Текст книги "На секретной службе"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Что с тобой? – спросила Неля, глядя на встрепенувшегося Макса.

– Комары, – брякнул он.

– В октябре?

– В этой гнусной дыре, наверное, и зимой от комарья спасу нет.

– Да что ты говоришь такое! У нас дома даже тараканы не водятся!

– Потому что жрать нечего, – проворчал Макс. – От голода передохли. Ну, ничего. – Его голос внезапно повеселел. – Там, куда мы уедем, все будет по-другому. Полный о’кей…

Макс расплылся в улыбке. Конечно же, мина была закреплена должным образом. Она примотана скотчем к ножке ванны. Крепко-накрепко примотана. Теперь при натяжении шнура чека выдернется из ударника, и произойдет взрыв. Скорее всего, уже произошел. На открытой местности осколки поражают все живое в радиусе до двадцати метров, а в закрытом помещении от них вообще деться некуда.

– О’кей, – повторил Макс.

– О чем ты? – заволновалась Неля. – Куда мы уедем?

Она затормошила его, изнывая от любопытства. Макс посмотрел на ее телепающиеся грудки и ответил:

– В Соединенные Штаты Америки. Устраивает тебя такой вариант, рыбка?

– Ой! Ты серъезно?

– Серьезнее не бывает, – заверил подружку ухмыляющийся до ушей Макс.

Подумать только, вскоре Америка станет его вторым домом! Он, Максим Кривченко, станет полноправным гражданином самой передовой, самой продвинутой страны мира.

– А папа? – спросила Неля. – Мы возьмем его с собой?

– Почему бы и нет, – откликнулся Макс.

Он отлично знал, что ни старому алкашу, дрыхнущему за перегородкой, ни его безмозглой дочке в Штатах делать нечего, поэтому мог позволить себе любые обещания. Действительно, почему бы и нет? Завороженная сказочными перспективами, Неля перестанет вести себя в постели так, будто выполняет не слишком приятную обязанность. Может быть, даже позволит ему некоторые вольности, в которых до настоящего момента отказывала.

Нужно непременно добиться своего, как это делают американцы, подумал Макс, лениво лаская торчащие соски подружки. Тому, кто хочет преуспеть за океаном, очень важно быть самым-самым. В какую именно игру ты играешь, не имеет значения. Важно быть победителем. Всегда. В любой ситуации.

Облапив Нелю, Макс принялся разворачивать ее к себе задом.

– Поскачем еще, рыбка? – предложил он, задыхаясь от нахлынувшего желания.

– Рыбки не скачут, – слабо запротестовала Неля.

– Еще как скачут, когда их жарят… на сковородке.

– Мне не нравятся такие шутки!

– Зато мне нравятся.

– Ой, что ты делаешь?

– Сама знаешь, – откликнулся Макс, покряхтывая у Нели за спиной.

– Не надо, – взмолилась она. – Я так не хочу.

– Зато я хочу!

– Ай! Больно!

Ответом ей было участившееся пыхтение за спиной. Прислушиваясь к своим ощущениям, Неля пришла к выводу, что терпеть можно. Ведь любовь требует жертв, и если все жертвы будут такие, то не страшно.

* * *

– Ну, как? – улыбнулась она, когда все кончилось. – Не жалеешь, что связался со мной?

– Нет, – сказал перекатившийся на спину Бондарь. – Я никогда ни о чем не жалею. Это глупо. Прошлого не воротишь, будущего не приблизишь. О чем жалеть?

– О настоящем, – подсказала Милочка, любуясь своим насытившимся телом, влажно блестящим в золотистом свете бра.

– Настоящего не существует.

– Вот те раз! Разве такое может быть?

– Конечно. Ты задала свой вопрос в прошлом. Если я отвечу на него, то это произойдет в будущем. – Бондарь закинул руки за голову, уставившись в потолок. – Выходит, – заключил он, – никакого настоящего нет. Химера это. Фантасмагория.

– Чушь! – убежденно воскликнула Милочка. – Вот она я, прямо перед тобой. Не какая-нибудь там фантомас… фантасмагория. Совершенно настоящая. Если желаешь убедиться, можешь потрогать.

– У тебя отличная фигура, – одобрил Бондарь, не соизволив, впрочем, пошевелить пальцем или хотя бы скосить глаза.

