Текст книги "Отравленная страсть"
Автор книги: Сергей Бакшеев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
ГЛАВА 19
С такими неприятными мыслями я вошел в общежитие. Франц Оттович вскочил со стула и торопливо шагнул мне навстречу, как швейцар фешенебельного ресторана при появлении важного посетителя. На его лице притаилась улыбка тайного осведомителя, принесшего секретную информацию.
– Она здесь, – шепнул он, загадочно двинув бровями.
– Кто? – не понял я.
– Евгения. К вам пришла, – из-за волнения старик забыл наш уговор и опять перешел на «вы».
– Женя? Ко мне? Но…
– Я ее сразу узнал.
– Она представилась?
– Нет. Она вас спросила. Я узнал по голосу. Красивая, чертовка! А грация, поворот головы, взгляд… Поверьте мне, это роковая женщина. Такая или осчастливит, как никто на свете, или сломает жизнь. С ней – или вершина, или пропасть. Середины не будет.
– Не хочу я середины! – прервал я вахтера.
– И правильно, – подхватил он. – Середина – это ноль, ничто. А для полноты жизни требуются эмоции. Положительные или отрицательные – не столь важно. Главное, чтобы сильные.
Я представил зигзагообразную функцию с вершинами выше и ниже горизонтальной оси:
– Это называется экстремумом. – Что?
– Пики эмоций – это точки экстремума. Там производная равна нулю. Скорость жизни равна нулю.
– Правильно, – еще раз согласился вахтер. – Потому что это предел, дальше некуда.
– Жизнь достигает максимума или минимума, вершины или пропасти, – задумчиво произнес я. – Но на пути к ним скорость жизни приобретает наибольшее значение.
– Вот это и есть – Жизнь! Жизнь с большой буквы, – подытожил вахтер.
– Что-то мы отвлеклись, – встрепенулся я. – Что сказала Женя?
– Ничего. Спросила, в какой вы комнате, и сразу поднялась. Потом несколько раз спускался Евтушенко, звонил, вас искал.
– А я задержался, и она ушла.
– Нет! Евгения еще здесь.
– Так что же вы сразу не сказали! – крикнул я, взбегая по ступенькам.
– Ну, народ! А я разве говорил, что… – слова наигранного возмущения стихали за моей спиной.
Я ураганом ворвался в свою комнату. Женя! Она здесь! Холодный взгляд девушки изучающе осматривал меня. Потом я заметил Сашку Евтушенко и Ольгу Карпову. Все трое сидели за столом и играли в карты.
– Тебя ждем, – первой подала голос Карпова. Ее глазки ехидно стреляли то в меня, то в Русинову. – Что-то ты долго сегодня у Ирины Глебовой задержался.
– Я учу ее водить машину! – резко ответил я.
– С утра и до вечера. Все учит и учит, учит и учит. Аж устал, бедный! А сейчас вы проходили курс ночного вождения. И телефон у вас прямо в машине установлен?
– Оля, тебя это не касается, – я старался сдержать раздражение.
– Хорошо, я умолкаю. Тебя, вообще-то, вот, – Ольга показала на Женю и замялась, подбирая нужное слово, – дэвушка ждет.
Она сознательно произнесла слово «девушка» с кавказским акцентом. Я тут же вспомнил подозрения Ирины.
– Привет, Женя, – только сейчас я додумался поздороваться.
– Салют, – еле слышно ответила Русинова. Я подошел к столу:
– Так что вы тут делаете?
– В карты играем, – развел руками Сашка.
– Поздно уже…
– Вспомнил! – с сарказмом прервала меня Ольга. – Ему несколько часов назад звонили, но он, видимо, был не в силах оторваться от процесса обучения.
– А некоторым пора домой, – я уперся взглядом в Карпову.
– Ничего себе! – возмутилась она. – После десяти, кстати, присутствие посторонних в общежитии запрещено.
– Оля, иди в свою комнату.
