Текст книги "Ванька 8 (СИ)"

Автор книги: Сергей Куковякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 21

Глава 21 Вот так встреча!

Париж…

Как много в этом слове для сердца русского…

Во, уже стихами я заговорил.

К чему бы?

В Париже я, как и многие, побывать хотел. И дома, когда в школе и институте учился, и здесь тоже.

Ничего плохого в этом нет.

Князь Александр Владимирович, ещё когда мы в японском плену были, не раз мне про Париж рассказывал. Париж – то, Париж – сё…

Нет, для князюшки свет клином на этом городе не сошелся, но он о посещениях Парижа вспоминал с удовольствием. С кем там виделся, что в столице Франции с ним приключалось.

– Побывай в Париже, Иван, не пожалеешь.

Так мне Александр Владимирович не раз говаривал. Ещё и подмигивал весело при этом.

Вот сейчас и побываю, вернее – уже в него въезжаю с делегацией от солдатского комитета. Проездные документы нам оформили, даже с фотографиями. Время военное, а потому порядок должен быть.

Париж…

Ну, Париж и Париж.

Город и город.

На улицах можно и почище убирать. Наши петербургские дворники, пожалуй, постарательнее будут.

Народ ходит в масках. Не все. Больше – чистая публика. Пролетариат испанку игнорирует.

Нас, русских солдат, узнают. Тут, во Франции, почтовые карточки с изображениями воинов Русского экспедиционного корпуса массовыми тиражами выпускают и на всех углах их продают. Ну, со всеми углами, это не верно, но их в продаже довольно много.

Есть карточки – как мы в Марсель прибыли, как в тренировочном лагере к боям готовились, про наш быт и героические будни на фронте. На многих – Сабанцев, наш знаменщик, со знаменем. Повезло вятскому мужику – на весь мир он прославился. Открытки с его изображением сейчас популярны.

Язык, он до Киева доведёт.

Ну, до Киева нам не надо. Другое место окончания маршрута делегацию солдатского комитета интересует.

Я спрашиваю парижан, мне отвечают, а делегаты-солдаты за мной идут. Кстати, женщины тут страшненькие, наши – красивее.

Притихли солдаты как-то, в лагере бойчее были.

– Во, тут вроде проходили, – это один из участвовавших в парижском параде знакомое место увидел.

– Точно, точно, – присоединился к нему второй. – Памятник и площадь эту помню.

К обеду нашли мы и дом, где представители Временного правительства в Париже расположились. Честно сказать – не халупка. Вот куда народные денежки-то идут…

Хоть сейчас у нас свобода и равенство, но нижних чинов дальше порога не пустили. Они побурчали, друг на друга попереглядывались.

Я один был в коридоры власти допущен.

Принял меня поручик, хоть по возрасту ему пора и капитаном минимум быть.

– Гумилев, Николай Степанович, – так он мне представился.

Ну, ещё один. Такой же, как и я штатский в погонах.

Настоящий офицер так представляться не будет.

– Воробьев Иван Иванович, старший врач полка.

Гумилев, Гумилев…

Что-то фамилия мне больно знакомая. Ещё и Николай.

Так, так, так…

На лицо – где-то я его мельком видел.

Не у князя ли?

Точно! Присутствовал я как-то у него, так скажем, на литературном вечере. Александр Владимирович художественному слову был не чужд, со многими поэтами и писателями довольно близко знаком. Когда я ещё дома находился, большинство из них в классиках числились. Тут пока они в таковых не значились, но были известны. Князь им время от времени денежкой помогал – талантам это нужно. Гумилев в гостях тогда у князя и был.

Этот Гумилев ещё и путешественник. Африка его привлекает.

Как дуэлянт к тому же он известен. Стрелялся Гумилев с Волошиным. Причем, не просто так, а на кремневых гладкоствольных пистолетах пушкинского времени. Место они тоже выбрали знаковое – на Черной речке.

Гумилев вверх выстрелил, а Волошин – два раза попытался Гумилева застрелить, но оба раза осечки случились.

Оба живы и невредимы остались, однако, новость о дуэли попала во все столичные газеты и журналы…

– Мы представлены. Помните, у князя Александра Владимировича?

Гумилев лоб наморщил… Улыбнулся.

– Извините…

Понятное дело. Это я его помню, а ему, что, всех-то в голове держать.

Так, что, вату-то катать…

Я изложил суть своего вопроса.

