Текст книги "Бешеный "тигр""

Автор книги: Сергей Жемайтис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

На месте пулеметчика сидел Кирилл Свойский, рядом съежился Вилли. Ксюша примостилась сбоку и перевязывала Кириллу руку. В танке нашлась аптечка. Ксюша залила искусанную руку йодом и теперь заматывала бинтом. Свойский здоровой левой рукой взялся за пулемет.

– Сидите смирно! – сказала Ксюша. – Ну что вы все время вертитесь! Тут и так трясет, а вы еще вертитесь. Весь йод разлила вам на штаны. Ну, что вы смеетесь?

Свойский плохо слышал ее слова из-за гула, наполнявшего кабину.

– Прекрасно, Ксюша! Понимаешь, все прекрасно! – крикнул он.

– Что же прекрасного? Вот вам руку чуть не отгрызли, дом наш спалили. И неизвестно, что еще будет. Ну вот. Не больно? – спросила она, осторожно завязав бинт.

– Какая там боль! Все будет отлично. Жалко, не удалось мне позагорать на вашей пасеке, медку поесть. Спасибо! Рука как новая.

– Куда мы едем?

– К своим, Ксюша. Вот ахнут ребята, если мы на «тигре» приедем!

– Какие ребята? Ваши дети?

– Да нет! Солдаты. Товарищи.

– А что это вы все за ручку крутите?

– Это пулемет.

– Вы из него стрелять будете?

– Если придется.

– В немцев?

– Да, если полезут.

– Может, не полезут?

– Все может быть. После сегодняшнего во все поверю. Я ведь тебе, Ксеня, еще спасибо не сказал?

– За что?

– Да если бы ты не закричала… – Голос Свойского заглушил треск бревен и рев мотора.

Танк продавил небольшой мостик через речушку и благополучно выполз на дорогу.

– Силен зверь! – прокричал Свойский.

– Он мягкий. Я головой стукнулась, а он мягкий.

– Резина! А так он не особенно мягкий. Ксеня!

– Что?

– Не думал я, что есть такие храбрые девочки.

– Где есть? Какие девочки?

– А вот такие, как ты!

– Я?! – удивилась Ксюша. – Если бы вы знали, как я испугалась. Я думала, что вас всех убили.

– Ну, а на танк кто бросился?

– Я за дедушку испугалась. Куда, думаю, его увозят!

– То за нас испугалась, то за дедушку, а за себя забыла испугаться!

– За себя я сейчас боюсь.

– Чего же бояться в таком танке?

– Вдруг они узнают и будут стрелять?

– Напрасное занятие. Пулей нас теперь не пробьешь.

– А в окошки залетят!

– Люки мы закроем. Вот только в эти щелки будем смотреть, а они из непробиваемого стекла.

– Где же мы едем? – Она, опершись о плечо Свойского, выглянула из люка. – Ой, это же дорога на горелую поляну. Там малины сейчас!.. – Она сжала плечо Свойского. – Солдаты! Смотрите, сколько! Почему они нам руками машут?

– За своих принимают. Думают, подмога.

Танк миновал солдат, высланных майором для прочесывания леса. Еще с полчаса он шел, подминая широкими гусеницами молодые деревца, росшие по обочине проселочной дороги, потом свернул в сторону, пересек луг, поросший высокой некошеной травой, и с ревом, развернувшись носом к дороге, остановился на опушке. Умолкли рев и лязг, только глухо урчал мотор.

Ложкин заглянул в кабину водителя:

– Ксюша!

– Что?

– Тебе пора выходить.

– Приехали!

Свойский пожал ее тоненькое запястье.

– Спасибо тебе за все и до свидания, хорошая ты девчонка!

– До свидания, дядя Кирилл. Руку завтра еще перевяжите.

– Перевяжу, не беспокойся.

– Йодом помажьте.

– Помажу.

– Нет, я пролила его, вы тогда мазью из белой баночки, только хорошенько.

– Мазью так мазью.

Иванов стянул с головы шлем.

