Текст книги "Обреченность"

Автор книги: Сергей Герман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Тут же в конце переулка показался танк. Водитель метнулся к ящику со снарядами и зарядив орудие стал торопливо крутить прицел.

Танк остановился, повел медленно стволом. Потом на мгновение замер и рявкнул глухим страшным басом.

Сорокопятку подбросило вверх. В облаке взрыва мелькнули ствол, щит, лафет с колесами, медленно разлетелись в разные стороны.

Оглушенный солдат на четвереньках подполз к машине, с трудом забрался в кабину, вывернул руль и нажал на газ. Деревянная полуторка натужно ревя мотором и хлопая незакрытой дверью кабины рванулась навстречу вражескому танку.

Снова сверкнула огнем танковая пушка. Раздался грохот, задний борт разлетелся в щепки. Водитель шатаясь, с трудом выбрался из кабины и следующее мгновение пулеметная очередь перерезала его тело. К перевернутой пушке и горящей машине подошли запыленные немецкие солдаты. Из подъехавшего вездехода вылез высокий, худой обер-лейтенант. Неизвестный солдат был мертв.

Стоял душный вечер. Над городом повисла тишина, прерываемая лишь редкими

выстрелами орудий и пулеметными очередями. Тишина эта была тревожной.

В ней, как в грозовом небе чувствовалась копящаяся сила грозового разряда.

Из домов вышли сердобольные бабы, и одна из них, постарше,

тяжелая, рыхлая старуха, в черном монашеском платке на голове строго сказала офицеру:

– Ты, мил человек отдал бы нам солдатика. Вам он уже не страшен, а по христианскому обычаю похоронить надо. Слушай, что мать тебе говорит.

– Гут! Забирайт мат свой зольдат, – сказал немецкий офицер на ломаном русском языке. – Он есть большой герой.

На клочках залитой кровью красноармейской книжки смогли прочитать лишь несколько слов. Селяне разобрали лишь фамилию и то, что родился он в станице Ивановской.

Женщины выкопали могилу под тополями, возле исковерканной пушки. Тело бойца накрыли солдатской шинелью. На деревянной неструганной дощечке кто-то написал некрасивыми неровными буквами:

– Cолдат Передерий из Ивановки.

* * *

Немцы установили в кубанских станицах свой порядок.

Ввели комендантский час, сформировали полицейские участки из казаков, сформировали конные сотни для несения патрульной службы.

Станицы и улицы стали называть старыми названиями, которые они носили до установления Советской власти.

Большая часть населения появление немцев встретила хорошо. Еще свежи в памяти были голод, расказачивание, разрушения церквей.

С разрешения немецкого командования были вновь сформированы войсковые казачьи отделы.

Атаманом 1го Уманского отдела был назначен бывший член Кубанской Рады, Трофим Горб.

Из казачьих сотен, сформированных атаманом отдела началось формирование 1го Кубанского казачьего конного полка.

В станице активно работала Тайная полевая полиция, армейская полицейская структура, которая занималась выявлением диверсантов, партизан и подпольщиков.

Партизаны на Кубани были, но никакой активной работы не вели. В виду того, что казаки поддержали немецкие власти действия подпольщиков в основном сводились к распространению сводок Совинформбюро, советских газет и листовок.

Не обнаружив партизан и диверсантов полиция принялась выявлять коммунистов и евреев.

По ночам за городом слышались выстрелы.

* * *

Мишка Косоногов навсегда запомнил день, когда он стал полным сиротой. С самого утра он ловил в Дону раков. Пока его не было дома, к деду с бабкой прибежала соседская Дуняшка, нянчившая годовалого брата Степу. Закричала:

– Бабаня, бабаня! Чоновцы в станицу нагрянули. Сейчас к вам собираются, спрос за офицера держать.

Дед забегал по хате:

– Вот ведь, тадыт твою мать, доказал кто-то. Тадыт твою...

Бабаня прикрикнула:

– Ну что ты собачишься при дите, старый дурень? Садись рядом, может быть не тронут старика со старухой.

Через час к речной заводи прибежали мальчишки.

– Мишка, Мишка, буденовцы твою бабку бьють и деда на воротах повесили, он аж обоссался! Гы-гы-гы!