– Даже не слышал о таком… – Гумилев потёр пальцем щёку. – Позвольте, я уточню.

– Конечно, конечно, – не стал возражать я.

Поручик вышел из кабинета. Не было его минут пятнадцать.

– Я уточнил – не делят землю.

Был он даже несколько запыхавшись. Или, может, с лёгкими у него не всё хорошо?

– Мне бы бумагу об этом для солдатского комитета.

Гумилев улыбнулся. Кстати, улыбается он хорошо.

– Сейчас.

Вскоре написана была мне и бумага. Даже печатью заверена.

– Чаю не хотите? – предложил мне Гумилев.

Я не отказался. Когда ещё такой случай будет, а солдаты – подождут.

За чаем и разговор у нас завязался. Я-то в Париж при всём параде прибыл, при наградах. Даже свой солдатский Георгиевский крест не забыл. Оказалось, у Гумилева два таких имеется – четвертой и третьей степени. А воспалением лёгких он, точно, переболел. Причем, тяжело. Случилось это, когда он в гусарском полку служил.

Глава 22

Глава 22 Аннамиты

Уезжала наша делегация в Париж из одного места, а возвратится мы должны были в другое. В лагерь Ля-Куртин.

Из Парижа для успокоения солдатских душ я телеграфировал в полк. Не делят де в России никакую землю. Ещё сообщил, что члены нашей делегации решили в столице Франции немного задержаться. Остановились там-то и там-то, это и будет наше временное местопребывание. Дней на несколько.

Денег у солдат из делегации было много, а в Париже когда ещё удастся побывать… Русский рядовой на французском фронте, вместе с суточными, получал в месяц пятьдесят франков. Французский солдат – семь с половиной. Сам я тоже не был деньгами обижен – почти две тысячи франков мне в месяц капало. Причем, это уже на всём готовеньком. Даже квас у нас казенный был.

Я общему решению остаться чуть-чуть в столице Франции не особо и сопротивлялся. На фронт нас пока не отправляли, а тут всё лучше, чем в лагере.

Проездные документы у делегации были на месяц вперёд выписаны. Весьма серьезные и подробные. О разрешении перемещения по внутренним зонам Франции. Передвижение каждому из делегатов разрешалось на велосипеде, трамвае, судах и по железной дороге. Во как…

Указывались в документах и личные данные, а так же кроме того – какую человек носит прическу, наличие бороды и особых примет.

Насчёт велосипедов. До войны многие наши солдаты их только издали видели. Тут же – освоили. Французы нам выдали много велосипедов – для посыльных и прочего употребления. Нижние чины их быстро и по назначению начали использовать – не дурнее же они паровоза.

Члены делегации устроили себе гастрономический, а большей частью – дегустационный тур по питейным заведениям. Тут знания языка не требовалось, сильно умничать не надо было. Достаточно просто пальцем показать. Потом, после стаканчика-другого, семантические барьеры совсем падали. Всем всё понятным становилось.

Я нижним чинам компанию не составил. Сначала отоспался, затем по антикварным лавочкам прошелся. Ничего не покупал, так – глаза свои радовал. Что-то приобретать мне не было смысла, мне бы своих золотых зверьков сохранить.

Гулял, гулял и немного заблудился. Города-то я не знаю. Судя по зданиям, в сторону от центра куда-то забрел.

Встречные прохожие как-то немного неприязненно на меня стали посматривать. Странно, я им ничего плохого не делал.

Мусора под ногами прибавилось. Даже пару крыс я на мостовой заметил. Вот тебе и Париж…

Стены домов все какие-то облезлые, попахивает не сильно приятно.

Про людей и говорить нечего. Как и сказать? В общем – грязноватые они какие-то. Неумытые.

Ещё князь Александр Владимирович мне говорил, что парижане с гигиеной не очень дружат. Русские мол, более чистоплотные.

Народ всё больше какой-то возбужденный. Громко что-то обсуждают, руками машут. Кучками собираются и друг друга эмоциями заражают.

Это ещё что?

Я вышел на какую-то небольшую площадь. Тут уже людей было довольно много. Причем, у некоторых в руках красные флаги, транспаранты с надписями.

«Война войне!»

«Довольно лить кровь!»

«Миру – мир!»

«Долой войну!»

«Смерть виновникам бойни!»

Ну, на таком уровне я французский язык понимаю. Не только могу сказать, что мне круасан и чашечка кофе требуются.