– Тесен, проклятущий! – Он помог девочке перебраться в башню и сам вылез вслед за ней, оставив водителя под охраной Свойского.

Ложкин помог спуститься на землю кузнецу и Ксюше и сам спрыгнул в высокую траву. Они отошли от машины. Кузнец помолчал; прислушиваясь, сказал тихо:

– Вам из леса нельзя выходить. Поезжайте вот так. – Он махнул рукой на северо-восток. – Дорога там ничего, твердая до вырубок, а там этого дьявола бросайте и пробирайтесь к партизанам: они возле болот держатся. Там отряд Кости Зеленухина из Малой Гаврилихи. Они помогут…

На землю грузно спрыгнул Иванов и подошел, щурясь от яркого света.

Ложкин вопросительно посмотрел на него.

– Не бойся, – сказал Иванов, – я ему руки скрутил. Никуда не денется. Я вот хотел Кузьму Ефимовича спросить, как без особой канители выбраться на шоссе. Оно ведь лесом идет, где-то здесь, неподалеку. Достань-ка карту, Коля…

Разглядывая карту, они не заметили, как из горловины башни вылез Вилли и, неслышно соскользнув на землю, пригнувшись, бросился в лес. Первой увидела его Ксюша и, вскрикнув, протянула руку:

– Вон он. Побежал!

Иванов бросился за танкистом. Затрещали сучья, резанула автоматная очередь. Иванов долго не возвращался. Из лесу еще раз донесся дробный стук автомата, но уже где-то далеко от поляны.

Ложкин сказал кузнецу:

– Какая непоправимая оплошность!..

– Да, если удерет, то худо наше дело.

Ксюша сказала, посмотрев на Ложкина:

– Так мы им и дадимся! Вот возьмем и тоже пойдем к партизанам. Верно, дедушка?

– Теперь у нас одна дорога. Зайдем на пасеку, возьмем харчишек и подадимся искать Костю Зеленухина.

– Лучше в танке поедем. Его никакая пуля не пробивает. Правда ведь, не пробивает?

Ложкин покачал головой, прислушиваясь:

– Нельзя с нами, Ксюша. Иди и помогай дедушке во всем. До свидания! – Он протянул руку кузнецу. – Спасибо!

– Не за что… Где это Иван замешкался?

– Вернется. – Ложкин повел глазами на Ксюшу. – Пора.

– Да, нам самое время. – Кузнец кивнул и пошел, держа внучку за руку.

Пройдя несколько шагов между деревьями, Ксюша повернулась и сказала:

– Обязательно приезжайте к партизанам. А того танкиста не убивайте, лучше в плен его возьмите. Не надо его убивать! В плену они смирные. – Личико ее было не по-детски сосредоточенно и строго.

Еще не затихли шаги кузнеца и Ксюши, как вернулся Иванов. Он остановился, тяжело дыша, и, виновато улыбаясь, сказал:

– Ну и натворил я дел, Коля!

– Убежал?

– Не совсем… почти…

– А точнее?

– Ух, дай отдышаться.

– Есть ли время для этого?

– Нету, Коля. Дал я по нему очередь.

– Две.

– Первая не в счет. Второй сбил его в малине – на гарь он выбежал. Не знаю, ранил или убил.

– Это очень важно, Иван.

– Понимаю, да на поляне солдаты малину собирали. Кинулись врассыпную. Ну и я не стал связываться…

– Хоть в этом случае правильно поступил.

– Ты серьезно?

– Вполне. Вряд ли они были без оружия.

– Так и есть! О!

По лесу прокатился винтовочный выстрел, потом другой, затарахтели автоматы. Стайка пуль просвистела в небе.

Ложкин показал глазами на танк. Взбираясь на него, он сказал:

– Будем пробиваться к передовой. Они, видимо, еще не разобрались в обстановке.

Усаживаясь на свое место, Иванов спросил Свойского:

– Ну, как вел себя мой напарник?

– Очень скромно. Тихий малый. Приятное общество.

Выстрелы раздавались совсем близко. Несколько пуль ударилось по броне.