– Правда? – расцвела Милочка.

– Я всегда говорю правду, – заявил Бондарь. Подумав немного, добавил: – Когда обстоятельства не вынуждают меня врать.

Несколько секунд она, озадаченно щурясь, разглядывала его, словно восьмое чудо света, и наконец широко улыбнулась:

– Слушай, а ты уникальный!

– В чем это выражается?

– Мне с тобой легко. И радостно. Как… как в детстве, когда все было впервые и вновь.

– Очень лестное сравнение, – хмыкнул Бондарь. – Вот уж не думал, что веду себя в постели словно желторотый юнец.

– Отнюдь! – рассмеялась Милочка. – Наоборот. Это я себе кажусь сейчас маленькой-маленькой, зато ты у меня большой, опытный и очень сильный. – Прижавшись к Бондарю как можно сильнее, она прошептала: – Честно говоря, ты сделал со мной то, чего со мной никто давно не делал.

– Извини за прямоту, но я ведь тебя просто трахнул, вот и все.

– Да, трахнул. Но не просто. Говорю же тебе, у меня так давно не было.

Оставалось лишь пожать плечами:

– А мне показалось, что спать с мужиками для тебя – привычное дело.

– В том-то и беда, что привычное, даже чересчур. Ложишься и все знаешь наперед. Тот кусаться полезет, тот орать погромче попросит, этот станет между ногами шарить до рассвета. Оказывается, – Милочкины губы благодарно коснулись уха Бондаря, – оказывается, бывает иначе. Ты как с луны свалился. Или, по крайней мере, приехал откуда-то издалека… из тех краев, где любят и умеют побеждать.

– Хотел бы я знать, где эти края, – пробормотал Бондарь.

– В Америке, например.

– Кто тебе сказал такую глупость?

– Да по телевизору каждый день передают. Одних американцы застращали, других – купили, третьих бомбами забросали.

Бондарь только головой покачал, не отрывая ее от смятой подушки. Уж он-то знал, чего стоят на самом деле хваленые американцы.

– Помнится, – сказал он, – когда я был пацаном, в моем дворе проживал некто Додик. Понятия не имею, как звали этого раскормленного ублюдка на самом деле, но методы у него были типично американские. Вечно пакостил всем, а если его собирались колотить, он или откупался, или вопил благим матом, что его, гаденыша, обижают. Так вот, любимым развлечением Додика было засесть на балконе и расстреливать пробегающих мимо собак из рогатки. Свинцовыми шариками. Исподтишка.

– При чем тут американцы, не понимаю, – раздраженно сказала Милочка, в представлении которой идеал мужчины носил ярко выраженный голливудский характер. Правда, сегодняшним вечером она открыла для себя совсем другого героя, но все равно ей было неприятно, что он, этот герой, разрушает светлый образ, памятный по сотням кинофильмов.

Пропустив Милочкину реплику мимо ушей, Бондарь продолжал:

– А однажды Додик забросал кирпичами выводок котят в подвале. В точности, как американские летчики, выполняющие боевую задачу в Сербии, Афганистане или Ираке. Потом Додик предал мертвых котят земле, соорудив над могилами крестики из веток и щепок… Когда пацаны выбили все стекла в окнах додиковской квартиры, его папаша и мамаша подняли жуткий хай. Они вопили, что с ним поступили подло и требовали засадить хулиганов в колонию для несовершеннолетних.

– Могу поспорить, что ты находился среди этих мстителей, – предположила Милочка.

И снова Бондарь не счел нужным ответить.

– Вспомни события одиннадцатого сентября, – сказал он. – Вспомни, как негодовало и трусило все это племя суперменов, когда выяснилось, что Америка тоже может подвергаться воздушным налетам.

– То, что ты говоришь, бесчеловечно.

– Бесчеловечно вести себя так, будто на земле существует только одна полноценная нация – американская. – Бондарь закрыл глаза, давая понять, что переубеждать его бесполезно. – Сострадания заслуживают лишь те, кто сам способен сострадать. Янки же до скончания века будут помнить свои гребаные небоскребы, но им и в голову не придет помянуть погибших в Хиросиме и Нагасаки. Наш Сталинград, наш Чернобыль, наш «Курск» им тоже до задницы. Ты хочешь, чтобы я посочувствовал несчастным американцам? Ладно. Но не раньше, чем они вдосталь нахлебаются той самой водицы, которую мутят по всему свету.