Прибежав домой Мишка увидел висящего в петле, мертвого деда. Услышал как страшно кричит бабушка, призывая на головы красноармейцев и лысую башку ихнего Ленина самые страшные кары.

Мишка прятался в кустах у сарая и видел через мутное стекло, как один из красноармейцев бил бабушку прикладом винтовки. В доме их было несколько, и все с оружием. Потом один из наставил на бабушку винтовку и выстрелил. Красноармейцы вышли, обложили хату соломой и подожгли. Потом они ушли. Мишка сидел в кустах до темноты, глотал комок в голе, боясь заплакать. В голове стояли слова деда:

– Никогда не проси пощады, если даже будут тебя казнить! Не плачь, если на твоих глазах будут пытать близких или детей твоих! Молчи, если будут жечь твой дом, потому как, гордость казачья сродни кровной мести.

Ночью он добрался до железной дороги. Прицепился к какому то поезду. Началась беспризорная бродячая жизнь – поезда, крыши вагонов, угольные ящики.

На Украине его сбросили с подножки. Хорошо еще, что состав только тронулся, и он упал под откос. Удачно упал, ничего не сломал. Потом его задержала милиция, отправили в приют Ростова. Там было голодно, Мишка бежал из детского дома, снова кражи. Побеги. Изоляторы. Опять кражи.

Однажды в Ставрополе на путях его схватила железнодорожная охрана, после чего отправили в детский дом. Там он учился сначала в обычной школе, потом в школе фабрично-заводского обучения и до призыва в армию работал на заводе.

В армии остался на сверхсрочную. Сентябрь 1941 года встретил старшиной эскадрона кавалерийской казачьей дивизии.

Однажды среди пополнения он увидел двадцатилетнего Степу Мозырева, младшего брата соседки Дуняши. Они оказались в одном полку.

На рассвете 17 октября 1941 года с западного берега Миуса сотни немецких орудий и минометов открыли шквальный огонь, перепахивая окопы 31й Сталинградской стрелковой дивизии полковника Михаила Озимина. Десятки «юнкерсов» засыпали бомбами огневые позиции дивизии, вдоль насыпи железной дороги Покровское – Марцево. Затем с захваченных плацдармов на Таганрог двинулись колонны танков и мотопехоты 3го моторизованного корпуса танковой армии генерал-полковника фон Клейста.

Раздавленные массой бронетехники, поредевшие полки сталинградцев отходили к поселку «Северный», где в бой вступили подразделения таганрогского гарнизона.

Ближе всего к месту прорыва, в районе села Курлацкое и хуторов Садки, Бузина, Седовский, находились две легкие кавалерийские дивизии и вышедший из окружения 23й стрелковый полк 51й ордена Ленина Перекопской Краснознаменной дивизии.

В полдень командующий 9й армией генерал Харитонов отдал приказ командирам 66й и 68й кавалерийских дивизий полковникам Григоровичу и Кириченко, нанести удар во фланг противника в направлении станции Кошкино.

Полки и эскадроны построились в ранжир.

В блекло-голубом небе застыло беспощадно– палящее солнце. Ветер гнал по степи серебряные волны вызревшего ковыля. Горячий, прозрачный воздух поднимался вверх от поблекшей пожухлой травы. Хрипло и протяжно-запаленно свистели сурки.

В мареве горячего дрожащего воздуха словно растворялись коробки полков и эскадронов.

Полковник Григорович на пляшущем жеребце выдвинулся перед строем. Удерживая пляшущего и всхрапывающего коня, туго натянул поводья. Офицерская казачья шашка с вишневым темляком болталась на левом бедре.

Полк, затаив дыхание, ждал команды.

– Поступил приказ, идти как на парад. Но парада не будет, идем на смерть! Шашки вон!

Полковник вырвал из ножен клинок. Шашка с визгом описала дугу и замерла острием клинка к низу.

– По-ооооолк – приподнимаясь на стременах пропел комполка – в атаку марш-марш!

Глухо содрогнулась земля, раздавленная множеством копыт. И эскадроны пошли на танки. На смерть!