Свойский, помолчав, спросил Иванова:

– Это ты их расшевелил?

– Да…

Танк пошел через поляну по старой колее. Ложкин сел к башенному пулемету и, когда цепь солдат показалась на опушке, стал стрелять в них. Солдаты, видя, что свой танк ведет по ним огонь, стали махать руками. Офицер с пистолетом побежал за танком и упал; падали солдаты, сраженные пулями. Оставшиеся в живых залегли, но не стреляли.

Танк въехал в лес. Ложкин оставил пулемет и сказал в шлемофон Иванову:

– О, нас здесь еще не знают! Ты, видимо, не промахнулся.

– Ты тоже?

– Да, есть результаты. Решил проверить.

– Правильно. Семь бед – один ответ.

Свойский крикнул:

– Что за секреты в светском обществе?

Но никто из товарищей его не услыхал, мешали шлемы и гул мотора. Только водитель повернул к нему голову и показал большие желтые зубы, но глаза его не смеялись.

Танк катился по проселку. Ложкин выглянул из башни, осмотрелся по сторонам. Впереди никого не было. Позади на дорогу вышел солдат с автоматом и остановился, сосредоточенно глядя вслед уходящему танку.

Ложкин подключил шлемофон к радиостанции. Радиостанция была последней модели, с очень точной настройкой; не мешали шумы и трески. Усталый, равнодушный голос радиста монотонно повторял:

«Тэ шесть, двадцать восемь три! Лейтенант Мадер! Лейтенант Мадер! Вас вызывает майор Шельмахер. Отвечайте! Перехожу на прием».

Ложкин сказал Иванову:

– Там тоже ничего не знают, но уже начали розыск.

– Пускай разыскивают. Или, может, тебе стоит поговорить с ними? Ты же мастер на такие штуки. Скажем, дескать, вместе с майором ловим партизан или еще что-нибудь в таком роде.

– Рация высокого класса. Узнают по голосу, что я не лейтенант Мадер.

– Это верно. Тогда перекинься парой слов с нашими. Пусть предупредят артиллеристов. А то разнесут они нас вдребезги. Подумают, атака «тигров»!

– Нельзя, Иван. Надо говорить открытым текстом.

– Да, всполошится окаянная сила. Надо подойти поближе.

– На самую передовую?

– Да. Или когда уже скрываться не будет смысла.

– Переходить придется на том же стыке?

– Негде больше. Надо саперов предупредить, чтобы поснимали мины по-над речкой. Ты скажи, намекни Бычкову.

– Если Бычков будет у рации…

Они разговаривали о возвращении к своим на захваченном танке как о деле решенном, отгоняя сомнения, стараясь предусмотреть сотни неожиданностей, которые могут обрушиться на них в любой миг. Пока о захвате танка еще никто не знает, но это не может долго продолжаться. Какие-то нити, догадки уже есть у врага, и он скоро нападет на верный след.

– Главное для нас – не упустить время, – сказал Ложкин.

– Знаю. Жмем на всю железку. Все ходуном ходит, а толку мало.

– Киря уснул?

Иванов повернул голову к Свойскому.

– Да, спит. Устал. Все с пулеметом возился. Одной рукой ворочал. Освоил технику. – В словах Иванова послышались теплые нотки. – Досталось ему сегодня. Ты бы тоже, Коля, пушку повертел. Такую силу нельзя оставлять без пользы.

– Сейчас попробую. Да боюсь, что артиллериста из меня так скоро не получится. Ну, а ты освоил вождение?

– Разобрался. Машина поворотливая. Скорости вот только нет. Конечно, хорошо бы, если этот зубастый дотянул до дому, только веры у меня в него нету. Он, кажется, отходит.

– Что с ним? Как же он ведет машину?

– Да нет, жив и здоров. От страха отходит. Глаза у него потвердели. Того и гляди, свернет в кювет, и перевернется кверху лапами наша железная скотина. Вот и шоссе. Пересяду-ка я и впрямь на его место. Кирилла жалко будить, да ничего не поделаешь. Надо теперь за желтозубым глаз да глаз!