– Шут с ними, пусть хлебают, – согласилась Милочка, которой вдруг подумалось, что не для того она затащила в свой номер московского гостя, чтобы устраивать с ним диспуты на политические темы. – Я поняла: американцы тебе не нравятся. А я?

Один глаз Бондаря приоткрылся, оценивая лежащую рядом женщину.

– Ты – совсем другое дело, – признал он.

– Тогда обними меня.

– Запросто.

Милочка закусила губу. Весь ее богатый сексуальный опыт не шел ни в какое сравнение с тем, что творилось с ней всякий раз, когда ее ласкали эти сильные руки. В сущности, это даже нельзя было назвать лаской. Ей казалось, что из нее вынимают душу.

– Я, – прошептала она, – я тебя лю…

– Ш-ш. – Указательный палец Бондаря прикоснулся к ее губам. – Довольно слов.

– Это не просто слова, это прав…

– Завтра расскажешь. Если еще останется такое желание.

– Ты хитрый, – пролепетала Милочка, растворяясь в охватившей ее неге. – До завтра еще дожить надо, а я умираю.

– Выживешь, – пообещал Бондарь.

Этих слов Милочка не услышала из-за набатного звона в ушах. На некоторое время ее не стало, хотя она не потеряла способности ощущать все происходящее с ней, исчезнувшей. Нечто подобное испытывал и Бондарь. И это было главное чудо, которое способны подарить друг другу малознакомые мужчина и женщина.

* * *

Исходящий от нее аромат духов сохранял дурманящие свойства эфира, но пробуждал уже не страсть, а ту смутную тоску, с которой глядишь на мертвые цветы. Наваждение закончилось. Время вновь потекло с нормальной скоростью. Чудо, как это всегда бывает, оказалось мимолетным.

– Я ненадолго сошла с ума, – хрипло сказала Милочка. – Извини.

– Все в порядке, – откликнулся Бондарь, покосившись на свое левое плечо. Там осталась отметина Милочкиных зубов, похожая на овальное клеймо.

Она перехватила его взгляд и виновато спросила:

– Ты правда не злишься?

– Правда, – буркнул Бондарь. За окном стояла ночь, расцвеченная бисером далеких огней. Усевшись на кровати, он увидел, что почти все окна в доме напротив черны, и покачал головой. – Но хорошего понемногу. Спать пора.

– Я теперь не скоро усну.

– Дело хозяйское. Лично я намереваюсь принять душ и отдохнуть, если не возражаешь.

Милочка хитро прищурилась:

– Возражаю. – Заметив изумление на лице Бондаря, она расхохоталась. – Ты меня неправильно понял. Просто первой в ванную принято пропускать женщин.

– Ну иди. – Он отвернулся.

– Иду…

Его окаменевшая спина ощутила прикосновение потрескавшихся горячих губ, вдоль позвоночника скользнули груди, оказавшиеся, наоборот, невероятно гладкими и прохладными. На мгновение Бондарю померещилось, что он видит Милочку затылком, видит, как она неохотно отстраняется от него, как подбирает с пола свое кружевное бельишко, как крутится перед зеркалом, желая определить, насколько очаровательной была сегодня.

– Хочешь посмотреть танец живота? – спросила Милочка. – Я умею.

– В другой раз, – буркнул Бондарь, не поворачивая головы. – Как-нибудь после сытного ужина. Чтобы живот лучше выделялся.

– Напрасно издеваешься. Между прочим, я закончила театральное училище. – Милочка вздохнула. – Даже в настоящих постановках играла, если хочешь знать. Мне пророчили большое будущее.

«А как же без этого? – подумал Бондарь. – Скажи женщине, что в ней погибает талант великой артистки или певицы, и она моментально растает. Сколько раз тебя ловили на эту удочку, дуреха?»

– Погляди на меня, – попросила Милочка за его спиной. – Правда, я похожа на Софи Лорен в молодости?

– Правда, – ответил Бондарь, уставившись в одну точку. – Только Софи Лорен сначала мылась, а потом уж прихорашивалась.