Я отошел к стене дома. Закурил. Постою немного, что-то ноги у меня устали…

Народ на площади всё прибывал. Причем, быстро. Наверное, начало сбора здесь у них на какое-то определенное время было назначено, вот и подходят все без опоздания. По виду – рабочие. Нет, прошли мимо меня и несколько солдат. Один даже руку к кепи кинул, поприветствовал меня.

Солдаты в центр площади прошли. Один на что-то взобрался. На что – мне со своего места плохо видно.

До этого момента на площади было довольно шумно, а тут сразу тихо стало. Люди вокруг солдата на возвышении сгрудились, опоздавшие из улиц, выходящих на небольшую площадь, чуть ли не бегом к ним присоединялись.

Солдат начал говорить.

Я не всё понимал, но что-то и разобрал.

Что во французской армии огромное число убитых…

Что солдаты не желают больше воевать.

Что в некоторых частях уже перестреляли офицеров.

Что? Перестреляли офицеров⁉

Что полки собираются двинуться на Париж.

Мать моя!!! И тут – революция!

Сигарета у меня чуть из руки не выпала. Что-то я не припомню, чтобы во Франции в это время революция была. Или, нам про неё в школе не рассказывали?

Солдат между тем продолжал. Говорил, что парижане должны присоединиться к восставшей армии.

Его слова вызывали бурную поддержку и часть речи солдата до меня уже не долетала.

Тут на площади и появились аннамиты. Как-то сразу и много. Вскинули винтовки и без всяких разговоров и приказов разойтись дали залп по собравшимся.

Я у стены дома стоял и как бы за их спинами оказался. В тылу у стреляющих.

Пули меня не задели, а на площади некоторые и попадали.

Аннамиты выстрелили второй раз, потом почти без перерыва во времени – третий…

Знамена и транспаранты полетели на мостовую, кто жив был – бросились врассыпную.

Глава 23

Глава 23 В бурлящем Париже

Аннам, Анам, Нган нам…

По-нашему – покой юга.

Короче – Вьетнам.

Ну, и живут там – аннамиты.

Аннам сейчас французская колония, вот аннамиты в армии их и сражаются.

Шапочки у солдат-аннамитов очень забавные. В виде шатра, а на самом его верху ещё и какая-то фитюлька. Сапоги – обычные. Куртка и шаровары цвета хаки. На ремне с гладкой пряжкой два подсумка. У французских солдат точно такие же. Винтовки… стреляют нормально. Вон сколько тел на площади сейчас валяется.

Это, что? Они штыками раненых докалывают⁈

Мля…

Я по стеночке, по стеночке начал двигаться за угол дома, у которого меня остановиться покурить угораздило. Дать ножкам отдохнуть. На толпу парижан с красными флагами посмотреть.

Сейчас эти красные флаги аннамиты своими сапогами топчут.

Кажется, что особого дружелюбия к жителям метрополии они не испытывают. Ногами лежащих на мостовой за милую душу переворачивают, штыками колют, проверяют – живы ли.

Во как…

Если я ничего не путаю, то с началом войны их во Францию почти сто тысяч привезли. На фронте они в основном на вспомогательных работах, что-то строят, траншеи копают, но есть и целые полки, что с противником сражаются. Говорят, что даже и не плохо.

Я сделал ещё несколько шагов в сторону улицы, что от площади шла. Или, к площади? Как там правильно?

Тут меня и заметили.

Невысокий худенький солдат-аннамит в меня пальцем тыкал, орал что-то.

Что, кричать-то? Я – союзник. В погонах. Не нижний чин.

Сам крикнуть могу или по морде съездить. Ишь, устроили тут Варфоломеевскую ночь…

Впрочем, сейчас светлый день, а никакая не ночь в канун дня святого Варфоломея. Ну, и месяц не август…

Солдат-аннамит в обе руки свою винтовку взял, прекратил на меня пальцем показывать. Лучше бы показывал, а то ещё и выстрелить может…

Я остановился. Руки в гору поднимать не стал – перетопчется союзничек. Хмурое лицо изобразил. Выразил своё недовольство. Что мол ты, свиное рыло, на классного чина своё оружие наставляешь.

Тут на площади жандармы появились. Вот никогда не думал, что так рад буду их видеть.

То ли мои ордена на груди свою роль сыграли, то ли ещё, что, но жандармский офицер меня на растерзание аннамитам не оставил. Приказал с площади вывести.

Да, я с полным удовольствием.