Командир немецкого танкового корпуса генерал Эберхард Август фон Макензен, осматривал в бинокль лежащую перед ним равнину.

Всего лишь пара километров отделяла немцев от стремительно несущейся на них казачьей лавы.

Через цейсовскую оптику генерал Маккензен видел, как сверкая клинками по бескрайнему полю, прямо на его танки мчатся тысячи всадников. Растянувшись на несколько километров над степью клубилась пыль. Казалось, что земля дрожит под ударами копыт.

Барон фон Макензен опустил бинокль, выдохнул:

– Боже мой! Кто командует этими безумцами? На месте русского командования я бы отдал его под суд!

Командир моторизованной дивизии «Лейб-штандарт "Адольф Гитлер"» обергруппенфюрер СС Йозеф Дитрих, рассмеялся:

– Барон, ну что вы право?.. Зато смотрите как красиво они идут на смерть. Прямо как уланы в Польше!

Слева и справа на немецкую колонну с шашками в руках и полной тишине неслись казачьи эскадроны.

Конница растягивалась, пытаясь взять в кольцо окружения вражескую мотопехоту. Но это продолжалось только мгновение.

Поморщившись Маккензейн приказал командиру 13й танковой дивизии уничтожить русских.

Генерал Дюверт немедленно развернул вдоль шоссе Покровское – Самбек колонну 93го моторизованного полка оберстлейтенанта Штольца.

Со стороны развернувшейся немецкой колонны, с лихорадочной поспешностью опорожняя диск за диском, ударил кинжальный огонь десятков пулеметов. Ударили танковые пушки и минометы.

Сотни снарядов и мин ударили по казачьей лаве. На полном скаку опрокидывались навзничь кони.

Краем глаза Мишка увидел, как жеребца командира эскадрона сбила какая-то обезумевшая лошадь, и капитан Головкин пулей вылетел из седла. Его накрыл копытами следующий ряд лавы и Мишка услышал дикий нечеловеческий крик. В середине лавы взрывы подняли вверх месиво из тел и комьев земли.

Возле тачанок пулеметчики и кучера рубили постромки, а цепи, переломанные кинжальным пулеметным огнем, уже захлебывались в собственной крови. Метались по рыжей от солнца степи испуганные кони.

– Хлопц-ы-ыыыы! Держись!.. Тачанок не кидать!.. К перелеску уходи… К перелеску, в божину креста мать! – кричал командир полка, привстав на стременах.

Казаки развернули коней и пошли с места в карьер, прижимаясь к гривам, подгоняя лошадей криком и ударами каблуков.

Оскалив зубы Мишка крикнул Степану:

– За мной держи! – и опустив шашку к земле, пустил коня в сторону от губительного огня.

Одним из недостатков гусениц танка Панцер -IV было то, что кишки и куски мяса слишком плотно застревали между траками. Экипажи немецких танков блевали, увидев на броне и траках куски человеческих кишок.

Это было самым неприятным на войне, чистить гусеницы танков и катки после боя. Чтобы очистить танки от крови их долго гоняли по неубранному полю, безжалостно вминая в землю колосья и стебли пшеницы.

Почти вся русская конница полегла в той мясорубке. Лишь остатки сотен выметнулись через перелесок на бугор. Мишка увидел, что все еще сжимает рукоять клинка. С трудом, трясущимися руками, вложил его в ножны.

Потом остановил лошадь, оглянулся и безотчетно бросил поводья. С бугра далеко виднелась тоскливая степь, на которую опускались вечерние сумерки. По всей степи насколько хватало глаз черной рябью лежали тела порезанных пулеметным огнем и передавленные гусеницами кони и люди. Яркими пятнышками крови рдели донышки кубанок, да сиротливо бродили оставшиеся в живых испуганные и раненые кони...

Шестнадцать оставшихся в живых всадников рысью уходили на восток. Темная ночь прятала и укрывала их своим одеялом. Скрипели подушки седел, резко и дробно били конские копыта о рыжую вытоптанную землю.

На иссиня-черном небе мерцали далекие звезды. Темнея обкусанным краем, светил украдкой месяц – казачье солнышко.

И крутились в голове у Мишки слова бабаниной песни:

Позади осталась смерть курносая,

Впереди смеется мне раскосое.

