Текст книги "Вечный комендант"

Автор книги: Сергей Дигол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

   Я вздрагиваю – прямо перед носом сильно скрипнуло, и мое воображение рисует дверь, которая быстро материализуется – а куда еще меня могли втолкнуть? За спиной повторно скрипнуло – это, догадываюсь я, парни – жаль, что они не менты – отгородились от меня этой самой дверью с плачущими по маслу петлями.

   До того, как перейти в другое измерение, успеваю почувствовать линолеум, на котором я, босой, с закованными за спиной руками и с повязкой на глазах, застываю, ожидая то ли удара, то ли выстрела.

   А еще – царапнувшие живот пальцы, легко стянувшие с меня трусы.

   ***

   Едва распахнув дверь, я с грохотом хлопаю ею же. Меньше всего я хотел увидеть то, что увидел – мясистое лицо коменданта, окаймленное касающимися плеч волосами, в очках с такими толстыми линзами, что огромные бегающие зрачки напоминают мечущихся за аквариумным стеклом рыб. Хотя, на что еще я рассчитывал, услышав знакомый голос и, чтоб их, чертовски знакомые слова: «немедленно откройте!».

   Оборачиваюсь и вижу Олю под простыней, точь-в-точь как тогда, на третьем курсе, когда меня чуть не вышвырнули из общежития. Что за дьявол, неужели снова открыв дверь, я увижу и Людку, выглядывающую из-за спины коменданта?

   Ну да, Людку, соседку через стенку, которая, проворочавшись до трех ночи, не вынесла наших с Олей стонов и криков и, как была в ночнушке, поскакала на первый этаж, будить Дмитрия Иваныча – коменданта родного общежития номер шесть.

   – Собирай вещи! – выпучив покрасневшие глаза, орал он на меня, стоявшего в дверях совершенно голым, в то время как Людка – говорю же, из-за комендантской спины – мстительно щурилась на прикрывшуюся простыней Олю.

   По правде говоря, я и сейчас не уверен, что комендант испытывал ко мне искреннюю неприязнь. Я не оправдываю его, но и не знаю, как бы сам поступил на его месте. Вся общага была в курсе его и Людки, которая, стоило жене Дмитрия Иваныча умотать в очередную челночную поездку в Турцию, почти не появлялась в своей комнате – да-да, в той самой, через стенку – предпочитая ей комендантскую постель.

   Людка, надо отдать ей должное, не наглела, и коменданту даже приходилось – я лично слышал, приложив ухо к стене – чуть ли не навязывать ей свою помощь.

   – Только шепни, я все решу, – гудел за стеной Дмитрий Иваныч, но ответом, сколько я не прислушивался, было лишь молчание, во время которого, почему-то думал я, Людка лишь отрицательно мотала головой.

   Промолчала она и о том, что по уши втрескалась в меня, и потому-то не удержалась от бочки дегтя в нашу с Олей медовую ночь. Более удобного и безопасного случая для расчета с любовницей за полученное удовольствие могло и не представиться, и поэтому гнев Дмитрия Иваныча совсем не походил на показной; мне даже казалось, что он вышвырнет нас с Олей тотчас же, не позволив и одеться.

   К сожалению Людки, на деньги комендант был более падок, чем на женщин, и не брезговал даже скромными суммами – например, двадцатью леями в месяц – третью моей стипендии, которую я стал выплачивать за право Оли ночевать в моей комнате. А поскольку еще треть я отдавал сокамернику Сашке Бойку который, если честно, мог совершенно бесплатно оставлять нас вдвоем – зачем вообще общага студенту, кочующему по многочисленным кишиневским родственничкам – то не будет преувеличением сказать, что о цене любви я был неплохо осведомлен еще с юношеских лет.

   Что же теперь потребует комендант, думаю я и, чуть помедлив, все-таки открываю дверь.

   – А ты совсем не изменился! – улыбается Дмитрий Иваныч мне сегодняшнему, который, как и я тогдашний, полуголодный третьекурсник, стою перед ним в дверном проеме, в чем мать родила.