– Откуда ты знаешь?

– Иначе ее придушил бы какой-нибудь нетерпеливый итальянский любовник, – сказал Бондарь, стараясь не выдавать все возрастающее раздражение. – Еще в молодости.

Милочка негодующе фыркнула, но не сдвинулась с места.

«Причесывается, – догадался Бондарь, услышав за спиной характерный шорох. – Тянет время, артистка больших и малых театров. Дает мне возможность оглянуться и полюбоваться ее фигурой. И если я подчинюсь этому искушению, то заснем мы только под утро, а выберемся из постели к обеду. Хорошенькое времяпрепровождение для офицера ФСБ, прибывшего с важным заданием!»

Рывком натянув джинсы, он закурил, толкнул балконную дверь и вышел из номера, предоставив Милочке прихорашиваться в одиночестве.

Сигарета с оторванным фильтром, которой жадно затягивался Бондарь, трещала, осыпаясь искрами. Поглядывая вниз, он поймал себя на желании сигануть прямо со второго этажа и уйти куда глаза глядят, не разбирая дороги. Ох уж эти женщины! Сначала к ним влечет с непреодолимой силой, а потом не знаешь, как от них избавиться.

– Счастливо оставаться, – прозвучал печальный голос Милочки. – Я тебя покидаю. Кто знает, может быть, нам не суждено увидеться вновь…

Она явно резвилась, разыгрывая какую-то театральную сценку, но волосы на затылке Бондаря встали торчком, словно шерсть на волчьем загривке. Холодея от нехорошего предчувствия, он обернулся.

Внутри освещенного номера вроде бы не происходило ничего из ряда вон выходящего. Там не было никого, кроме Милочки, уже успевшей привести волосы в порядок и направлявшейся к двери ванной комнаты. Без туфель на высоком каблуке она казалась слегка коротконогой, но в остальном была чертовски привлекательна. Девичья талия в сочетании с бедрами зрелой женщины заставляли вспомнить изящные изгибы испанской гитары.

Бондарь вспомнил. И отстраненно отметил, что его нервы натянуты, как струны.

Почему? Что же его тревожит, черт подери?

– Погоди, – окликнул он Милочку, сам не понимая, чего добивается.

Увидев его, застывшего на балконе, она приподнялась на цыпочки и помахала ему белыми трусиками:

– Нет-нет, не удерживай меня. Читать про приключения гораздо приятнее, чем принимать в них непосредственное участие… С меня хватит. Я ухожу навсегда.

Бондарь, намеревавшийся переступить порог, совсем забыл о том, что держит в руке тлеющую сигарету.

– Зараза, – прошипел он, инстинктивно разжав обожженные пальцы.

Милочка взялась за дверную ручку:

– Прощай же, любимый.

Не выпуская ее из виду, Бондарь нагнулся, чтобы поднять дымящийся окурок.

Милочка открыла дверь.

В то же мгновение в ванной набух огненный волдырь, лопнувший с таким оглушительным грохотом, что дальнейшее происходило в кажущейся тишине.

* * *

Уууууууххххх! – пронесся по комнате огненный смерч.

Если бы Бондарь стоял во весь рост, его вышвырнуло бы на мостовую, как пушинку. Но взрывная волна подхватила его лишь для того, чтобы припечатать спиной к ограждению балкона. Выдавленные взрывом стекла пронеслись над ним, разваливаясь в воздухе на сотни сверкающих осколков. Волосы затрещали от невыносимого жара, в лицо ударило бетонное крошево.

Бондарь инстинктивно зажмурился, предохраняя глаза, а когда вновь открыл их, из дверного проема валил дым, смешавшийся с пылью.

Повсюду звучали тревожные человеческие голоса, казавшиеся слабыми и тоненькими, как зудение комаров. Раздался приглушенный хлопок: это взорвался кинескоп загоревшегося телевизора. Электричество погасло, и гостиничный номер, освещенный языками пламени, выглядел, как преддверие ада. Высвободив ноги из-под обломков бетона и кирпичей, Бондарь ворвался туда, ища глазами Милочку. Для того, чтобы обнаружить ее, сначала пришлось поднять обугленную дверь и отбросить ее в сторону.

Справившись с задачей, Бондарь тут же пожалел об этом.

