Текст книги "Орел и Ворон"

Автор книги: Сергей Воронин

Соавторы: Даниил Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А теперь разойтись и приступить к своим обязанностям!

Еще пару минут назад бунтующие наемники принялись молча расходиться… Разве что французские кавалеристы что-то недовольно бубнят себе под нос, но вполголоса.

Как же раскалывается голова…

Я и сам уже было развернулся, чтобы уйти вместе с Лермонтом, но тут меня окликнул сам Зомме:

– Себастьян, как вы?

– Все хорошо, господин полковник!

Я криво и наверняка неестественно ухмыльнулся в подтверждение своих слов.

– Как видите, всегда готов рискнуть ради общего дела!

Христиер благодарно кивнул, после чего протянул раскрытую ладонь.

– Я хочу поблагодарить тебя за поддержку. У нас осталось мало офицеров, готовых исполнять свой долг, не получая при этом регулярный расчет.

С чувством сжав ладонь, протянутую для рукопожатия, я с неприкрытой горечью отметил:

– Увы, у стоящего перед вами офицера осталось слишком мало рейтаров, чтобы прочие наемники были готовы прислушаться к его слову.

Полковник горестно вздохнул:

– Я соболезную тебе, фон Ронин. Потеря твоих солдат – это потеря для всего корпуса… Жаль, что Якоб не прислушался ко мне, когда еще мы могли выступить на Москву вместе с князем.

– Жаль… Но все же вы поддержали генерала в конечном итоге.

Зомме вскинул подбородок, с жаром воскликнув:

– Именно так! Дисциплина и честь! То, чего не хватило финским рейтарам и прочим дезертирам…

На последних словах голос полковника заметно помрачнел, а глаза его налились гневом, но Зомме не позволил эмоциям взять вверх и решительно отчеканил:

– Мы должны догнать их и вернуть в лагерь.

Я легонько пожал плечами:

– Дезертиры не могли уйти далеко. И вряд ли торопятся… Им предстоит путь через всю Московию, в Новгороде остался русский гарнизон, ему вполне по силам не пропустить мятежников в Швецию. Тем более что до самого Новгорода финнам еще предстоит добраться без столкновений с людьми Самозванца! На что только они рассчитывают?!

Мой собеседник согласно кивнул, после чего посмотрел мне прямо в глаза:

– Себастьян, я вынужден просить вас об услуге.

Мысленно я застонал…

– Ты рейтар, – продолжил полковник, – и также командуешь финнами, славно командуешь! Так, что даже дезертиры наверняка послушают тебя. Если у генерала не найдется собственных аргументов…

Слова Зомме показались мне вполне резонными, но все же я попытался снять с себя неожиданно возложенное ярмо:

– А французы?

– Ненадежны.

– Я могу отказаться?

Христиер усмехнулся:

– Ты честный солдат, ротмистр, и вряд ли забыл, что такое приказ командира на войне! Но все же я не приказываю, а лично тебя прошу.

Да уж, заместитель Делагарди знает, как вести переговоры…

– Что же, в таком случае у меня остался последний вопрос: через какое время выход?

Полковник открыто улыбнулся:

– Как можно быстрее! Я знал, что не ошибаюсь в тебе, фон Ронин. Все-таки благородного человека видно издалека!

– Среди ушедших офицеров также наверняка имеются благородные…

Я все же не удержался от колкости, на которую полковник вполне серьезно ответил:

– А вот честных нет ни одного.

В дорогу отправились лишь небольшая группа шведских рейтаров – телохранителей Делагарди – и мой эскадрон. Точнее, его остатки. Достаточно, чтобы защитить генерала при столкновении с небольшими отрядами «воров» из числа поляков и запорожских казаков, но не более того.

Сражаться с финнами никто не собирался…

Мы нагнали дезертиров, следующих с развернутыми знаменами, на марше. Причем помимо самих рейтаров, насчитывающих не более полутора сотен, в их числе оказались также и пикинеры, и мушкетеры – числом не менее трех сотен солдат! У меня противно засосало под ложечкой…

Совсем не хочется погибать в схватке со своими боевыми товарищами, прошедшими половину Московии!