   Черта с два ты дождешься ответного комплимента, думаю я, тем более, что это и не комплимент вовсе – тридцатидвухлетний я куда красивее, тем более обнаженный, чем тот щуплый прыщавый пацан девятнадцати лет от роду.

   – Чего не скажешь о вас, – без раздумий хмурюсь в ответ я, решив, что бояться мне, после пережитого пару часов назад, по меньшей мере смешно.

   Комендант оборачивается – нет, не к Людке, которую он, скорее всего, уже позабыл. Вместо Людки за спиной – его собственная супруга, которой я шепчу "здрасьте", прикрываю рукой свое достоинство и чувствую, что у меня от смущения вот-вот воспламенится лицо. Из рук супруги комендант принимает – сниться мне все это, что ли? – большой овальный поднос. С бутылкой шампанского, двумя бокалами, блюдом с фруктами и вазочкой, наполненной черной икрой.

   – Разрешите? – чуть отталкивает меня, застывшего в дверях с ладонями на причинном месте, комендант, и я с удивлением понимаю, что сегодня это всего лишь первая, пусть и незначительная, бесцеремонность с его стороны.

   Поставив поднос на стол и, по-офицерски четко кивнув улыбающейся Оле (еще бы каблуками щелкнул) комендант быстро уходит, скрипнув хлопнувшей дверью.

   Я поочередно смотрю на шампанское, на фрукты, на икру и на Олю и до меня, наконец, доходит, что все это не телешоу. Как и то, что мы два часа занимались сексом, из которых первые минут сорок я провел лежа, с закованными за спиной руками. Олю я узнал с закрытыми глазами – в буквальном, разумеется, смысле, о чем, конечно, догадалась и она и потому не торопилась снять, вслед за трусами, колючую повязку с моих глаз. Тряпку эту я нетерпеливо сорвал лишь после того, как с моих посиневших запястей спали эти чертовы железки.

   – Зачем все это? – тихо спрашиваю я и обвожу глазами обшарпанную комнату.

   Нет, гнева я не испытываю. Я вообще не испытываю ничего, кроме внезапно, словно лавиной, накрывшей меня усталости. И, как трясущийся в ожидании ареста мятежник, которого вдруг поднимают на руки, чтобы отнести во дворец – на место свергнутого узурпатора, я размякаю, оставив в прошлом пик напряжения.

   Усмехаюсь, вспомнив, как по привычке испугался коменданта, но дело, ей-богу, не в нем. Не думаю, что кого-то потянуло бы на танцы после вечера, вместившего в себя мучительное ожидание смерти и звериный секс с подругой юности.

   – Тебе не понравилось? – спрашивает Оля, но в ее голосе, так же как и на лице – ни тени обиды или даже смущения.

   Я делаю несколько тяжелых шагов и присаживаюсь к столу.

   – Да нет... Все прекрасно... Но почему здесь и... так?

   – А как? – по-прежнему улыбается Ольга. Похоже, мне придется изрядно постараться, чтобы испортить ей настроение.

   – Знаешь, мне ведь шифроваться, как минимум, не легче, чем тебе. Ну кому придет в голову искать меня здесь? И потом, – она встала с кровати и положила руки мне на плечи, – я хотела, чтобы все было как тогда. До мелочей, понимаешь? Та же общага, та же комната, все то же самое, кроме разве что этого, – кивнула на поднос с деликатесами.

   – И тот же комендант? – оборачиваюсь к ней я.

   – Я же не виновата, что он все еще комендант – наклоняется Оля и целует меня в макушку.

   – А как же твои эти? – киваю я на дверь, за которой, уверен я, прогуливаются трое молодчиков.

   Оля выпрямляется и чуть слышно вздыхает.

   – Не все слуги верны господам, – с грустной иронией говорит она, – в особенности те, кто верны госпожам.

   Я вспыхиваю – неужели это ревность – но тут же успокаиваю себя тем, что Оле виднее. Да и в конце концов, мы свободные люди: не станет же она в самом деле требовать от меня лебединой верности?

   – А кстати, что будет, если господин все же узнает? – задаю я риторический и, признаюсь, глупый вопрос.