Волчье Солнце – Луна,

Волчье Солнце – Луна.

После боя бледный генерал Маккейзен спросил любимчика фюрера, Йозефа Дитриха.

– Ну что, натешились, барон? Получили удовольствие от зрелища?

Командир 13й танковой дивизии генерал-майор Вальтер Дюверт, командовавший отражением невероятной кавалерийской атаки у станции Кошкино, дождался своего суда.

После того страшного боя его каждую ночь неотвязно преследовал один и тот же кошмар. По бескрайней и порыжевшей от солнца степи мчались тысячи оседланных коней. Испуганные кони дико ржали. Громко и страшно кричали и хрипели изувеченные взрывами люди.

А за ними гонялись ревущие танки, с черными от крови бортами. Они рычали словно дикие звери, перемалывая гусеницами тела людей с остатками солдатского обмундирования.

* * *

Коней пришлось бросить. Нечем было кормить. Да и приметно было очень на конях. Сменяли в какой то деревне на харчи, картошку и сало.

Днем хоронились, отсиживались в лесу, да в оврагах. Иногда стучались в избы.

Мишка смотрел на небо – с детства знакомое, блеклое, молочно-голубоватое, горячее летнее небо. По нему шли облака, мелкие, размытые, неясные, такие прозрачные, что сквозь них просвечивала голубизна воздуха. И это огромное поле и это огромное знойное небо взывали в великой тоске, просили помощи у солдат, прячущихся по лесам. И облака шли с запада на восток, словно кто-то невидимый гнал огромное стадо белых овец по русскому небу, захваченному немцами.

А ночью они шли, стараясь нагнать отступающие и огрызающиеся части. И пшеница шумела, кланялась в ноги отступающим бойцам, просила и сама не знала, о чем просить.

– Если бы только мог, не слезьми бы плакал, а кровью! – говорил Мишка.– Собственной кровью – не слезами!

Босой бородатый старик, с мешком на спине, и идущий с ней светлоголовый мальчик встретившиеся им на пути молча смотрели на устало бредущих солдат и невыносим был укор в их застывших глазах – старчески беспомощных у старика, усталых и испуганных у ребенка. Так и остались они стоять, затерявшиеся в огромном мире.

Уже много дорог, деревень и поселков осталось позади. Разбиты были вконец сапоги, стерты ноги, голод и бессонница наложили свой отпечаток на лица отступающих солдат, но они упорно шли на восток. К своим. Через две недели скитаний вышли к нейтральной полосе.

Немцы всю ночь пускали осветительные ракеты. Изредка постреливали пулеметы. Но после полуночи ракеты начали взлетать реже, а потом, на какое-то время, и вовсе затихли. И все сразу потонуло в холодной тишине. Только звезды таинственно подмигивали в ночном небе, указывая дорогу к какой-то неведомой цели.

– Пора.– Сказал Мишка и первым пополз в темноту.

Они уже были на нейтральной полосе, когда прямо над ними, шипя, вспыхнули осветительные ракеты и их накрыло минами. Казалось, что это конец, вздыбившаяся от разрывов земля сейчас присыплет его навсегда. Но вот наступила тишина, от которой зазвенело в ушах. Мишка зашарил вокруг себя руками. Степка, где Степка? Единственная родная душа на всем белом свете.

Он нашел его под слоем земли на дне воронки.

Степка лежал, поджав ноги, будто ему было холодно, по-детски подоткнув руки под грудь.

– Стёп, – позвал Мишка, переворачивая товарища на спину. – Стёпа-ааа!

Тот молчал, будто заснул и видел сон, от которого невозможно оторваться, чтобы, проснувшись, не видеть действительности, голодной и тяжкой для его еще не вошедшего в мужскую силу тела. Сном без пробуждения.

И когда Мишка это понял, он завыл дико, по-звериному, хватая друга за плечи и пытаясь поднять.

– Встань! Слышишь, встань! Что я без тебя буду делать?

Голова болталась из стороны в сторону. Неожиданно из уголка рта вырвалась капля крови, набухла пузырем и, лопнув, красной дорожкой потекла по подбородку, покидая уже мертвое тело.