Ложкин вызвал к себе в башню пленного водителя и с его помощью разобрался, как поворачивать башню с пушкой, наводить ее на цель, заряжать и производить выстрел. На всякий случай он заставил пленного зарядить пушку.

Отправив водителя вниз, Ложкин сказал в шлемофон:

– Ну, Иван, теперь я гарантирую один выстрел фугасным снарядом.

– Где один, там и другой. На ходу из нее разве что для страха палить, а остановимся – сообразим, что к чему. Я одно лето, помню, был на сборах, там мы изучали пушку. Конечно, не такую, да все они на один лад.

Танк тяжело вполз на шоссе и покатил к востоку. Управлял теперь машиной Иванов. Свойский, позевывая, следил за пленным и поглядывал на полотно шоссе, стелившееся между краснокорых сосен. Танк догнал обоз пароконных фургонов; повозочные свернули на обочину, почтительно уступая дорогу. Стемнело.

Впереди вспыхнули и погасли фары машины. Танк шел не сворачивая. Машина сбавила ход и, сигналя, свернула к самому краю дороги. Иванов шел прямо на нее, шофер с вытаращенными глазами высунулся из кабины. Раздался треск, и огромный пятитонный грузовик с пехотинцами полетел под откос.

– Ловко ты их левым бортом! – крикнул Свойский.

– Иван! – позвал Ложкин.

– Я!

– Оставь пока технику противника в покое.

– Не бойся, эти не догонят.

– Могут догнать другие. Сейчас километрах в трех будет Павловка.

– Ясно! Проеду, как на параде, только бы сами не задевали.

– Постарайся. Я послушаю новости.

– Валяй.

Вращая ручку настройки, Ложкин слышал птичий щебет морзянки, обрывки фраз на немецком и румынском, венгерском и русском языках. Какой-то радист плачущим голосом кричал: «Самара, Самара! Я – Одесса! Одесса! Перехожу на прием». Послышался девичий смех и низкий голос: «Ах, Танечка, я уверяю вас…» Ложкин не узнал, в чем уверял смешливую радистку Танечку ее коллега. Повернув ручку, он услышал громкую немецкую речь. Первые несколько слов приковали его внимание. Говорил, вернее, почти кричал, видимо, какой-то очень важный военачальник:

«Это или сумасшедший, или предатель! И вообще вся эта история смахивает на какой-то детектив. Вначале вы ловите шпиона, потеряв при этом двух своих солдат, затем командир танка, вашего танка, поджигает дом и бросается в погоню за мифическим противником. Но при этом исчезает командир третьего батальона и его солдат! И дальше творится черт знает что! Погибает ваш сержант Прайслер! Каким образом он покинул танк? Кто убил его в спину? Почему ваш танк расстрелял роту капитана Гофмана? Капитан убит! Убито десять солдат, двадцать пять ранено! Где этот убийца, я спрашиваю вас! Где этот взбесившийся „тигр“? Арестовать немедленно Мадера! Слышите? Взять живым! Слышите, полковник фон Шельмахер?»

Он тяжело перевел дух, забулькала вода, зазвенело стекло. Слышно было, как он жадно пьет. Донышко стакана стукнуло о стол, и Ложкин услышал заключительную фразу: «Никаких объяснений слушать не буду. Срок два часа! Все!»

Стало тихо на этой волне. Слышались легкое потрескивание, жужжание и неясные голоса, как будто кто-то говорил за толстой стеной. Ложкин выключил радиостанцию и сказал Иванову:

– Положение осложняется.

– Догадались.

– Почти.

– Ну, тогда хорошо. Машины идут навстречу.

– Уступи дорогу. Хорошего мало. Приказано командира танка Мадера взять живым.

– Ах, Мадера!.. Вот дьяволы, слепят фарами…

– Чтобы схватить Мадера, они должны остановить наш танк.

– Вот это хуже.

– И все-таки у нас есть некоторые перспективы.