   – Ты и сам знаешь что будет, – спокойно, будто только и ждала вопроса, чтобы испытать меня, отвечает Оля.

   – Только ведь, знаешь, – добавляет она, – узнать ему будет ой как непросто. Он по восемь месяцев в год катается по заграничным командировкам.

   Я заглядываю Оле прямо в глаза и вижу в них невероятное сочетание: спокойствие айсберга и страсть вулкана. Математический расчет и животное желание. Мне наверное, стоило бы запаниковать, схватить первые попавшиеся вещи и бежать прочь, чтобы сегодня, сейчас же уехать из города и в какой-нибудь богом забытой деревне – а таких, к моему счастью, в Молдавии большинство – затаиться от этого умиротворенного, этого бешеного взгляда.

   Но я слишком устал и поэтому в одной моей руке – фужер с шампанским, которое слегка выдохлось, но еще вполне сойдет, а в другой – ложка с черной икрой. Я выпиваю шампанского, закусываю икрой и, чувствуя на плечах тепло нежных ладоней, думаю о том, что так, наверное, выглядит счастье.

   ***

   Я – самый сильный человек на свете, хотя, как вы уже знаете, не атлет.

   И, безусловно, лучший продавец телевизоров. За последнюю неделю я продал семь плазменных моделей диагональю от пятидесяти до шестидесяти пяти дюймов общей стоимостью четыреста тридцать семь тысяч леев. Впервые в жизни заработав восемьсот долларов в месяц, я могу смело повести девушку в дорогой японский ресторан, открывшийся в самом центре города.

   Хотя девушка моя, надо сказать, предпочитает куда более экзотичные виды отдыха. Например, секс с парнем юности в комнате общежития – в той самой, где они упивались друг другом двенадцать лет назад. С этой целью она заплатила коменданту пять тысяч евро и теперь может целый год наслаждаться моим обществом, словно и не было этих лет, и мы все те же беззаботные студенты – точно такие же, как те два парня, которыми, освобождая для нас территорию любви, Дмитрий Иваныч уплотнил и без того перенаселенную угловую комнату.

   Любовь определенно творит со мной чудеса – я словно летаю. Не уверен, что млекопитающие и птицы произошли от общих предков, но одно могу сказать с определенностью: на моей спине будто выросли крылья. На работу прибегаю гладковыбритый, чистый, пахнущий дезодорантом, не знаю усталости и неудач, так что директор, помимо материального поощрения, не скупиться и на словесные, каждое собрание начиная с воспевания моей персоны – этакая молитва за здравие.

   Зато после работы, не заезжая – привести себя в порядок – домой, помятый и потный, я спешу в общагу, где она, не говоря ни слова, раздевает меня прямо на пороге. Оля – само воплощение животной страсти, а мой запах для нее – как приманка для хищника. Я точно знаю: ей, как первоклассной собаке-ищейке, не составит труда найти свою жертву, даже если я ослепну и потеряюсь – а заблудиться в нашей маленькой столице можно, разве что потеряв зрение.

   Возможно, Олю я немного перехваливаю, но я ведь и вправду ничего не видел, что, впрочем не удивительно – от окружающего мира я вновь отгородился повязкой для глаз. На этот раз – по собственной воли и без принуждения. И конечно же не на заднем сиденье автомобиля, а на входе в общагу, путь от которого до комнаты с ожидающей меня Олей я и вправду могу пройти с завязанными глазами.

   Что я, собственно, и сделал.

   В коридоре – звенящая тишина. Неудивительно: начались зимние каникулы и иногородние – а других тут и нет – разъехались по домам, чтобы вернуться через две недели поправившимися и с горящими, жаждущими продолжения дикого студенчества глазами.

   Держась за перила, поднимаюсь на второй этаж, где, отсчитав ровно девять шагов, останавливаюсь и поворачиваюсь направо – лицом к двери, за которой меня ждет очередная бессонная ночь. Немного постояв, улыбаюсь неожиданной мысли и вот уже с моих плеч падает пуховик, а вслед за ним в разные стороны, как от объятого пламенем бедолаги, летит вся остальная одежда. Кроме повязки на глазах. Толкаю всегда открытую к условленному часу дверь и делаю шаг вовнутрь, чувствуя, как от комнатного тепла гусиная кожа на моей, успевшей-таки замерзнуть в коридоре заднице снова обращается в человеческую.