Подползли оставшиеся в живых. Их осталось трое.

Мишка не помнил, как они ползли через простреливаемое поле, как при ракете ныряли и прятались в воронках. Было ощущение холода, будто его сердце уже перестало биться и тело уже умерло.

Ночью они свалились в свои окопы. Бойцы охранения, матерясь и злобясь отобрали у них винтовки без патронов, а потом отвели к штабному блиндажу.

Они долго сидели на корточках перед дверью, обхватив колени руками, и молчали, уставившись в землю.

– Заведи их в землянку, – наконец приказал ординарцу комбат.

Капитан сидел за столом, здоровенный, красномордый, в сдвинутой на затылок шапке.

Рядом с ним сидел командир роты – высокий сутулый лейтенант, с тоскливыми и красными от бессонницы глазами.

Над столом горела фара, подключенная к танковому аккумулятору. На снарядном ящике в углу землянки притулился молоденький сержант радист, который монотонно вызывал «гвоздику». Рядом стоял котелок. Зеленая краска местами облупилась, белыми пятнами проглядывал алюминий.

– Ну вот что, мужики, – сказал комбат. Лясы мне с вами точить некогда. Утром пойдем в атаку, там каждый боец будет на счету. Сейчас спать, если получится. А утром, если живы останемся, поговорим. Красин, забирай пополнение.

Сутулый лейтенант провел их в землянку. Часто моргая воспаленными глазами приказал старшине накормить и выдать оружие.

Старшина, рыжеусый рябой украинец ворча принес котелок холодной серой каши, буханку хлеба, селедку, завернутую в серую толстую бумагу, похожую на картон.

После этого выдал три винтовки без ремней, сыпанул в карманы по горсти патронов.

– Ну ладно, прощевайте земляки... Воюйте геройски.

И исчез в темном лабиринте траншеи.

Кто -то из солдат бросил.

– Ну да, на войне у каждого свой маневр.

Бойцы спали, набираясь сил перед последней смертной дорогой. В землянке было холодно и влажно. Под низким бревенчатым потолком стоял запах дыма от закопченной буржуйки, махорки, провонявших потом портянок. Мишка укрылся старой шинелью и прилег между бойцами, пристроив под голову выданный старшиной котелок.

Сна не было. Мысли были лишь об одном. Что будет утром? Всего лишь через несколько часов.

Перед рассветом батальон подняли и без артиллерийской подготовки, без поддержки танками бросили в атаку. Комбат скомандовал: «Вперед!» – и командиры рот и взводов где криком, а где и пинками погнали своих бойцов на немцев. Где-то в стороне неуверенно крикнули: – Ура-ааа!. Неожиданно батальон подхватил этот крик и вперед понеслось– А-аааааааа!

Вот и немецкие позиции. Деревянные, потемневшие от дождей и солнца столбы были густо опутаны колючей проволокой. Бойцы рубили лопатами ржавую проволоку, били по колючкам прикладами, забрасывали шинелями, а немцы косили и косили их из пулемета. Рыжее пламя рваными клочками дрожало над бруствером немецкого окопа. Батальон залег. Оставшиеся в живых стали спешно окапываться, укрываясь за телами погибших. Кричали раненые. Лежали холмики убитых. Ветер шевелил полы их рыжих шинелей.

Мишка скатился в воронку. За ним следом влетел комбат. Заорал:

– Отсиживаешься, сука! А ну вперед!

Мишка навалился на него всем телом. Зашептал:

– Погоди комбат. Видишь вон оттуда пулемет садит. Мы от него сейчас как раз с боку. Отсюда его не достать. А вот если подобраться поближе, тогда можно попробовать. Ты дай мне свой ППШ. А как только я пулеметчика уделаю, ты сразу поднимай батальон и по трупам лезьте через проволоку.

Добавил:

– Мертвым то уже что? Им все равно. А мы может быть еще и поживем.

Помедлив, комбат отдал ему автомат. Прижимаясь спиной к стене воронки, достал из-за пазухи пистолет.

Мишка выглянул из воронки. Кругом тянулись спутанные ряды «колючки», линии окопов, каски там и тут, мертвые истерзанные тела.