– Интересно! А она? Останется здесь на ночь с мужиками?
Карпова явно нарывалась на скандал или просто не контролировала свои эмоции. Евгения демонстративно встала и шагнула к выходу. Я удержал ее и обратился к Карповой, набычив голову:
– Оля! Ко мне пришел человек. Дай спокойно поговорить.
– А с Глебовой что, не наговорился? Прервал разгорающийся скандал Сашка:
– Оля, давай выйдем. Я тебя провожу.
– Не заблужусь! – огрызнулась Карпова. Рука веером бросила карты, отброшенный стул шлепнулся на пол. Она с вызывающей учтивостью раскланялась: – Спокойненькой ночки.
Хлопнула дверь. Сашка бросился догонять Ольгу. Мы остались наедине с Русиновой.
– Отпусти, – Евгения высвободила руку, которую я продолжал сжимать, потерла запястье: – Ну и пальцы у тебя.
– Извини.
Она порывисто прислонилась ко мне, доверчиво вжалась, кончик носа уткнулся мне в шею. На душе мгновенно потеплело. Я хотел обнять хрупкие плечи, но девичьи ладошки неожиданно твердо уперлись в грудь, и Женя отстранилась.
– От тебя пахнет чужой женщиной, – обиделась она.
– Почему чужой? – вырвалось у меня. Женя отвернулась:
– Хорошо, не чужой. Я ошиблась. Другой женщиной.
Я слышал, как между нами с хрустом выкристаллизовывается ледяная стенка. Женя была совсем близко, но нарастающий холод разделял нас, и я не мог его разрушить. Оправдываться было стыдно, а обманывать самую лучшую в мире девушку я не мог.
Женя села за стол, меланхолично поворошила карты. Я обреченно опустился напротив. Тонкие пальцы девушки извлекли червовую даму.
– А она тебя любит. – Женя положила передо мной карту.
– Кто, Ольга? – Я от второго человека за день выслушал эту новость и уже не знал, как возразить.
– Ты сам назвал ее имя, выходит, знаешь.
– Но она же… Ты сама видела.
– Оттого и не в себе, что любит. Поверь мне. – Она выудила из колоды бубновую даму и положила в стороне от червовой. – А еще у тебя есть Ирина. Тебе с ней хорошо сегодня было?
Я опешил и почувствовал, как заалели щеки:
– Что? Что ты имеешь в виду?
– Наверное, лучше, чем со мной. Ну и славно.
– Нет! Так нельзя сравнивать, – пытался возразить, отводя глаза. Нужных слов не находилось. Откуда она все знает?
– Ты хранишь ее запах. Ты знаешь, что запах передается с потом? Когда жаркие тела плотно касаются друг друга.
Я окаменел. И вспомнил, что Ирина, ко всему прочему, одевала мою футболку. Что это – женский инстинкт? Или сознательная метка своего жизненного пространства? Глаза не поднимались на Женю, я смотрел только на карты в ее руках. На столе между двумя дамами появилась третья – пиковая. Женя сдвинула ее выше и постучала ноготком:
– Пусть это буду я. Ты не возражаешь?
Я подавленно молчал.
– И хорошо. Итак, у нас осталась трефовая дама. У тебя есть кто-нибудь еще из женщин?
– Женя, какие женщины?
– Та, которая нравится тебе, или та, которой нравишься ты. К сожалению, редко бывает, чтобы эти два чувства были взаимными. Есть? – Она пристально взглянула на меня.
А я вдруг вспомнил следователя Воронину. Ее фигуру, когда она в первый раз выходила из этой комнаты. И какой-то туманный ощупывающий взгляд, которым она прошлась сегодня по моему обнаженному телу.