Она была еще жива, хотя ничем не напоминала ту Милочку, которую он совсем недавно сжимал в своих объятиях. Да, она была жива, но превратилась в закопченный кровоточащий обрубок с одной уцелевшей рукой. В скрюченных пальцах чадила белая тряпица. Та самая, которой Милочка взмахнула, прежде чем открыть дверь ванной комнаты.

Прощай, любимый, сказала она, и привела в действие простенький механизм, установленный внутри. Приняв на себя взрыв, предназначавшийся Бондарю.

Секунду или две он смотрел в единственный Милочкин глаз, чудом сохранившийся на изуродованном лице. В нем скопилось столько ужаса и нечеловеческого страдания, что выдержать его взгляд было свыше сил Бондаря.

– Хочешь уйти? – тихо спросил он, опустившись на колени возле Милочки.

Глаз утвердительно закрылся, выдавив мутную слезу, окрашенную в розовый цвет. Конечно, она хотела уйти – безрукая, безногая, с кровавым месивом вместо лица. Эх, если бы Бондарь был в состоянии повернуть время вспять! Но он не умел этого, точно так же, как не умел воскрешать или исцелять близких. Скорая и безболезненная смерть – вот и все, что он мог предложить Милочке.

Не так уж много. Не так уж мало.

– Не бойся, – прошептал Бондарь, нащупывая сонную артерию на ее шее.

Она промолчала. Может быть, потому, что у нее не осталось сил даже для того, чтобы вымолвить хоть словечко, а может, потому, что уже сказала все, что должна была сказать.

Счастливо оставаться… Я ухожу навсегда… Прощай, любимый…

«А я ей ничего не ответил, – вспомнил Бондарь, смыкая пальцы, смежая веки. – И это правильно, это честно. Разве я хоть немного любил Милочку? Какая, к хренам собачьим, любовь, когда весь состоишь из одной только сплошной ненависти!»

Так воскликнул он мысленно, а потом очень тихо и очень отчетливо произнес вслух:

– Я тебя люблю.

Милочка вздрогнула. Агония ее была короткой и слабой. Словно птичка немножко потрепыхалась в руке, прежде чем утихомириться.

Убедившись, что пульс под пальцами больше не прощупывается, Бондарь встал и дважды врезал кулаком в стену.

– Блллл…

Занывшие костяшки пальцев привели его в чувство. Давя подошвами хрустящие осколки, он выбрался из номера. Входную дверь тоже снесло с петель, накрыв ею еще одну женщину. Приподняв дверь, Бондарь увидел распластанную на полу дежурную. Ей досталось меньше, чем Милочке, но хватило и этого. Доказательством тому были остекленевший взгляд несчастной и черная лужа вокруг ее раскроенной головы. «Подслушивала, – догадался Бондарь, осторожно укладывая дверь обратно. – Но не слишком ли высокая плата за обычное бабское любопытство? Что же ты творишь, судьба-злодейка?»

В длинном черном коридоре, затянутом пеленой едкого дыма, нарастал гомон десятков голосов, в котором прорезался то кашель, то визг, хлопали двери, звучали торопливые шаги. Надсаживая глотку, Бондарь заорал в клубящуюся темноту:

– Сюда нельзя, сейчас опять рванет! Ложитесь, все ложитесь!

Судя по шуму, собравшиеся в коридоре дружно повалились на пол. Кто-то заплакал, кто-то затараторил в телефонную трубку: «Алло-алло, милиция, у нас теракт, да-да, теракт, взрывом полгостиницы разворотило, все горит, все рушится!»

– Сказочник хренов, – буркнул Бондарь, возвращаясь в номер, озаренный неверным светом оранжевого пламени.

Сборы заняли минимум времени. Действуя с четкостью робота, Бондарь побросал вещи в сумку и, избегая смотреть на Милочкин труп, заглянул в ванную комнату.

Она выглядела так, словно в ней на славу порезвилась бригада безумных молотобойцев. Дальняя стена, растерявшая почти всю плитку, угрожающе кренилась внутрь. Было странно видеть на ней уцелевшее зеркало, но еще более дико смотрелся отразившийся в нем Бондарь, чумазый, голый по пояс, с грудью, иссеченной порезами и ссадинами.