Пулемет пока молчал. Раскаленный ствол был задран вверх и парил, перегретый от безостановочной стрельбы.

Первый и второй номер склонились над окопом, жадно докуривая сигареты. Теперь все решали секунды.

Мишка подхватил автомат, извиваясь ужом пополз к проволоке. Цепляясь за скользкую и мокрую шинель погибшего бойца перелетел через ограждение и заскочил в немецкую траншею. Увидев вытаращенные глаза пулеметчиков, копошащиеся серо-зеленые силуэты, ударил из своего ППШ, наполнив траншею гулким автоматным треском. Он стрелял налево и направо, по всему, что двигалось и шевелилось.

Расстреляв автоматный диск, схватил немецкий пулемет, не слыша протяжный и страшный рев:

– Ура-а-а! Ура-а-а-а! А-аааа! Мать– перемаааать!!

И только когда закончилась пулеметная лента, заметил, что рядом с ним бойцы батальона.

Но вскоре страшный, как обвал, налет артиллерии обрушился на траншею и перемешал бойцов с землей. Потом подошли несколько танков и стали утюжить окоп гусеницами, добивать из пулеметов тех, кто уцелел. Оставшиеся в живых человек двадцать поползли в свою траншею. Грязных в крови и копоти их осмотрел комбат.

Увидев Мишку заулыбался:

– А ты молодец. Хорошо дрался. Но траншею не удержали, значит подождем пополнения и снова пойдем.

Только теперь Мишка почувствовал, что страшно, мертвецки устал.

На следующий день пригнали несколько сотен узбеков, не понимающих по русски и опять подняли в атаку. Мишка был ранен и после госпиталя попал в кавалерийский корпус генерала Белова. Остатки батальона сняли с позиций и отправили на переформирование.

* * *

Июль 1942 года. Зной. Сушь. Над степью дрожало зыбкое марево.

Сотни и тысячи танков тянули за собой тяжелую серую пыль на грунтовых дорогах. К Дону неудержимо ползла стальная бронированная армада 6й полевой армии под командованием генерал-лейтенанта Паулюса. 14 пехотных, 1 танковая, 2 моторизованные и 2 охранные дивизии шли вперед, сметая все на своем пути.

Даже степные суслики, напуганные тяжелым гулом двигателей и лязгом гусениц, спрятались в свои норы.

Из открытых башенных люков выглядывали немецкие танкисты.

Шел второй год войны. Красная армия отчаянно сражалась за города, села, станицы.

Измотанные и обескровевшие в непрерывных боях, части 62й и 64й советских армий прикрывали путь к Дону, зная что все они навсегда останутся лежать в раскаленной солнцем степи.

По плавучему мосту, нa пaромaх и лодкaх перепрaвляли раненых бойцов на другой берег Дона.

Бойцы и командиры яростно закапывались в сухую обожженную землю.

Перед ними лежала широкая, просторная степь, лишь на горизонте обрамленная лесом.

В стороне виднелся казачий хутор – несколько беленых хат, окруженных садами, – и широкий плес запруженной степной речки. Отсюда, с высоты, ярко белевшие домики казались точками. Кладбище. И – во все стороны поле, продуваемое сильным ветром. Тишина. И качались стебли ковыля как серебристые волны.

Измотанные боями и ночными переходaми, без горячей еды, без снa и отдыхa части Красной армии не смогли остановить вражескую лавину и уже к 23 июля были выбиты с занимаемых позиций, частично окружены и уничтожены.

* * *

При подходе немецких войск к пограничным казачьим станицам Донского Войска, казаки станицы Синявской достали из схронов винтовки, выкопали запрятанные в землю шашки.

Перебив и перестреляв местную милицию казаки ушли в Донские плавни.

Это были огромная территория старых болот, заросшая камышом, зарослями тальника и осокой, среди которого иногда возвышаются, сухие гряды, а кое-где открывалось чистое водное пространство.

Топкие болота на несколько десятков верст, заросли. Трясина, покрытая мелкой зеленой травой, заросли осоки, – и камыш, камыш кругом.

Дрожали и звенели на ветру жесткие острые листья, кланялись коричневые султаны осоки и отражались в черной воде.