   Сюрприз явно удался, сужу я по гробовой тишине в комнате. Я жду, когда схлынет волна Олиного удивления, и, по достоинству оценив великодушие господина, избавившего свою нежную рабыню от нетерпения – вечного спутника ритуала раздевания, она сразу пустит в ход весь арсенал ласок, отчего я, как кэролловский кролик, буду безумно долго падать в пропасть, пока, устав от полета, не плюхнусь на заботливо подложенный матрац.

   Вместо этого в море удивления погружаюсь я сам, когда слышу: "Ничего не скажешь, красавец!" – насмешливый мужской голос.

   ***

   Боже, как она очаровательна в своей беспомощности!

   Теперь, хотя бы отчасти, мне понятны чувства маньяка, возбуждающегося от одного вида связанной женщины. Занятно, но стул, к которому привязана Оля, кажется естественным продолжением ее самой, и я покрываюсь потом от одной мысли, что погладить Олино бедро не более сладостно, чем потертую деревянную ножку, а вцепиться пальцами в стягивающую ее запястье веревку – не менее волнительно, чем в переливающиеся блеском волосы.

   – Ну и как он? – слышу я голос, тот самый, что окатил меня на входе и понимаю, что это он.

   Муж. Суженый. Ее, будь он проклят, судьба.

   – Как он в постели, спрашиваю? – уточняет, видимо считая ее тугодумкой, он.

   – О, прекрасно! – смотрит прямо в глаза мужу Оля. – И, кстати, у него огромный член, не то что у некоторых, – насмешливо бросает она. – Не член, а какая-то генно-модифицированная кукуруза. Да что кукуруза – торпеда! Останкинская телебашня, слышишь, мать твою!

   Продолжать Оля могла бы, кажется, еще долго, точь-в-точь как та сексапильная брюнетка в "Четырех комнатах" – этой безумной комедии, которую мы частенько крутим на работе. Если бы не одно "но": все эти комплименты она произносит лишь в моей голове. Потому что реальная Оля, хотя и привязана, подобно воображаемой, к стулу, но у нее, у реальной, изо рта торчит здоровенный кляп.

   Вот мне и приходится додумывать за нее ответы, и сбрендил тут скорее не я, а ее благоверный, который – надо же додуматься – устроил допрос жене, которой сам же заткнул рот.

   Хотя, возможно, я немного преувеличиваю, и кляп в Олин рот вставлял не лично Сорин, а кто-то из его, так сказать, ассистентов. Которых сюда, в тесную комнатушку шестого общежития госуниверситета, набилось аж восемь человек.

   Собственно, их присутствие и удерживает меня от россыпи откровенных метафор в адрес воображаемой Оли – мне ведь тоже нетрудно: "бублик, нора, туннель"; фантазия – единственная бесконечная субстанция во Вселенной, кроме, разумеется, самой Вселенной. Но сейчас я не решаюсь даже мысленно произнести эти и тысячи других подходящих к Олиному естеству слов. Не потому, что стесняюсь посторонних, просто, так же как Оля, я привязан к стулу – этими же посторонними, которые в качестве компенсации избавили меня от повязки на глазах.

   А еще – потому, что ко мне подходят два бугая, легко поднимают стул – нет, не с Олей с кляпом во рту, а со мной и без повязки на глазах. Лучше б не снимали, думаю я и зажмуриваюсь, когда стул, а значит и меня ставят на подоконник и настежь распахивают окно.

   Не открывая глаз, я безошибочно могу предсказать развязку. Прощальный немой взгляд любимой – от ужаса ли, или от кляпа ли во рту, уже не разобрать, и мой немой взгляд – этот-то точно от ужаса. Даже пискнуть не успел, что, может, и к лучшему: безмолвная смерть – это как-то очень по-мужски. Два бугая без усилий приподнимают передние ножки стула и равновесие меняется не в мою пользу. Комната исчезает, зато появляется до бескрайности голубое небо, уносящееся вдаль – только ради этого эффекта стоило выпасть из окна – на фоне которого лицо Оли, с растекшейся тушью и кляпом во рту, парит прямо перед моими глазами как трехмерная голограмма, неподвластная элементарным законам физики.