– Вижу, что есть, – холодно произнесла Женя и выложила на стол последнюю даму. Четыре карты образовали своеобразный крест с пустым местом в середине. – А ты у нас будешь валетом. Вот этим. – Червовый валет лег в центр креста между дамами. – Четыре дамы вокруг одного валета. Ты, Тиша, окружен женщинами. В какую сторону ни пойдешь, везде тебя ждет страсть. А где страсть, там всегда боль.
Мы молча смотрели на крест из пяти карт. Что такое боль из-за женщины, я уже хорошо понимал. Потом ее рука смахнула карты в общую колоду:
– Я не за этим пришла.
Да, конечно! Ведь она появилась здесь не для того, чтобы играть в карты.
– Вас видели, Тиша.
Я медленно поднял лицо. Женя поймала мой взгляд:
– Вас заметила соседка с нижнего этажа, когда вы спускались вместе с Андреем.
– В ту ночь? – растерянно спросил я и сразу понял всю бессмысленность вопроса.
– Да. Она старая женщина, живет одна и любит посплетничать.
– Что она видела?
Этот вопрос был ненамного умнее, но Женя отвечала спокойно:
– Она видела, как двое незнакомых парней тащат пьяного Андрея Воробьева. Его она знала раньше.
– Она подумала, что он пьяный? – ухватился я за спасительную соломинку.
– Тогда, да. Но потом она узнала, что в эту ночь он умер. И… – пауза затянулась, Женя словно подбирала нужные слова. – И сегодня она пришла ко мне.
Женя опять надолго замолчала.
– Ну что? Что она сказала? – торопил я.
– Она догадалась, что в тот момент он был уже мертв.
В глазах помутнело. Хорошо, что я сидел на стуле, руки вцепились в стол, я переждал головокружение. Этот свидетель гораздо опаснее, чем таксисты. А если сопоставить оба показания, то вот она – общая картина преступления и утаивания улик.
– А ты?
– Тиша, я так испугалась, что сразу дала ей денег.
– За молчание?
– Ну конечно. Она обещала, что никому ничего не скажет.
– Ты веришь слову сплетницы.
– Она одинока, и ей очень нужны деньги.
– Тогда она придет еще!
– Лишь бы молчала.
– Да, ситуация – хуже не придумаешь. Мы вляпались капитально. Она запомнила парней, то есть нас?
– Я не стала спрашивать. Я попыталась представить все шуткой. Глупо, конечно…
– Да, это уже не шуточки. И следователь к нам приходила.
– Саша рассказал.
– У следствия есть улика. Заколка от галстука Воробьева, найденная в машине Глебовой. Но Воробьев вроде бы вместе с Калининым накануне забирал машину, и теоретически мог тогда обронить заколку.
– В тот вечер заколка на нем была.
– Да знаю! Я же говорю, теоретически. Пока прикидываюсь глупеньким, моя хата с краю – ничего не знаю. Но надолго ли это возможно? Выход один. Надо искать убийцу. Настоящего! Того, кто впрыснул чертов яд в коньяк.
– Может, рассказать все Юре?
– А если это он все организовал?
– Нет. Он не мог! Даже если… если только предположить, что это он, Юра никогда не стал бы подставлять меня.
– Ну почему же. Вариант первый. Он узнал, что у тебя с Воробьевым тайная связь и пожелал избавиться от обоих. Ревность, знаешь ли, штука взрывоопасная. Даже если ты не выпьешь коньяк, то труп окажется в твоей квартире. Поди оправдайся потом, что не ты его отравила. Большой срок светит. Вариант второй. Он ничего не знал о вашей связи, но у него были другие серьезные основания устранить Воробьева. Например, как свидетеля тайных незаконных махинаций. Калинин просто не мог предположить, что Воробьев пойдет распивать коньяк к тебе.
– Тихон, если ты будешь так думать о Юрии Борисовиче, то я на тебя обижусь.
– И что это изменит в наших отношениях? – с циничной усмешкой произнес я.
Женя резко встала и шагнула к выходу.
– Подожди! – Я перехватил ее, сжав в ладонях хрупкие плечи.