Беда ждала того, кто не зная тропок, хотел найти здесь прибежище. Скольких людей засосала трясина и поглотила бурая вонючая грязь, знает лишь темная вода. По ночам сырой ветер приносил в станицу печальный крик журавлей и запах озерной влаги.

Немецкие солдаты пыльные и загорелые шли через казачьи станицы и советские города. Облака пыли, поднятые тысячами ног и колесами машин медленно оседали на землю, осыпая ею придорожные тополя.

Узнав о приближении немцев казаки вышли из своего укрытия им навстречу, приветствуя их, как союзников.

В этот день Ерофей Павлов проснулся рано. Он открыл глаза и увидел над головой низкий беленый потолок, засиженный мухами. Старый поцарапанный комод, накрытый кружевной накидкой, обшарпанные рамы окон. Сквозь пыльные шторы в комнату вползал жидкий серый свет.

Внезапно в дверь постучали. Павлов инстинктивно сунул руку под подушку, пальцы нащупали рубчатую рукоять нагана.

Осторожно ступая босыми ногами по скрипучему полу он скользнул к окну. Взвел курок. Осторожно выглянув из-за занавески, увидел неторопливо отходившую от крыльца квартирую хозяйку. Каждое утро она приносила ему кринку молока.

Облегченно выдохнув Павлов медленно и осторожно, придерживая большим пальцем, спустил курок нагана.

Излишняя осторожность в его положении не была лишней. Как говорил в тюрьме Никифор Рык – «береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет».

Его арестовали в августе 1936 года. От большого срока спасло чудо. В сентябре был снят со своего поста и через несколько месяцев расстрелян нарком внутренних дел Генрих Ягода. После его ареста Сталин поспешил объявить о том, что ЦК партии раскрыл банду шпионов, стоявшую во главе наркомата. Некоторых арестованных даже выпустили.

Но после ареста и нечаянного освобождения Павлов стал вдвойне осторожней.

Жена, Феона Андреевна, роптала:

– Сережа, мы с тобой живем как в сундуке.

– Ну сундук, это слава Богу не тюрьма, – усмехался Павлов и спешил перевести разговор на другую тему.

Внезапно вспомнилось как в феврале 1920 года, он, подъесаул Павлов стоял на причале Новороссийска и плакал, провожая последний пароход, уходящий из России. Места на пароходе ему не нашлось.

Красные мобилизовали его на службу в свой авиаотряд. Однако уже в июне бывших офицеров вызвали в Особый отдел IX армии. Бог уберег или какое-то шестое чувство подсказало, что его ждет арест. Сославшись на болезнь он отпросился в отпуск и в часть не вернулся. Впоследствии узнал, что предчувствие не обмануло. Все вызванные офицеры были арестованы.

Ерофей Павлов перешел на нелегальное положение. Поменял имя, стал Сергеем. Придумал себе новую биографию. Ожидая ареста, постоянно менял адреса и место работы. За последний год это было уже четвертое жилье.

Всю последнюю неделю днем и ночью слышалась канонада. Красная армия отступала и Павлов ждал, что вот-вот в Новочеркасск войдут немцы.

Встав с постели он побрился и надел белую рубаху. Потом выкурил утреннюю папиросу и решил выйти в город, чтобы понять, что происходит.

В районе Азовского рынка делегация из местных жителей встречали немцев. Впереди делегации стояли несколько стариков в казачьих фуражках и нетрезвый высокий батюшка в помятой рясе, с большим крестом на груди. За ними две молодые девахи с длинными косами. Они были в темных кофтах и пестрых юбках. Обуты в тяжелые башмаки с подковками. Одна из них держала в руках каравай на вышитом полотенце.

Местные жители толпились у стен домов, заборов, в зарослях деревьев, наблюдая за входящими частями.

По улицам тянулись бесконечные вереницы мотоциклов с пулеметами на колясках, кюбельвагены с командирами и штабами, грузовики с солдатами, полевые кухни, обозы тыловых служб. Между всем этим скопищем техники текли ручейки пехоты армейских частей.

К стоящим на площади людям подкатил запыленный бронетранспортер, за ним серый «опель-капитан» в окружении мотоциклистов.