– Быть готовым ко всему!

Якоб подстегнул лошадь, направив ее к следующей шагом колонне, увлекая за собой своих телохранителей и моих рейтаров. Я невольно потянулся к заряженным пистолям, надеясь в душе, что пронесет…

Нас увидели почти сразу, но никак не среагировали. Сапоги солдат продолжили мерно поднимать облака пыли…

– Сто-о-о-ой!!!

Делагарди заорал во всю мощь глотки, отдавая приказ и одновременно с тем объезжая колонну с головы.

И, к моему великому изумлению, строй дезертиров послушно замер…

– Солдаты! Как вы могли бросить своих соратников и уйти?! И на что вы рассчитываете?! Что московиты беспрепятственно пропустят вас, дезертиров, не выполнивших договор, домой?! Вы теперь не союзники для них, а вооруженный враг, топчущий их землю!

Строй молчит. Лица солдат выглядят изможденными, многие опускают глаза… Кажется, многие из наемников задавались тем же вопросом и так и не нашли не него ответ.

Наконец вперед пустил коня один из рейтарских офицеров:

– Мы в своем праве, господин генерал. Ибо мы воюем не на своей войне, и нам ничего не платят. А после вы еще и кидаете нас на бессмысленные штурмы…

Якоб только усмехнулся:

– То ложь. Вам платят! По крайней мере, платили, пусть и меньшую сумму, чем та, что была озвучена в договоре. И все же в Европе наемники получают не меньше! Но ответь мне вот что: ты сам-то понимаешь, каков общий размер нашей платы? Ты понимаешь, что царь Московии не может собрать ее быстро и столь же быстро передать, пока столица его земель находится в осаде, а дороги контролируются мятежниками?!

Тут генерал возвысил голос, чтобы его слышали все солдаты в колонне:

– Если вы хотите получить плату, то должны выполнить и свои обязательства! Царь Василий не сможет заплатить, пока Москва осаждена, но, освободив ее, мы получим всю причитающуюся нам плату! Так что вам выбирать – выбирать прямо сейчас. Прорываться с боем сквозь земли Новгорода, где вас вполне могут истребить, да еще и сражаясь по пути все с теми же мятежниками, с кем нам предстоит биться под Москвой? И все это ради того, чтобы вернуться на родину дезертирами?! Ведь там вас ждет в лучшем случае увольнение со службы и петля – в худшем!

Якоб на мгновение замер – перевести дух, – но тут же продолжил:

– Или пойдете вслед за мной и с победами получите все золото и серебро, коим царь Василий щедро наградит верных солдат?! Решайте – здесь и сейчас решайте! Пойдете за мной – и мы забудем ваш уход, словно ничего и не было! Отправитесь в Швецию – и голодное существование вас и ваших семей есть лучшее, на что вы можете рассчитывать, потеряв королевскую службу!

К моему облегчению, толпа одобрительно загудела. Я понял, что все закончится мирно!

По крайней мере, в этот раз…

Поняв настроение своих людей, наверняка принявших решение дезертировать сгоряча, под влиянием момента, финский офицер склонил голову.

– Мы подчиняемся вашей воле, господин генерал.

– И я это оценил…

Командир корпуса лихо развернулся на коне, взмахом руки приказывая солдатам следовать за собой:

– Марш!!!

Наступило временное затишье. Правда, дезертиры все равно регулярно покидают лагерь под покровом ночи, но уже поодиночке или совсем небольшими группами.

Как по мне, эти глупцы просто обречены…

А наше войско медленно двигается на восток, под Калязин, где остановилось войско Скопина-Шуйского…

Очередное утро наступило для меня с оглушительным криком Джока, бессердечно меня расталкивающего:

– Командир, сбор офицеров!

– Что случилось?

Проморгавшись и оценив встревоженный внешний вид друга, я быстро впрыгнул в сапоги, уже предчувствуя неладное.

– Ночью ушла большая часть французских мушкетеров и германских доппельзольднеров, не менее половины пикинеров. По большому счету, не менее двух третей войска…

Мне осталось лишь яростно ругнуться в ответ: это уже очень плохо! Такую силу так просто не развернуть против ее воли!