– Пусти меня!
– Женя, подожди. Ну зачем тебе этот старик?
– Я не буду говорить на эту тему. Отпусти!
Она дернулась, но я не отпускал, напротив, с силой прижал к себе. Женя перестала сопротивляться, но ледяным тоном произнесла:
– Убери руки. Мне надо идти.
Дверь неожиданно распахнулась. На пороге стоял строгий, аккуратно стриженный молодой человек в изрядно мятых легких брюках. В его облике было что-то знакомое.
– Евгения, я за тобой, – заявил он, хмуро рассматривая наши прижатые тела.
Я узнал в парне водителя Калинина. Мои руки опустились. Женя удивленно обернулась на вошедшего:
– Вадим, как ты меня нашел? Вместо ответа прозвучало:
– Тебя ждет Юрий Борисович.
– Как ты узнал, что я здесь?
– Мы приехали к тебе домой, не застали. Юрий Борисович долго ждал, потом велел тебя найти.
– А как ты узнал? Я же здесь первый раз.
– Смотался в таксопарк, поговорил с таксистами. У меня там много знакомых. Нашел водилу, который подвозил тебя. Ты девушка заметная. – Вадим криво улыбнулся. – Следующий раз, если захочешь скрыться, пользуйся общественным транспортом. Хотя нет. На тебя и там обратят внимание.
Он самодовольно рассмеялся. Евгения смерила его надменным взглядом и скомандовала:
– Поехали.
Вадим тут же смолок и галантно пропустил девушку вперед. Широкая спина в несвежей рубашке заслонила стройную фигуру. За ушедшими качнулась входная дверь, но не закрылась. Я тупо глядел в пустой проем. Опять старый Папик увел от меня любимую девушку. Нынешний вечер она проведет с ним. А может, и ночь! Сердце разрывалось от невыносимой боли. Этому надо положить конец! Завтра я сделаю так, чтобы он до конца своих дней оставил ее в покое.
Или я уничтожу его!
ГЛАВА 20
В широком коридоре при входе в административное здание за столиком хмуро скучал старший сержант милиции. Я попытался хладнокровно пройти мимо. Не тут-то было.
– Постойте, вы к кому? – строгим голосом окрикнул милиционер.
– К Калинину. Юрию Борисовичу, – невозмутимо кивнул я, приближаясь к широкой лестнице, устланной ковром.
Но милиционер был начеку. Он резво выскочил из-за стола и перехватил меня на первой ступеньке:
– Сегодня не приемный день. – Его рука цепко сжимала мой локоть.
– Да? А когда же приемный?
– Каждый второй четверг. Но надо предварительно записаться.
Милиционер уже понял, что перед ним малозначительный субъект, и бесцеремонно выпихивал меня из холла.
– У меня важное дело, – упрямо сопротивлялся я. – Могу я позвонить Калинину?
– У всех важное. Все через канцелярию. Да иди ты! Чего уперся?
– Но… но как позвонить?
– В бюро пропусков есть телефон. Иди, иди. Не мешай работать.
Поняв, что сопротивление бессмысленно, я отступил. Пальцы сжимали зеленую папку – мое главное оружие в предстоящей схватке с высоким начальником. А ведь накануне я чуть было ее не лишился.
Утром в общежитии, собравшись на прием к Калинину, я вспомнил, что документы в папке подменены на наш отчет по практике. Вчера это спасло нас от ненужных объяснений со следователем. Но сегодня в них сосредоточились мои самые смелые надежды.
– Саш, почему документы оказались у Ольги? – спросил я у Евтушенко, выводившего в тетради очередные формулы.
– Я заменил их, когда ты спускался разговаривать по телефону, – скороговоркой ответил друг, как о чем-то само собой разумеющемся.
– Зачем?
– А что, разве плохо получилось? – Сашка наконец оторвался от вычислений. – Чутье какое-то сработало. Ты приносишь портфель, который полностью изобличает нас в деле Воробьева. С какой целью тебе его подсунули?