Тогда он шагнул к водяной струе, хлеставшей из перебитой трубы, и принялся умываться. Ему не хотелось, чтобы встречные в потемках принимали его за обитателя Преисподней.

XI. На тропе войны

Когда одетый Бондарь с сумкой в руке выбрался на балкон, внизу торчала кучка зевак. Если бы не поздний час, их могло бы оказаться возле гостиницы значительно больше. Чужая беда всегда завоевывает зрительские симпатии, особенно, если она эффектно обставлена. Это был именно такой случай.

Надрывались милицейские сирены, голосили пожарные машины, пронеслась и скрылась за углом полыхающая фарами карета «Скорой помощи». Пока что главные события разворачивались возле центрального входа, и это давало возможность уйти по-английски, не прощаясь.

Бондарь повернулся к соседнему балкону, где сидел на корточках мужчина, баюкающий обеими руками окровавленную голову. Свидетель из него явно никудышний, что ж, тем лучше для него. Бондарь не хотел причинять вреда братьям-славянам. Свои, как-никак, хоть и дико «нэзалэжние».

Не так давно Бондарю довелось побывать в Севастополе, где он лишний раз убедился в том, что украинцы и русские имеют общего гораздо больше, чем хочется думать различным политикам, сталкивающим оба народа лбами. Что касается Бондаря, то он не мог заставить себя относиться к рядовому украинцу так, словно перед ним находился чеченский боевик или эстонский фашист. Вместо того чтобы прикончить потенциального свидетеля, он отвернулся, швырнул сумку вниз, затем перебрался через перила и последовал за ней.

Оп! Городской тротуар – не лучшее место для приземления человека, сиганувшего со второго этажа, но если этот человек в молодости совершил не один десяток прыжков с парашютом, то асфальт примет его мягче вскопанного газона.

Ступни Бондаря привычно сошлись вместе, ноги спружинили, соприкоснувшись с тротуаром. Сделав пару шагов для сохранения равновесия, он подхватил сумку и пояснил шарахнувшимся в стороны зевакам:

– Пожар в номере. Чуть не сгорел заживо.

Их было трое: все, как на подбор, молодые, рослые, обряженные по моде современных уличных босяков в темные пайты с капюшонами и с обязательными бутылками пива в руках. Ребятишки либо возвращались с тусовки, либо направлялись на тусовку, либо просто тусовались возле гостиницы, когда взрыв и суматоха привлекли их внимание, заставив задержаться на темной улочке.

– А сам ты кто, мужик? – донеслось из-под двух капюшонов одновременно.

– Пострадавший, кто же еще, – сказал Бондарь, прикоснувшись к оцарапанной щеке. – Внутри газ взорвался. Теперь там ужас что творится.

Проследив за его указательным пальцем, парни, все как один, сбросили капюшоны и задрали головы вверх, а Бондарь, не дожидаясь новых вопросов, зашагал прочь, спеша пересечь улицу и затеряться на другой ее стороне раньше, чем милиция оцепит квартал.

Шансы испариться бесследно имелись, неплохие шансы. Насчет отпечатков пальцев, оставленных в номере, можно было не беспокоиться, поскольку данных на оперативных сотрудников ФСБ в картотеках СБУ и МВД Украины не водится. Следствию не удастся выяснить, что за мужчина находился в номере в момент взрыва, ведь номер был зарегистрирован на паспорт Людмилы Борисовны Плющ. Даже словесного описания незнакомца будет дать некому, поскольку дежурная по второму этажу погибла на боевом посту. Вот уж удовлетворила любопытство так удовлетворила. Сидела бы себе на месте, свитер вязала, книжки почитывала. Так нет, принесла же ее нелегкая к злополучной двери.

Впрочем, нелегкая только входила во вкус.

– Погодь, мужик! – прозвучало за спиной Бондаря. – А ну, погодь, слышь?

Не сбавляя шага, он оглянулся на троицу парней, припустившихся за ним. Разгоряченные алкоголем, они все же вознамерились задержать подозрительного, по их мнению, человека, покинувшего гостиницу через балкон. Решимости ребятишкам было не занимать. Приостанавливаясь на бегу, они поочередно приседали, ударяя донышками пивных бутылок об асфальт. Вскоре в правой руке каждого ощетинилась стеклянными зазубринами так называемая розочка – излюбленное оружие уличной шпаны.