   Только вот перед тем как исчезнуть, наша с Олей комната в последний раз проходит через сканнер моих глаз – вся, вместе с восемью мрачными ублюдками, среди которых где-то стоит ее муж, где именно, я не разобрал, все они для меня – одна сплошная серая масса. Я успеваю увидеть прогнувшуюся кровать, стол с непочатым шампанским и – вот это да! – старый распахнутый настежь шкаф.

   Из которого разве что не вываливаются – покруче меня со стулом из окна – женские шмотки. Платья, кофты, сорочки, чулки, джинсы. И юбки – как это я, тот, который ни одной не пропускает, мог так облажаться? И ежу – вот только его, в компанию к тараканам, мокрицам и мышам, в общаге не хватало – ведь понятно.

   Любовь – это как дальний свет, грустнею я, понимая, что был ослеплен. Теперь же, оказавшись на грани – в буквальном смысле, ведь стул со мной никто с подоконника не убирал, хотя, если честно, и не сбрасывал, все это лишь плод моей бескрайней как Вселенная фантазии, – я прихожу к выводу, который вряд ли скрасит эти, возможно последние мгновения моей жизни.

   Оля здесь вовсе не для того, чтобы встречаться со мной – в общаге она, представьте себе, скрывается, расставшись с мужем и прихватив свой гардероб. И, кстати, деньги – уж не думаете ли вы что шампанское и икра прописаны отдельной строкой в моем скромном бюджете?

   Совершив над собой форменное издевательство, я мучительно приоткрываю глаза и натыкаюсь прямиком на взгляд Олиного мужа. Взгляд – о нет, не убийственный и вряд ли способный покончить со мной, столкнув с подоконника, к примеру. У него – я имею в виду мужа – в распоряжении гораздо более верные способы расправы, чем, признаемся, весьма травматичный, но вряд ли смертельный для меня вариант падения со стулом со второго этажа. Его браткам ничего не стоит порвать меня в клочья – для них это такая же часть работы, как для меня – оформление гарантийного талона. Только вот взгляд Олиного мужа наталкивает на мысль, которая еще несколько мгновений назад сошла бы за слабость обреченного: может, все обойдется?

   Что ж, для столь нелепого оптимизма у меня, признаюсь, есть хоть и одна, но серьезная причина: Олин супруг не выглядит взбешенным ревнивцем. По правде говоря, он выглядит не лучше нас с Олей, и, не будь на подоконнике серьезного препятствия – меня верхом на стуле, богатенький рогоносец, кажется, сам с удовольствием сиганул бы в окно.

   – Вон! – командует вроде как он, и все без исключения присутствующие смотрят на него с удивлением.

   Мы молчим: Оля по техническим причинам, я – в надежде, что обращается он не ко мне, ведь другого выхода из комнаты, кроме окна у меня нет. Видимо, понимая это, инициативу принимает на себя один из бугаев, которых мне наконец-то удается рассмотреть, чтобы убедиться в очевидном: трех приближенных Оли, впервые притащивших меня сюда, среди этих семерых нет.

   И нет, вероятно, вообще.

   – Что, шеф? – спрашивает, видимо, главный громила.

   – Вон, я сказал! – срывается муж. – Все вон пошли! Оставьте нас втроем!

   Пока здоровенные парни, плавно и бесшумно, как балетные лебеди за кулисы, поочередно выплывают из комнаты, до меня доходит, что стул со мной, совершенно голым, все еще возвышается на подоконнике у распахнутого окна – спасибо хоть спиной к посадили – и что зад мой не только закоченел на январском морозе, но и отлично виден с улицы.

   – Вот как получилось, – вздыхает муж, когда мы остаемся, что называется, а труа и выглядим как застывшие в ожидании очередного дубля персонажи жесткого порно.

   – Телек, кстати, говно, – кивает он мне, – лучше бы Сони взял.