– Чтобы выбросить.
– Но ведь ты же не выбросил! Я прекрасно знаю про твое всегдашнее настырное любопытство. И Русинова тоже это знает, она училась с тобой несколько лет. Почему она не выбросила сама, а попросила тебя, ты не подумал? Она знала, что ты не сразу от них избавишься и обязательно сунешь туда нос.
– А она тем временем сообщит следствию, и меня возьмут тепленького?
– Этого нельзя было исключать.
– Ну почему ты так плохо о ней думаешь?
– А у тебя в глубине души нет сомнений? Ответь, только честно.
Я промолчал. Ворошить неприятные мысли мне не хотелось. Чем больше я копался в обстоятельствах преступления, тем меньше находилось аргументов в пользу невиновности Жени. Я просто ей верил, закрывая глаза на упрямые факты. Верил – и все! Но правильный логичный Сашка над подобным аргументом только посмеялся бы.
– Вот видишь, – продолжил Евтушенко, – ты сам понимаешь, что я прав. Ведь следователи пришли ранним утром! С чего бы это?
– Женя тут ни при чем. Воронина заходила еще днем и предупреждала о возможности обыска.
– Что же ты мне ничего не сказал?
– Не хотел тебя нервировать. Пусть все идет своим чередом. В случае неприятностей я все беру на себя.
– Тоже мне герой выискался! Надо делать так, чтобы не было никаких неприятностей!
– А теперь ты еще и Карпову впутал в это дело.
– Она не в курсе. Я подменил бумаги незаметно.
– Верни их.
– Ты не хочешь отменить свой план?
– Нет.
– Ох, уж эта любовь! Ну объясни мне, чем влюбленный отличается от душевнобольного?
Ну, сказанул друг! Ну, сравнил! Сейчас я тебе отвечу! Только слова поубедительнее подберу. Душевнобольной. Душа болит. Черт! А ведь это про меня. Таких мук и терзаний, которые разрывали меня изнутри в последние дни, я еще не знал в своей жизни. Тело было здоровым, но душа… Душа болела. Именно эта невыносимая боль привела меня сегодня в приемную Калинина.
По телефону удалось соединиться только с секретаршей. Она и слышать не хотела ни о какой встрече.
– Вы поймите, Юрий Борисович только что вернулся с похорон нашего сотрудника. Какие могут быть посетители? Кто вы такой? Вы что, из ЦК? – В голосе секретарши сквозили нотки холодной брезгливости.
Вот-вот в трубке в очередной раз готовы были раздаться гудки отбоя. Нужно было срочно найти убедительный аргумент.
– Подождите! Я вас прошу передать товарищу Калинину, что у меня есть важная информация об убийстве Андрея Воробьева. Я перезвоню через три минуты.
– Убийстве? Какая…
Я сразу же опустил трубку. Вести дискуссию с секретаршей в мои планы не входило. Теперь ей не останется ничего другого, как доложить начальнику о моем звонке.
Я посмотрел в окно. Безупречно чистая «Волга» Калинина стояла на лучшем месте в тени деревьев. Интересно, он ходит к ней, или по требованию хозяина машину подгоняют к самому порогу? Я вспомнил самоуверенного водителя Вадима. Чем-то он мне не понравился при первой встрече. Наверное, легкой заносчивостью и тем, что увел от меня Женю. Но с начальником он наверняка совсем другой и услужливо подкатывает к ступенькам, как это сделал в университете. Десять метров, и этикет соблюден.
И тут я увидел Женю. Я узнал ее по характерной походке – мягкой, пластичной, но в то же время дерзкой. Она шла к машине в элегантном черном брючном костюме. Волосы прикрывал невесомый темный платок, половина лица была закрыта большими солнцезащитными очками. А сзади шел Вадим. Его взгляд мне не понравился. Он пожирал глазами девушку. Так у нас дома кот смотрел на свежую рыбу, пока ее чистили, в ожидании законного кусочка.