– Перспективы, – ответил с усмешкой Иванов, – перешибут гусеницу, и будут нам тогда перспективы. Мотоциклист перегнал нас, и легковая за ним. Зря я ту машину столкнул в кювет.

– Не жалей, Иван. Пока все идет блестяще.

– Да разве я жалею!

– Осталось пересечь Павловку, и при этом не останавливаться ни при каких обстоятельствах.

– Ясно. Смотри, ракеты засветились. Километров десять, не больше. При нашем ходе двадцать минут. Эх, кабы и дальше была такая ровная дорога!

– И ровная и прямая дорога не всегда ведет к цели. Не помню, кто это сказал. – Ложкин посмотрел на часы. – Сейчас начнет работать полковая рация.

– Включайся скорей, Коля. Пусть встречают. – Иванов смотрел на сероватое полотно дороги, обрамленное черными стенами деревьев.

Внезапно стены оборвались, по обеим сторонам теперь лежали невидимые поля. Бесшумно их обошла еще одна легковая машина с погашенными фарами. Над линией окопов запылали ракеты; все впереди ожило, задвигалось. Дорога пошла под уклон, машина покатилась легче. Откуда-то слева и справа в небо полились голубые и красные струи огня. Били крупнокалиберные пулеметы по невидимым самолетам. Иванов не слышал выстрелов: уши плотно закрывал тесный шлем, и этот бесшумный огненный ливень подействовал на него успокаивающе: тишина обманывала, опасность показалась пройденной, далекой.

В низине стали вспыхивать и торопливо гаснуть огни взрывов, освещая купы деревьев и соломенные крыши изб. И опять все утонуло в трепещущей полутьме. Только пулеметы поливали небо красными и голубыми струями холодного огня.

У въезда в деревню регулировщик пытался остановить танк, махая красным фонарем, но Иванов чуть не раздавил его; фонарь метнулся в сторону, и «тигр» пошел между домами по темной улице.

Иванов услышал:

– Переходить будем прямо через траншеи.

– Договорился?

– Начштаба приказал переходить прямо через левый гребень. Держи на зеленые ракеты.

– Может, рискнем берегом, там ближе?

– Нельзя. Противотанковые мины… Помни – зеленые ракеты!

– Коля, не зевай! – сказал Иванов, закрывая глаза от яркого света.

Впереди посреди дороги стояла машина с зажженными фарами. Прищурясь, Иванов разглядел офицера, махавшего руками сверху вниз, приказывая остановиться. По бокам его виднелись солдаты.

– Киря! – закричал Иванов. – Киря, давай и ты!

Свет жег глаза.

Иванов повернул голову и увидел в сумраке напряженно раскрытый рот Свойского; он кричал, призывал на помощь. Пленный выкручивал пистолет из его руки.

Иванов ударил танкиста кулаком по затылку, и тот, обмякнув, ткнулся носом в колени Свойского.

– Скотина, вот скотина! – ругался Свойский, спихивая его под ноги. – С ними по-хорошему… – Слов его никто не слышал, а он продолжал рассказывать Иванову: – Надо было его пристрелить, да боялся, тебя задену в такой тесноте. Цепкий, стервец! Чуть не вырвал… Душить стал.

– Стрелять можешь? – закричал Иванов.

– Могу, Ваня!

– Давай по пехоте! Подорвут гусеницу!

– Сейчас…

Танк покачнулся. Иванов увидел, как впереди мелькнуло пламя и свет фар погас.

– Коля!

– Да, да!

– Это ты?

– Да…

– Из пушки?

– Пулемет заело…

– Теперь недалеко.

– Скорость нельзя увеличить?

– Все отдает.

– Жаль.

– Ничего, довезет!

«Тигр» выходил из деревни, когда ночные бомбардировщики повесили над деревней «лампы». Стало светло, как в полдень.

Дорогу перебегали солдаты. Свойский нажал на гашетку.

По броне заскрежетало что-то. Иванов спросил Ложкина:

– Снаряд угодил?

– Крупнокалиберной пулемет…

– Пустяк, Коля!

– Ерунда!

– Как у тебя?