Из «опеля» вышел немецкий офицер. Это был военный комендант города полковник Грюнвадьд. Рядом с ним стояли адъютант и переводчик. Деваха передала каравай седому бородатому казаку с серьгой в ухе.

Он открыл рот, хотел произнести речь, но от волнения смешался и начал совсем не так, как репетировал ночью.

– Ваше высокоблагородие... господин офицер!

Приветствия не получилось. Ревели мотоциклетные двигатели. Слышал топот сапог сотен людей, крики команд.

Над колонной висело облако пыли. Она оседала броню машин, лица солдат, грязными ручейками скатываясь за шиворот черных от пота немецких мундиров.

Переводчик что-то сказал коменданту.

Смущенный казак неловко ткнул офицеру полотенце с караваем. В толпе засмеялись. Немец мотнул головой в сторону адъютанта. Тот ловким движением перехватил каравай, сунул в открытую дверь машины. Усталым бесцветным голосом комендант сказал:

– Гут! Ка-ра-шо. – и махнул рукой.

Вперед выступил переводчик. Он достал из кармана мундира тщательно сложенный листок, развернул его и громким голосом стал читать текст обращения:

– Доблестные сыны славного Дона. Германская армия пришла к вам, чтобы спасти от большевистского ига. С сегодняшнего дня в городе и на всей донской земле устанавливается справедливый порядок, без жидов и коммунистов.

Его было едва слышно. Треск мотоциклетных двигателей и шум проходящей колонны заглушали слова. Стоящие на площади люди, крутили головами, стараясь уловить смысл сказанного.

– Каждый из вас, кто будет честно трудиться на благо великой Германии, будет достойно награжден за свой труд и преданность фюреру. Большевикам скоро будет конец.

Переводчик перевел дух, оглянулся на офицера. Продолжил:

– Немецкое командование имеет вас предупреждать... за саботаж, убийство немецких солдат и совершение прочих преступлений виновные будут караться смертной казнью.

Листок с речью переводчик снова убрал в карман. Опять оглянулся на полковника.

Тот вяло поднял вверх правую руку, произнес:

– Хайль Гитлер!

Стоящие казаки вытянулись во фрунт.

Через несколько часов на площади поставили виселицу.

По углах площади стояли немецкие мотоциклы с установленными в колясках пулеметами.

С рынка и близлежащих улиц немецкие автоматчики пригнали толпу людей. Немцы никого не били, не приказывали. Они просто взяли толпу в кольцо и желающие выйти за него, тут же натыкались на стволы автоматов.

Немцы изредка покрикивали:

– Шнель, шнель.

На площади перед виселицей остановился грузовик Из кузова выскочили вооруженные карабинами немцы и несколько человек в гражданской одежде, с повязками на рукавах – полицаи. Потом поддерживая друг друга спустились пятеро избитых людей, в порванной одежде, без сапог. Среди них была одна женщина, в гимнастерке, изодранной юбке.

Казнью руководил офицер в форме гауптштурмфюрера Ваффен-СС. Гладко выбритый, с аккуратно подстриженными тонкими усиками.

Он стоял рядом с несчастными и постукивал палочкой по голенищу сапога.

Октябрьское солнце нежно согревало кожу его лица. Офицер наслаждался последним теплом осени, расслабленно подставив лицо теплому солнцу.

– Эти люди совершили преступления против третьего рейха. Сейчас они будут повешены. – Объявил переводчик.

К офицеру обратился один из приговоренных.

– Разрешите по малой нужде, господин офицер. А то согрешу в петле. Неудобно будет перед станишниками.

Один из полицаев ударил его в спину прикладом винтовки.

– Ничего краснопузый, ссы в штаны!..На перекладине просохнешь!

Казнь проходила быстро.

К офицеру подтаскивали очередного приговоренного. Гауптштурмфюр произносил несколько слов, потом кивал головой в сторону виселицы. Человека тут же подтаскивали к перекладине, приподнимали, всовывали в петлю и дергали вниз. Петля была не из веревки, а из проволоки На некоторых повисали, для верности, но быстро отпрыгивали – из тел повешенных текла моча.