Женя села на переднее сиденье. Пальцы столкнули косынку на шею и привычным жестом расправили волосы. Вадим аккуратно прикрыл дверцу, а перед этим, как мне показалось, что-то шепнул девушке. Затем быстро обежал капот и юркнул на водительское место. На его лице я заметил неприятную масленую улыбку.
Нет! Женя больше не будет ездить в этой машине! Сегодня я отниму ее у Папика и всей его прислуги!
Я решительно набрал номер секретарши. На этот раз женский голос звучал вежливее. У меня спросили фамилию, сказали, что я могу получить пропуск, и сообщили, на каком этаже находится нужный кабинет.
Идя по коридору я смотрел лишь на бронзовые таблички рядом с однотипными дверьми и не заметил, как задел плечом спешащую женщину.
– Простите, – извинился я, но увидел только удаляющуюся спину.
Женщина быстро уходила, не придав инциденту значения. Что-то в ее фигуре мне показалось знакомым.
Нужная дверь оказалась приоткрыта. Ярко накрашенная секретарша лет тридцати, с пышной копной обесцвеченных волос, скептически оглядела меня, доложила по селектору начальнику и кивнула на массивную дверь красного дерева.
Тяжелая дверь открывалась без малейшего скрипа. За первой сразу располагалась другая, которая впускала в кабинет, обитый деревянными панелями. Я шагнул внутрь. В полутемном кабинете с кондиционированным воздухом во главе солидного стола, имевшего форму буквы Т, сидела понурая фигура. Я даже не сразу узнал в ней уверенного бодрого Калинина. Его взгляд упирался в пустой стол. Левой рукой он периодически включал и выключал настольную лампу. Пучок света серебрил седой висок и тускло отражался от высоких залысин.
Я прошел вдоль длинного стола и сел на ближайший к хозяину кабинета стул. Лампа в очередной раз отключилась, Калинин сцепил пальцы, его глаза исподлобья посмотрели на меня. Несколько секунд он хмуро изучал посетителя, потом спросил:
– Что ты хотел сказать про Воробьева?
Я достал три листка из зеленой папки с последними записями об автомобилях, квартирах и дачных участках и толкнул их вдоль полированной поверхности стола.
– Тут кое-что про ваши делишки, Юрий Борисович.
В кабинете царил полумрак, тяжелые складки штор почти не пропускали дневной свет. Но Калинин не стал включать лампу. Он держал листки в вытянутой руке, видимо из-за дальнозоркости. Прищуренные глаза быстро пробежали бумаги, правая бровь поползла вверх. Листки шлепнулись на стол, сверху их придавила ладонь с короткими волосатыми пальцами.
– Ты кто? – Калинин на глазах взбодрился и глядел на меня с нескрываемым интересом.
– Я студент. В вашем городе на практике.
– Откуда у тебя эти бумаги?
– Не важно. У меня имеется досье за несколько последних лет.
– Кто тебя прислал, студент?
– Я пришел сам. По собственной инициативе.
– Не верю! – Калинин грохнул кулаком по столу.
Его выкрик донес до меня сильный запах спиртного. Я обратил внимание, что на отдельном низком столике у окна стояла открытая бутылка коньяка, рюмки и блюдце с нарезанным лимоном. Я знал, что разговор предстоит тяжелый, и заранее подготовил себя к сдерживанию эмоций.
– Мне незачем вас обманывать, – спокойно ответил я.
– Ты давно в нашем городе?
– Около двух недель.
– Тогда откуда у тебя эти бумаги?
– Говорю честно, достались случайно. Но в их сути я прекрасно разобрался. Здесь, Юрий Борисович, основа для уголовного дела томов на пятнадцать с таким же сроком в итоге.
– Ну и… Зачем ты ко мне с ними приперся? Почему сразу в прокуратуру не сдал?