   Я чувствую, что перестаю чувствовать спину, не говоря уже о том, что ниже. Еще немного, и меня не придется сбрасывать, я и так сдохну – пусть не в результате переохлаждения, так уж точно от двустороннего воспаления легких. А еще меня осеняет мысль, что Оле ненамного лучше – она, хотя и располагается метрах в четырех от окна, одета лишь в байковый халат на голое тело, а при нынешней температуре в комнате не спасет, пугаюсь я, и халат.

   – Вот что, – похоже, переходит к главному муж, – я тут подумал, как с вами поступить. Вернее, с нами со всеми. И вот что решил.

   Муж вздыхает, отходит от стены, о которую все это время опирался и открывает дверь. Я инстинктивно съеживаюсь – хотя, казалось, куда еще – ожидая возвращения его, мужа, личных гестаповцев. К моему удивлению, никто не входит, а муж, похоже никого и не собирается звать. Он лишь оборачивается к нам и, перед тем, как выйти и захлопнуть за собой дверь, с трудом, словно между его челюстями – пружина из толстой проволоки, мямлит:

   – Будьте счастливы!

   Я же, вцепившись в край подоконника потерявшими чувствительность пальцами ног, срываюсь, но не в окно, а совсем в противоположном направлении и, грохнувшись головой о пол, вырубаюсь.

   ***

   – Мне нравится, когда ты так делаешь, – рисует она в воздухе что-то вроде восьмерки и падает щекой на мою грудь, – милый, любимый мой...

   Вместе мы уже полгода. Хотя, почему "уже" – с ней время и вправду летит незаметно и никакая эта не метафора, я сам проверял.

   – Ну, вставай, лентяище, – превращается она из ласковой кошечки в напористую рысь и зубами стягивает с меня одеяло, – десять часов уже.

   Спустя час мы сидим в Макдональдсе, жуем остывшие – пластмасса пластмассой! – гамбургеры.

   Да-да, теперь, на новой работе, я могу себе позволить водить девушку в Макдональдс. Раз в неделю, по крайней мере. Сегодня именно такой раз – четверг, не моя смена, поэтому в Макдональдсе совсем не так как в выходные, когда не протолкнуться, и мы можем позволить себе поздний – на часах почти одиннадцать – американский завтрак.

   По правде говоря, я не уверен, что американцы завтракают гамбургерами, пусть и с пылу, с жару. Наши же остыли потому, что мы словно сговорились – хотя, ей-богу, ни слова не проронили – сыграть в игру: кто первым не устоит перед нахальством голода. Просто сидим и глазеем, как два придурковатых актера из мыльной оперы, друг на друга и время от времени прыскаем со смеху.

   Что и говорить, любовное похмелье забавнее алкогольного, да и, чего скрывать приятнее.

   Через двадцать минут нас нетрудно заметить – потому как, повторяю, утро буднее, и каждый прохожий на вес золота – гуляющими вдоль центральной площади Кишинева.

   Мы садимся в троллейбус – нет, постойте, к чему это, ведь день, хотя и будний, но у меня-то выходной. Поэтому мы пропускаем громыхающий сарай на колесах, которого мне немного жаль, как и всех рогатых созданий. Сцепив пальцы так, что не чувствуется, где начинается моя рука, а где ее, мы несемся по "зебре", благословляемые бронзовым крестом в руке бронзового же господаря Штефана. Ныряем в зелень центрального парка и переходим на шаг, хотя сердца – говорю во множественном числе, потому что уверен: наши сердца бьются в унисон – продолжают свой бешеный кросс.

   Оставляем за спиной центральный фонтан Кишинева – боже, даже это бронзовое чудище не выдерживает вида моей спутницы и изо всех сил лупит струей, пытаясь дотянуться до неба. Моя любовь взвизгивает, оттого что мой мозг, словно обезумевший пулеметчик, садит, не разбираясь, сигналами по всему организму и один из них заставляет пальцы впиться ногтями в ее беззащитную ладошку. Я охаю и прилипаю губами к темнеющим зарубкам, прерывающим линию сердца, и тогда она снова взвизгивает – теперь наигранно, и я понимаю, что наигранно было и в первый раз – до чего все же коварные существа эти женщины!