Наличие документов у меня проверили, сопроводили даже до места, где мы в Париже остановились. Это было не лишним. В городе было неспокойно – местами постреливали, у некоторых зданий стояли группы жандармов и колониальных солдат. Своим, похоже, доверия сейчас не было.

Ещё на площади, жандармский офицер настоятельно порекомендовал мне из столицы убираться. Отправляться обратно на фронт, пока со мной здесь ничего плохого не случилось.

Ещё и кивнул при этом на аннамитов с винтовками. Русского или француза, уханькают они с превеликим удовольствием. Вполголоса при этом про желтых обезьян упомянул.

Вот так-то… Они, аннамиты, здесь Францию защищают, а их он с обезьянами сравнил. Нехорошо это как-то.

В гостинице, где сейчас делегация квартировала, уже почти все наши солдаты были.

– Братцы, похоже, что нам в полк пора, – выразил я своё мнение.

Кто согласно на это кивнул, а некоторые и были моими словами не довольны.

– Да, ну…

– Поживем ещё здесь, что нам сделается…

– Хватит, навоевались…

Я, если честно, тоже навоевался, но тут под раздачу попадать не хотелось. Не было у меня желания остроту аннамитского штыка попробовать.

– Вы как хотите, а я завтра в полк отправляюсь, – уведомил я делегацию от солдатского комитета.

Они не в моем подчинении, никакой ответственности я за них не несу. Сами пусть своими головами думают.

В газетах, что в гостинице мне вечером раздобыть удалось, ничего про текущие события не сообщалось. Как бы совершенно ничего в Париже и не происходило. Однако, на дверь нашего отеля кто-то листок бумаги наклеил, где говорилось, что французские войска свои позиции массово бросают и на Париж движутся. Не хотят больше воевать. Так это или не так, кто знает?

К вечеру стрельба стала чаще слышаться, мимо нашего места жительства большая колонна колониальных солдат куда-то прошла. Двигались они как-то вразброд. Маршировать их не здорово научили.

Я вышел на улицу покурить. Ночь уже вступала в свои права. В двух местах было видно зарево. Явно, горит что-то. Причем, так не хиленько.

– Иван Иванович, мы тоже решили – завтра в полк двигаемся.

Ко мне подошел один из членов нашей делегации.

Я ему ничего не ответил. Кивнул только.

Где-то совсем не далеко выстрелила пушка. Затем ещё раз.

Чувствую, ночка сегодня будет здесь весёленькая…

Глава 24

Глава 24 Ля-Куртин

Ля-Куртин…

Вот мы и в нашем новом лагере. Тишь да гладь, не то что в Париже. Никто с красными флагами не ходит, пушки не стреляют.

Да и в Париже сейчас, наверное, не стреляют. Всех уже расстреляли. Французское правительство в столицу верные войска стянуло и устроило кровавую баню. Всё больше негров и аннамитов для этого использовало. Они и отвели душеньку, отомстили угнетающей их нации за всё хорошее…

Что-то подобное из школьного курса истории я припоминаю. Ну, это когда правители для усмирения своего народа чужеземцев привлекали, их руками свои проблемы решали.

Наша делегация из Парижа вовремя убралась, там потом такое началось…

Слухи разные ходят. Один страшнее другого.

Как сейчас колониальные войска вместе с французами на фронте воевать будут? Солдаты из местных им же глотку перегрызут.

Ля-Куртин…

Здесь нам выделили хорошие двухэтажные каменные казармы. Каждая на роту рассчитана. Солдаты экспедиционного корпуса разместились вольготно – в ротах-то наших сейчас едва половина от положенного состава была. Это вместе с ранеными, что из госпиталей возвратились. Без них же, вообще не роты, а одно название было.

Я был поселен в офицерской казарме, отдельного домика мне не положено.

Баня, прачечная, водопровод – всё имеется в Ля-Куртин. Совсем рядом с лагерем железнодорожная станция и местечко, где имеется театр, рынок, синематографы, кафе, магазины…

Вокруг лагеря лес и кольцо гор, имеется и река, а также отличный плац для занятий. Сейчас плац простаивает без дела – занятия с нижними чинами не проводятся.

В лагере теперь полно незнакомых мне молодых офицеров. Присланы они из России правительством Керенского. Офицеры эти позиционируют себя революционерами, с головой за свободу, равенство и братство, счастье для всех и прочие блага.