Ребятишки жаждали острых ощущений. Что ж, было бы несправедливо отказывать им в такой малости.

Бондарь бросился наутек, бестолково размахивая сумкой и затравленно озираясь через плечо. На бегу он едва не налетел на урну, а прежде чем юркнуть в черный зев арки, картинно споткнулся о бордюр.

Легкая добыча. Ату его, ату!

Три пары бегущих ног, обутых в легкие кроссовки, едва касались мостовой, наращивая скорость. Три стеклянные «розочки» сверкали во мраке. Три молодые глотки выкрикивали наперебой:

– Погодь, мужик, тебе говорят! Погодь, а то хуже будет!

Куда уж хуже, если дальше некуда?

* * *

Ворвавшись в подворотню, преследователи не сразу сообразили, что еще не поздно повернуть обратно. Растянувшись короткой цепью, не вырываясь вперед, но и не отставая друг от друга ни на шаг, они двинулись к остановившемуся незнакомцу. Упиваясь своим превосходством, они не замечали, что мужчина ведет себя не так, как полагается затравленной жертве. Не пятится, не просит пощады, не улепетывает, как заяц.

Молча стоит с сумкой в руке и ждет. Чего ждет, спрашивается?

– Сел на землю, живо, – распорядился крайний слева. – Сумку бросил, руки закинул за голову. Ну, что вылупился? Не понимаешь русского языка?

Бондарь молчал, сохраняя полную неподвижность.

– Да он хачик! – предположил правофланговый. – Волосы черные, харя заросшая. Допрыгался, хачик? Добегался?

Бондарь по-прежнему молчал.

Тогда голос подал находившийся по центру:

– Гасим, – скомандовал он. – Менты нам только спасибо скажут.

– Не скажут, – тихо произнес Бондарь, перекладывая сумку в левую руку. – Во-первых, не за что будет. Во-вторых, попадете вы отсюда не в отделение, а в больницу.

– Чё он лепечет, я не понял?

– Эй, чё ты сказал, дядя?

– Оборзел, хачик?

Обступая Бондаря с трех сторон, парни приготовились пустить в ход бутылочные горлышки, когда он, подобно разбушевавшемуся полтергейсту, обрушился на них, орудуя только одной рукой, но зато сразу обеими ногами.

Удар, удар, еще удар. (Кадык, печень, коленная чашечка. Глубокий нокаут).

Удар, удар, еще удар. (Висок, селезенка, область паха. Следующий глубокий нокаут).

Третий преследователь успел в суматохе пропороть стеклом сумку Бондаря, поэтому ему досталось сильнее, чем товарищам по несчастью. Вывихнутое плечо, сотрясение мозга, повреждение сухожилий правой лодыжки – воспоминаний о бурно проведенном вечере должно было хватить парню на всю оставшуюся жизнь. Привалившись спиной к сырой стене, он заскулил, страдая и одновременно радуясь, что испытания, выпавшие на его долю, похоже, закончились.

Наивное заблуждение. Все только начиналось.

В темный тоннель арки, где происходила безмолвная схватка, ворвался поток электрического света. Это прибыл на место событий белый милицейский «Форд», увенчанный проблесковым маячком. Звуковая сирена не работала, зато мигалка крутилась вовсю, озаряя своды сиреневыми всполохами.

Свернув под арку, автомобиль резко затормозил, иначе ему пришлось бы проехать прямо по распростертым телам незадачливых любителей пива и приключений. Двигатель работал вхолостую, наполняя воздух гарью выхлопных газов. Сидевшие на переднем сиденье милиционеры подались вперед, оценивая открывшееся перед ними зрелище.

Это им удалось не вполне.

Избавившись от сумки, Бондарь сгреб ближайшего к нему парня за грудки, рывком оторвал его асфальта и, приподняв как можно выше, швырнул вперед. Живой снаряд с грохотом обрушился на капот «Форда» и, кувыркнувшись, протаранил его лобовое стекло.

Белесая вмятина, состоящая из множества трещин, получилась не такой обширной, как рассчитывал Бондарь, однако стекло утратило прозрачность. С таким обзором особенно не разгонишься, разве что высунувшись из бокового окна. И водитель, разумеется, высунулся.