   Нет-нет, не здесь, конечно.

   Мы сгораем от нетерпения, но здесь, в этом чертовом парке даже в будни шатаются толпы народа – на какие средства они живут, ума не приложу! Переглядываемся и снова переходим на бег: озеро!

   Ну конечно, Комсомольское озеро! Из парка бежать минут семь, но это – правда – ерунда: награда стоит усилий героев. На наше счастье, водуы в озере давно нет, в нее попали какие-то вещества, убившие все живое и поэтому ее, воду, спустили прямиком в преисподнюю. В принципе, можно и не бежать, все равно успеем: на озере, вернее, в парке вокруг котлована, некогда бывшего озером, теперь почти никого не встретишь, ведь вода притягивает человека ничуть не меньше огня. Вот только воды в озере больше нет – горестно повторяют чиновники, стоит на любого из них направить включенную телекамеру.

   Но судьба озера нас мало занимает, нас привлекает своей наготой опустевший вокруг озера парк и потому мы несемся, не чувствуя усталости, хотя дорога тянется к верху холма – одного из семи, на которых, подражая, как и во всем плохом, Риму, лениво раскинулся Кишинев. Сбившись с ритма – не торопись, читатель, я все еще о беге – мы едва не летим – нет, не оттого, что у нас от любви выросли крылья, а потому, что спотыкаемся – кубарем по лестнице. Ныряем в аллею, под навес, сотканный из крон высоченных кленов и теперь уже точно останавливаемся.

   Плевать на косые взгляды – я даже не удосуживаюсь оглянуться вокруг и на ее "пусти, ну пусти же!".

   Я хватаю ее за плечи, за спину, за грудь и за шею.

   Целую в лоб, в щеки, в губы, в шею и бормочу слова, от которых, а может, от зноя моих раскаленных ладоней, она таят прямо у меня в руках.

   "Я не могу без... я хочу... я люблю тебя..."

   И шепчу еще одно слово, от которого плавлюсь, стекая к ее ногам, сам:

   "Аня!"

   ***

   90-60-90.

   И почему я решил, что это телефон?

   – Абонент с таким номером в базе не обнаружен, – отчеканила справочная, язык не повернется назвать ее девушкой.

   У меня, конечно, есть оправдание – травма головы, но сконструировать логическую цепочку, объясняющую, почему я вбил в свою пострадавшую голову, что это – ее номер, я бы даже в здоровом состоянии вряд ли сумел. Наверное, я еще слишком слаб, а может, меня меньше всего занимало обоснование, а просто хотелось с ней поговорить.

   Ей же, как оказалось, хотелось, чтоб я ее захотел.

   – Это мои параметры, – покраснела Аня, когда я помахал перед ее носом бумажкой. Ну, той самой – "90-60-90" – которую она накануне вложила в мою ладонь, быстро прикрыв моими же пальцами, а сама выскочила прочь.

   Из палаты, в которой я пролежал десять дней – а что вы хотите, сотрясение мозга, шутка ли? Выскочила, оставив повисший в душном помещении парфюмерный шлейф, просочившийся-таки между пуговицами на белом халате, и меня – в твердом, несмотря на хаос в травмированном мозге, убеждении, что теперь я – счастливый обладатель телефонного номера.

   Ее, медсестры Ани из отделения неврологии Республиканской клинической больницы города Кишинева, номера. Боже мой, как же я благодарил тебя, какие только молитвы не сочинял в твой адрес!

   Как за что? За свалившееся на меня счастье – возможность слышать ее голос, даже после того, как меня, наконец, выпишут из этой треклятой больницы с ее сбивающим с ног сквозняком в коридоре, треснувшим унитазом без обода, дрянной жратвой и углами, потемневшими от плесени. А еще я попросил тебя, Господи: пусть меня поскорее выпишут, чтобы Аню я мог слышать, ведь вид ее, если честно, совсем не украшает больницу – этот свинарник не украсила бы своим присутствием и Одри Хепберн, а лицом Аня, буду откровенен – далеко не Одри.