Многие вошли в состав ротных, батальонных и полкового солдатских комитетов. Сам я не в комитете, но меня часто туда приглашают для решения разных вопросов. Доктор – человек нужный, без него никуда.

Про тех же бывших раненых вопросы. Кого требуется домой в Россию отправить, кто в отдыхе после возвращения из госпиталя нуждается, а потом обратно в строй встать может, ну, и подобное.

Полк на отдыхе, а у меня работы полон рот. Болеют солдатики, болеют. Испанка-то никуда не делась.

Рядом с лагерем железнодорожная станция. Это, скорее всего, солдатский комитет на мысль и натолкнуло о возможности попутешествовать по Франции.

За неё кровь лили?

Лили.

Геройски?

Геройски.

Имеем теперь право посмотреть – за что головушки клали?

Имеем.

Вот такая жажда у нижних чинов к зарубежному туризму образовалась. Если честно, я бы раньше про такое никогда не подумал.

Россияне тут – больше домоседы. Иные дальше уездного центра за всю жизнь и не бывали.

Ну, аппетит приходит во время еды. Бригада вон уже во скольких местах мира побывала. Иным такое и не снилось…

Вот тут и принял решение комитет по поездкам во Франции.

Французские солдаты отпуска имеют?

Имеют.

Во время их бесплатно по железным дорогам перемещаются?

Перемещаются.

Без всякого ограничения?

Абсолютно.

Мы, что, хуже?

Даже – лучше.

Солдаты, члены комитетов, проголосовали за отпуска с бесплатным проездом. Офицеры от Керенского, что просочились в комитеты, были против. Их послали лесом. На первый раз. Начали солдатики к ним внимательнее приглядываться…

Те ли они, за кого себя выдают?

Лохвицкий солдатам в отпусках и проезде опять же отказал. После этого полковой комитет отправил делегацию напрямую к фельдмаршалу Жоффру. Нижние чины совсем страх потеряли – генерал отказал, тогда мы прямо к фельдмаршалу пойдём. Мы теперь свободные и равноправные. Ну, винтовки у нас – тоже имеются.

Жоффр отпуска разрешил, бесплатный проезд – тоже. Ликованию солдат не было предела.

– Не при царе теперь, права имеем…

– Не дадут, сами возьмём…

– У нас сила-то…

Вот так и обстояли дела.

Лагерь после решения Жоффра сильно опустел. Мне попутешествовать по Франции не получалось – больных-то, на кого я брошу?

Руку на сердце положа, я – против этих поездок. Пандемия в мире, а они тут разъездились. Соображения у солдатиков никакого нет…

Их теперь не переспоришь. Бесполезно. Я и вмешиваться не стал – всё равно они меня не послушают.

Как припрёт – помоги Иван Иванович. Тут же – сиди и не питюкай.

Народец у нас… Эх…

Глава 25

Глава 25 Сознательные и несознательные

Июнь.

Жара…

Даже не жара, а жарища, словно мы не во Франции, а где-то в Африке сейчас находимся.

Вот, наверное, солдаты из колониальных войск рады. Такая погода, тут гадать не надо, им дом напоминает.

Дом…

Солдаты нашего полка тоже о доме мечтают.

Только о нём и говорят.

Навоевались.

По женам, матерям, отцам и детишкам соскучились.

У меня детишек нет, родители далеко-далеко во времени и пространстве, а тоже мне во Франции надоело.

Присоединяюсь я к высказыванию полкового солдатского комитета о скорейшем возвращении в Россию.

Нижних чинов экспедиционного корпуса его руководство сейчас делит на две категории. Сознательных и несознательных.

Сознательные, это те, кто готов дальше воевать. Таких не очень много.

Несознательные хоть сегодня штык в землю воткнут и даже пешком готовы к семьям идти. Их сейчас в лагере Ля-Куртин большинство.

Французы, в связи с революционными событиями в России, сейчас не очень на нас надеются и на позиции не спешат отправлять. Впрочем, их собственные войска в настоящий момент тоже не очень готовы кровь лить. Как свою, так и вражескую.

Занятия в полку не проводятся и солдаты целыми днями кто в кафе сидят, кто в футбол играет, кто в городки.

Офицерам не до городков. Они в штабе находятся и стараются придумать способ заставить солдат воевать. Чуть ли не ежедневно из штаба в Петроград телеграммы шлют за инструкциями. Что делать? Как из сложившейся ситуации выходить?

Про это мне Рязанцев рассказывает. Сам я в штаб не хожу. Отговорился тем, что контактирую постоянно с инфекционными больными и после моего посещения штаба там могут тоже все заболеть.