– У меня, Юрий Борисович, к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.
– Ах, ты! Шантажист, значит, – Калинин немного повеселел. – Ну и молодежь пошла! А еще комсомолец наверняка.
– Как же без этого. У старших товарищей учимся, Юрий Борисович.
– От сволочь, – с улыбкой произнес Калинин. В его тоне чувствовалось не оскорбление, а уважение к собеседнику. Он щелкнул выключателем лампы, водрузил на нос очки. Пальцы шевельнулись привычным начальственным жестом: – Давай сюда.
Я протянул всю папку. Калинин листал бумаги, время от времени причмокивая:
– Да, работа солидная… Грамотно составлено… Ишь, ты! И про это знают! Я уже сам давно забыл.
Перебрав все бумаги, он отложил папку в сторону, снял очки.
– Откуда у тебя это, парень?
– Я же сказал – не важно.
– Нет, студент. Важно! Очень важно! – Калинин смотрел на меня очень серьезно. Хмель и веселость бесследно исчезли. – Прежде чем торговаться, я должен знать, остались ли копии?
– Копий нет.
– Чем докажешь?
– Человек, который собирал эту информацию, недавно умер.
Лицо Калинина побагровело:
– Значит, Андрюша… Я так и думал. Больше некому. Ах, засранец.
Зазвонил один из телефонных аппаратов, кучно сгрудившихся на краю стола. Мелькнул равнодушный взгляд, на звук потянулась рука, но на полпути остановилась, пальцы небрежно согнулись, кулак уперся в склоненный лоб. Когда телефон смолк, Калинин поднял задумчивый взгляд:
– Ты вот что мне скажи, студент. А Воробьева кто порешил?
– Я не знаю. Но, как видно из этих документов, больше всех в его смерти были заинтересованы вы.
– Что?! Да для меня Андрей как родственник был. Я из него большого человека хотел сделать! Приручал… И вот… такой абсурд приключился. Ты… точно ничего не знаешь?
– Нет. Я с ним даже никогда не встречался, – «с живым», чуть не вырвалось у меня. – А документы мне достались случайно.
– Так. Случайно. Туманная история. Ну, и сколько ты хочешь? За эти бумажки.
– Я к вам пришел не за деньгами.
– Не за деньгами? – Калинин смотрел на меня с интересом. Его черные подвижные брови вновь приподнялись в немом вопросе.
– Деньги меня не нужны.
– Машина, квартира?
– Нет. Материальные ценности меня тоже не интересуют.
– Тогда что же интересует современную молодежь?
– Сущая безделица.
– Ты меня интригуешь. Какая же?
– Я передаю вам бумаги, а вы разрываете все связи с одной девушкой… С Евгенией Русиновой.
Калинин вздрогнул. Брови мгновенно нахмурились. Колючий взгляд острой иглой бил мне в переносицу. Он долго и тяжело подбирал слова:
– Ты… хочешь сказать, чтобы я… навсегда забыл Женю… Евгению Русинову?
– Да! – выпалил я. – Точнее, вспоминать можете. Но встречаться с ней и разговаривать не должны! Даже по телефону. Вы бросаете ее и все!
– А за это… – продолжал тяжелое осмысление полновластный хозяин города, – ты даешь мне… эти жалкие бумажки.
Он резко оттолкнул папку. Она, крутясь, проехала по длинному столу. Нервничает, подумал я, не понимает своей выгоды. Я старался объяснять спокойно, как доктор неразумному больному:
– Это не просто бумажки. – Моя рука вновь осторожно придвинула папку под нос Калинину. – Это ваша должность, ваша карьера, ваше благосостояние, ваша свобода, наконец! А взамен всего этого… Вы только подумайте! Взамен размеренной благополучной жизни вы расстаетесь с девушкой, которая годится вам в дочери. Да вы с вашими возможностями десять таких найдете!