   Какое же разочарование поджидало меня на следующий день – в ту самую секунду, когда я, предъявив ей бумажку с шестизначным номером, увидел, как шевелятся ее побледневшие на фоне порозовевших щек губы: "Это мои параметры".

   Справедливости ради скажу, что разочарование меня так и не дождалось. Возможно, я снова киваю на пострадавший мозг, но на кого же, в конце концов, мне еще валить? Есть ли другой я, кроме того, что у меня в голове? И, кстати, почему бы не допустить, что это голос разума – голос, молчавший всю предыдущую жизнь и прорезавшийся, пусть и от удара об пол? Как бы то ни было, но кто-то же правил моими глазами, когда я, смерив взглядом упрятанную в халат фигуру, сразу поверил: 90-60-90 – не номер телефона. Кто-то водил моими руками, когда я расстегивал – черт, пуговицу оторвал, ничего, милый, не останавливайся – этот самый халатик (да-да, теперь уже уменьшительно-ласкательно) в спешно запертой изнутри подсобке и где я умудрился получить повторную черепно-мозговую травму – на этот раз от удара шваброй, саданувшей меня по затылку с деревянным равнодушием и с силой наступившей на нее моей же собственной ноги.

   Из больницы я выписался через пять дней после грехопадения одной из ее сотрудниц. Нет-нет, Аня не была девственницей – только этого не хватало – но каким еще словом, так, чтобы не обидеть, охарактеризовать секс медсестры с пациентом?

   С тех пор мы вместе – полгода, но об этом я кажется, уже говорил. Номер ее телефона, как нетрудно догадаться, я теперь знаю, вот только теперь это и мой номер – да-да, квартира Ани куда как просторнее – целых три комнаты – и удобнее моей хрущобы, да и родители – возможно, мои будущие тесть и теща – лет восемь, как не показывают носа из Португалии. Не худший, согласитесь, вариант, только, уверен, от меня ждут совершенно иных объяснений. Я так и чувствую на себе укоризненно-вопросительные, свинцовые взгляды. Их много, и все они, словно ружья целой роты солдат, смотрят в мою сторону.

   Что ж, можете смело возводить курки, но клянусь, господин капрал, в последний раз мы видели Олю вместе с вами – ну, помните, там, в комнате на втором этаже студенческой общаги, привязанной к стулу, от которого она – к моему счастью – все же освободилась без посторонней помощи.

   По словам Ани, в больницу меня привезли без сознания, с подозрением на перелом основания черепа, но обошлось – всего лишь сотрясение, хотя и для такой травмы полторы недели стационара – не более, чем краткосрочный отпуск, именно так Аня и выразилась. Больше о больнице мне говорить не хочется, воспоминания о ней и без того не дают мне покоя. Вместе с головными болями – обычным, успокаивает Аня, последствием сотрясения мозга.

   Что же до Оли... Не хочется, чтобы об этом узнала Аня, но, так уж и быть – я действительно часто думал о ней. Даже когда мы уже были вместе – с Аней, я имею в виду. Я и сейчас вижу, как она – Оля, конечно – умоляет шофера остановить – ну пожалуйста, всего на минутку! – напротив "Максимума".

   Как угловатый мерс высокомерно и нехотя – ну вылитый водитель! – притормаживает у бордюра, пополнив список автомобильных пробок в радиоэфире дорожной хроники. Как взволнованная женщина на заднем сиденье не торопится опускать стекло – а зачем, прекрасно видно и так, а то, что окно затонировано, это даже лучше – избавляет от нелепых элементов конспирации: темных очков, платка, паранджи, наконец. Впрочем, была ли она в очках или в парандже, я, признаться, не разглядел, пускай Оля и вышла бы из машины, или, вконец обезумев, переступила бы порог магазина.

   Не разглядел, потому что меня в магазине не было. Как, возможно, не было и Мерседеса, и он не останавливался, в нарушение всех правил, на бурлящей транспортом полосе движения.

   Все что я видел – смутная картинка в моем же воображении, уж простите за качество трансляции. Другой возможности увидеть Олю не представилось. Как минимум, по двум причинам.