– Отлично. – Ложкин обтер рукой лоб и увидел при белом свете ракет, что вся ладонь в крови.

«Осколок. Когда это?» – подумал он, оглядываясь назад, на деревню. «Лампы» погасли; деревню освещал горящий дом, в небо поднимался густой рой искр.

Впереди над окопами пылали ракеты. Передовая была близко.

«Только бы пройти этот бугор! Нет, не удастся. Все поднято на ноги. Но как они зашевелились! – Он засмеялся. – Сколько мы наделали шума! Сейчас заговорят пушки. Они не дадут нам пройти этот последний километр». Ложкин прислушался: ему показалось, что с мотором что-то случилось. Он выглянул из башни: все вокруг горело, трепетало в мертвом металлическом свете. Ему показалось, что танк стоит, буксует, вяло перебирая на одном месте гусеницами, и он спросил в микрофон сдавленным голосом:

– Что с мотором?

– С мотором? Порядок!

– Почему сбавил ход?

– Сбавил?

– Ну конечно!

– Кажется тебе. Бежит, как зверь.

– Да, показалось…

– От ракет. Жгут добро, не жалеют.

Разговаривая, они ждали удара и думали: «Выдержит ли броня?» Ходили слухи, что броня у «тигра» разлетается, как стекло, при ударе фугасного снаряда.

На голом бугре, освещенном светильниками мощностью в тысячи свечей, ослепленные, они были беззащитны. Они знали, что сейчас вражеские артиллеристы лихорадочно готовят данные для стрельбы, что снимаются по тревоге противотанковые батареи. Может быть, саперы минируют дорогу?

Впереди появилась и растаяла зеленая гроздь ракет.

Огневой налет настиг их на последнем километре пути. Снаряды и мины рвались со всех сторон. Крупнокалиберная мина взорвалась возле левого борта, танк качнулся и пошел, тяжело покачиваясь в кромешной тьме.

Иванов не трогал рычаги, предоставив машине идти по прямой. Вот «тигр» грузно клюнул носом и, надсадно дрожа, стал подниматься.

«Заглохнет, проклятый», – подумал Иванов, обливаясь холодным потом, и переключил скорость. Танк победно заревел и выполз из огромной воронки на свет. Снаряды колотили по земле еще очень близко, осколки звенели по броне, но огневой вал остался позади. Впереди лежала безмолвная земля, иссеченная глубокими трещинами, вся в воронках, дрожащая зябкой дрожью.

Вражеские ракеты пылали, обрушивая весь свой яростный свет на ползущее чудовище, огромное, как ящер. Из его тупого рыла мелькал и прятался огненный язык. «Тигр» перекатился, раздавив пулеметное гнездо, через траншею и стал медленно, словно боясь оступиться, спускаться вниз по склону. Он подминал ежи с колючей проволокой; под его гусеницами, как орехи, лопались противопехотные мины.

Вот он пересек узкую нейтральную полосу, деловито передавил противопехотные мины другой стороны, переполз через холмик и остановился.

– Приехали! – Иванов сорвал шлем. – Ребята!

– Тихо! – Свойский вздохнул. – Ну почему всегда не может быть тихо?

Ему никто не ответил.

– А ведь все мы любим тишину. Даже мой сосед. Ишь, как тихо лежит.

– Ты что? – с испугом спросил Иванов.

– Да нет. Живой твой напарник. У меня на него зла теперь уже нету. Ловко в ногах устроился. Ты скажи ему, Коля, чтобы свет зажег. Тут у них и поесть и выпить должно быть.

Возле танка ходили солдаты. Постучали прикладом по броне. Глухо донесся голос:

– Эй, дойчи, язви вас в печенки! Сдаваться так сдаваться. Давай выходи из своей жестянки!

– Братцы! – Иванов задохнулся от охватившей его радости. – Да это… Это же Кугук!

– Он! – согласился Свойский. – Коля! Зажжет, наконец, свет наш разговорчивый «язык»? Да пусть нижний люк откроет. Пехоту тоже угостить надо.