному и доброму, о котором можно было бы сказать: “Хороший человек, да, жаль, немец"» [13. С. 141]. А вот из более позднего времени – характеристика, которой Сергей Витте удостоил одного из старейших чиновников Министерства финансов, достигшего поста товарища (то есть заместителя) министра: «…это был человек замечательно порядочный, честный и благородный; все относились к Тернеру с большим уважением, но в наследство он получил тупой немецкий ум» [8. Т. 1. С. 288]. Подобного рода оценками Сергей Юльевич наградил десятки людей, которых он хорошо знал и с некоторыми из которых даже вместе работал. Что, впрочем, не мешало ему при этом уверять читателя в том, что сам он совершенно чужд всякому национализму.