При виде направленного на него пистолета, его глаза превратились в две бессмысленные круглые дыры, не выражающие ничего, кроме оцепенения и покорности судьбе.

Бондарь не сказал ему ни «щиро витаю», ни «здоровеньки булы», ни что-либо еще, приличествующее случаю. Он просто дождался, пока оглушенный парень скатится с капота, и открыл беглый огонь.

Выстрелы, усиленные эхом, звучали громко и хлестко.

Чанг! Ча-чанг! Чанг!

Копошащийся на асфальте парень не давал возможности бить по передним скатам милицейского автомобиля. Бондарь целился чуть выше. Две пули из трех, выплюнутых «береттой», поочередно погасили фары «Форда». Третья, мечась от стены к стене, огласила тоннель истошным визгом, вынудив перетрусивших стражей порядка втянуть головы в плечи и зажмурить глаза.

Этого и добивался Бондарь.

Убивать он никого не хотел, а сдаваться в плен не имел права, вот и пришлось слегка попортить казенное имущество одесской милиции. У Бондаря имелось четкое задание и ограниченные сроки для его выполнения. Значит, нужно было отрываться от погони, путать следы, маскироваться, маневрировать, а если обстоятельства того потребуют, то и просто идти напролом.

Что ж, дело привычное, как треск автоматных очередей, выпущенных вдогонку выбежавшему из подворотни Бондарю.

Ра-та-та-та-тах… Та-ра-ра-ра-рах…

Стреляли из автоматов Калашникова, стреляли в два ствола, поливая очередями пустое пространство двора заодно с припаркованными машинами мирных граждан и стеной противоположного дома. Жалобно звенели разлетающиеся стекла, слепые пули остервенело клевали кирпичную кладку, прошивали подъездные двери, со свистом уносились в темноту.

Азарт беспорядочной пальбы увлек и задержал милиционеров, но никак не Бондаря, благополучно скрывшегося за углом. Теперь он мчался по двору, отыскивая и не находя выход на улицу.

Это был каменный мешок.

Западня.

* * *

Стрельба захлебнулась. Судя по диким воплям в арке, «Форд» все же проехал прямо по ногам преграждающих ему путь парней. Через мгновение он вкатился во двор и остановился, не спеша нарываться на новые пули.

Присевшему за кустами Бондарю почудилось, что он ощущает тепло автомобильного радиатора. На расстоянии пятнадцати метров этого никак не могло быть, зато похрюкивание рации доносилось до ушей совершенно явственно. Наверняка один из милиционеров вызывал подкрепление, а второй, высунув голову наружу, высматривал беглеца.

С пальцем на спусковом крючке автомата.

Имей он возможность включить фары, Бондарю вряд ли удалось бы отсидеться в укрытии. Сплошной барьер кустов, перечеркивающий двор из конца в конец, был невысоким и довольно прозрачным. Сливаться с ветвями помогала темнота, но она не могла длиться вечно.

Свет в подвергшемся обстрелу доме был предусмотрительно погашен, зато окна соседних домов вспыхивали одно за другим. Еще полминуты, и будет поздно.

Приподнявшись над линией кустарника, Бондарь пальнул поверх «Форда» и метнулся направо, намеренно цепляясь за ветки, дабы производить как можно больше шума. Пригибаясь и постепенно переходя на гусиный шаг, он присел, развернулся и, уже невидимый милиционерами, устремился в противоположном направлении.

Милиционеры купились на этот трюк, не могли не купиться.

– Вот он!

Автоматная очередь прошлась по кустам, смещаясь в ту сторону, где Бондаря уже не было. Пока пули яростно крошили редкую листву и чахлые ветки, он поспешил убраться подальше, перемещаясь скрытно, подобно солдату в траншее. Бруствером служила линия кустарника. Украдкой приподнявшись над ним, Бондарь увидел, как расстрелявший половину рожка автоматчик втянулся внутрь «Форда».

Взвыл двигатель. Подпрыгнув на бордюре, автомобиль налетел на кусты, смял их и выскочил на детскую площадку, где застрял среди горок, качелей и каруселей. Воспользовавшись заминкой, Бондарь ринулся к спасительной арке, бесшумный и стремительный, как ночная тень.