Теперь от меня в лагере офицеры шарахаются, как черт от ладана сторонятся, третьей дорогой обходят. Я и рад. Мне людей лечить надо, а не в штабе заседать.

Петроград отмалчивается. Там сами не представляют, что сейчас с нами делать. Официально – власть у Временного правительства, а на самом деле войска ему плохо подчиняются. Война до победного конца мечтой солдатских масс не является.

В двадцати шагах от офицерского собрания в одноэтажном каменном доме заседает солдатский комитет. Тут тоже не до футбола и городков. На повестке дня ежедневно один и тот же вопрос – возвращение солдат в Россию.

В солдатском комитете есть как сознательные, так и несознательные нижние чины. Их точки зрения сталкиваются так, что искры летят.

– Нельзя нарушать договор с союзниками, а как прикажут надо сразу возвращаться на фронт.

Так говорят сознательные.

– Договора мы сами не подписывали. Царь это сделал. Нет царя – нет и никакого договора.

Это уже мнение несознательных.

– Не пойдём на позиции, разоружат нас и силком отправят на передок рыть окопы.

Приводят свой аргумент сознательные.

– Не хотим воевать с рабочими и крестьянами Германии и Австро-Венгрии…

– Не желаем поддерживать Временное правительство!

– Незачем нам тут воевать, нечего здесь защищать…

Несознательных – больше. Их голоса громче звучат.

– Нечего бояться. Не отдадим винтовки и пулемёты. Они нашей кровью под Бремоном и Курси политы. Не сдадим их, а с ними в Россию и вернёмся. Пригодятся они ещё нам. Братья наши расплатились жизнями за эти винтовки…

Мнение несознательных в солдатском комитете перевесило.

– Отбили мы телеграммы Временному правительству, в Совет рабочих и солдатских депутатов, французскому правительству и командующему фронтом с требованием о немедленном возвращении нас в Россию.

Так сообщил мне один из моих фельдшеров, что входил в солдатский комитет. Он, кстати, относился к несознательным.

– Теперь ответа ждём.

Фельдшер в воздухе пальцем покачал. Был он горд. Вот де, что мы сейчас сделали.

– Думаете, ответят? – что-то у меня такой уверенности не было.

Хорошо ли эта затея кончится?

Временное-то правительство за войну. Французское правительство и командующий фронта тоже не в восторге от такого решения солдатского комитета будут.

– Куда им деваться… – улыбнулся фельдшер. – Мы – сила.

Не только я, но и все роты были поставлены в известность о телеграммах. В штаб бригады комитет тоже сообщил о своих действиях.

В ротах решение комитета подержали, а в штабе за голову схватились.

Получалось, что солдаты совсем из подчинения вышли. Сами решают – воевать или не воевать им.

Мне как-то всё это тревожно стало. Мы тут одни, кругом – чужие…

Наше желание возвратиться домой никому не интересно.

Прошёл июнь. От Временного правительства ответа на телеграмму не было. Промолчало и французское правительство и тем более – командующий фронтом. Может от него в штаб и был ответ, но для нижних чинов он ничего не соизволил написать.

Штаб и комитет ежедневно заседали. Солдаты почувствовали безвластие. В лагере усилилось пьянство, дисциплину никто не соблюдал.

У меня в лазарете тоже было не всё ладно. Больные солдаты без моего разрешения могли прекратить лечение, уйти к себе в казарму или вообще в местечко, что было расположено рядом с лагерем.

Рязанцев жаловался, что с его склада воруют всё, что под руку попадёт. Пропадают продукты, обмундирование. Особенно его печалила пропажа сапог.

– Скоро голые полки у нас останутся. Всё тащат…

Были честные солдаты, но их действия погоды не делали.

Как-то я выбрался в местечко около нашего лагеря. Лучше бы и не ходил туда. Толпы солдат, многие из них навеселе, разгуливали по улицам, переходили от одного погреба к другому, пили без удержу вино и коньяк…

Местных жителей, на мой взгляд, это устраивало. За выпивку и закуску солдаты платили, особого внимания на цены не обращали.

Однако, не всё было гладко. Время от времени случались и стычки с французами – драки, поножовщина. Откуда знаю? Да мне и приходилось резаные раны обрабатывать. И – не только солдатам. Жители местечка ко мне давно дорожку протоптали, лечил я не только своих, но и местных.