Последнюю фразу я выкрикнул очень жизнерадостно и с ободряющей улыбкой уставился на бестолкового пациента.
– Десять… таких, как Женя. Десять, говоришь. – Калинин медленно помассировал виски. Потом в нем словно щелкнула невидимая пружина. Он упруго вскочил с крутящегося кресла и метнулся ко мне. Грузное тело плотно нависло надо мной, с надрывом прозвучали слова: – Да я целую жизнь прожил, а таких, как она, не встречал! Нет больше таких! Нет, понимаешь? Она – лучшая! Она, она… Постой… А ты? Почему ты цепляешься за нее? Почему ты – молодой, красивый – не можешь найти себе другую? Вон сколько их, длинноногих, по улицам бегает!
– Потому что я ее люблю! – выкрикнул я, оттолкнув стул. Мы стояли вплотную друг к другу и тяжело дышали, словно пробежали изрядный кросс.
– Я тоже ее люблю, – одними губами вымолвил Калинин. – А ты откуда взялся, студент? Уж не из-за тебя ли она плакала три года назад, так что жить не хотела?
– Нет, не из-за меня! – спешил оправдаться я. – Мы с Женей одноклассники. У нас еще со школы чувства… Я ее не видел несколько лет. А встретил и… Она мне нужна!
– И мне нужна! Я не виноват, что ты ушами столько лет хлопал.
Мы почти соприкоснулись лбами и с ненавистью смотрели друг на друга.
– Ну что, будем драться? – усмехнулся Калинин.
– Мне это ни к чему, – покачал я головой. – Для меня и так все очевидно.
Когда я шел сюда, то совершенно не планировал сказать то, что произнес минуту спустя. Я не говорил этого даже лучшему другу. Я не хотел испачкать грязными словами Женю. От того, что о ней кто-то будет думать плохо, мне становилось больно. Но сейчас я не сдержался. По боксерской терминологии, это был удар ниже пояса. Я никогда его не применял. Если проигрываешь, то надо проигрывать достойно. Но раньше я не знал, что такое любовь и на что человек способен ради нее.
Я отстранился и холодно произнес:
– Женя давно вас не любит. У вас разные темпераменты. В постели… В последнее время она спала с Андреем Воробьевым.
Кровь отхлынула от лица Калинина. Он побледнел и медленно опустился на стул. Горькое торжество острой изжогой пронзило меня. Было противно, хотелось скорее уйти, но Калинину было еще тяжелее. Я дал ему стакан с водой. Он машинально выпил.
Я подсунул ему папку с бумагами:
– Оставляю документы. А вы выполняете мое условие. Мы договорились?
Он сидел молча и был похож на истукана. Но было понятно, что он слышит меня.
– Молчание – знак согласия, – сделал я вывод. – Прощайте.
Секретарша провожала меня напряженным взглядом. Возможно, она чувствовала настроение начальника даже через двойную дверь. На мягком стуле дожидался приема одинокий посетитель в строгом костюме. Пахло свежесваренным кофе.
Я не спеша спускался по ступенькам, устланным ковровой дорожкой. С Папиком покончено, думал я. Не все коту Масленица. Отныне Женя Русинова свободна, она должна оценить мой поступок.
Но около выхода на улицу меня остановил уже знакомый милиционер:
– Подождите.
Я подумал, что, видимо, надо было подписать пропуск для выхода, и собрался оправдываться, но милиционер меня опередил:
– Вас просит срочно зайти Юрий Борисович.
– Я уже был у него, – не понял я.
– Он только что звонил и просил вас вернуться.
– Сам звонил?
– Да, сам. – Старший сержант внимательно осмотрел меня и уважительно добавил: – Он никогда этого раньше не делал.
Отчего-то вежливая манера сотрудника милиции показалась мне подозрительной.
– А если я не соглашусь?
Милиционер демонстративно преградил путь к выходу. Его лицо напряглось:
– Юрий Борисович приказал вернуть вас в любом случае!