Я почти бегом отправился к шатру Делагарди. Меня провожали удивленные взгляды оставшихся верными солдат, а офицеров на совете собралось всего полтора десятка.

Командир корпуса в очередной раз за последние недели впал в ярость, правда, не бесконтрольно-показательную, но вполне себе пугающую:

– Князь со дня на день пришлет нам деньги, две тысячи рублей! А они ушли, даже не получив платы!

Рядом с Делагарди тенью замер Христиер Зомме, остальные офицеры выглядят уставшими и подавленными. Очевидно, что им самим давно уже надоело брожение в войске…

– Как они будут объяснять свое предательство? Деньги выплачиваются! Контракт соблюдается! – Кондотьер хоть и пытается сохранить самообладание, но получается откровенно слабо.

– Они никак не будут это объяснять, Якоб, – озвучил мою мысль Христиер. – Такой силе не нужны объяснения и оправдания.

Кажется, это понимают все присутствующие…

Я поймал себя на мысли, что больше не испытываю никаких эмоций по поводу дезертирства солдат. Если предатели хотят уйти, то пусть возвращаются домой! Жаль только жителей селений, что окажутся на их пути, – наемники наверняка ведь начнут мародерствовать, забирая себе все, что глянется, взамен невыплаченного московитами золота…

И вдвойне жаль молодых женщин и девушек, кому не посчастливится попасться им на глаза.

Я же внутренне для себя решил, что с Делагарди – или без него! – я отправлюсь к князю. Честь и совесть дворянина из рода фон Ронинов не должны быть запятнаны, даже если этого дворянина судьба обратила в наемника! Кроме того, я уже успел обдумать возможность будущей службы у Скопина-Шуйского в качестве офицера, готовящего русских рейтаров, – должно же у князя хватить золота заплатить хотя бы мне?! Со своими людьми я это еще не обсуждал, но уверен, что Джок последует за мной! А там и Тапани, осознающий, что я поступил единственно верно, должен убедить и уцелевших финнов моего эскадрона присоединиться ко мне…

Генерал глубоко вздохнул:

– Господа, я возвращаюсь назад. Нужно остановить ушедших и попытаться вернуть их…

Что же, мысль правильная. Вот только вряд ли Якобу так легко удастся вернуть дезертиров… Вслух же я озвучил иной беспокоящий меня вопрос:

– А как же московский князь?

Якоб Понтуссон повернулся в мою сторону, услышав мой голос.

– Вот за этим я вас всех и собрал… Господа, все те, кто решит отправиться на соединение с Михаилом Скопиным-Шуйским, поступают в распоряжение полковника Зомме.

Христиер согласно кивнул и сделал шаг вперед:

– Да. Я возглавлю отряд из тех солдат и офицеров, что выберут путь на восток, к Калязину.

– А какой еще есть выбор?

Вперед вышел бледный долговязый мушкетер без уха, и Делагарди незамедлительно ответил:

– Отправиться со мной назад.

После чего генерал со значением посмотрел на полковника, и Зомме вышел вперед.

– Итак, господа! Те, кто составит мне компанию в походе на помощь Скопину-Шуйскому, прошу встать по левую от меня руку.

В свою очередь Делагарди жестом указал на тканевую стенку шатра:

– А те, кто отправится со мной назад, на усмирение дезертировавшего сброда, встаньте по правую руку от меня.

Я без раздумий шагнул в сторону Христиера, следом отправились три офицера пикинеров и один мушкетер. На правой же стороне шатра оказалось вдвое больше командиров…

Впрочем, несколько мгновений назад я не рассчитывал и на это! Наоборот, я искренне обрадовался тому, что в нашем войске остались люди, подобно мне, мыслящие не только о деньгах, но имеющие и понятия о чести.

– Совет окончен. Господин полковник! – Делагарди повернулся к Зомме: – Принимайте командование сводным отрядом! – После чего продолжил уже не так бодро: – Остающиеся же со мной офицеры должны незамедлительно приступить к подготовке людей к скорому маршу.

Христиер коротко, с достоинством склонил голову в ответ:

– Слушаюсь.

…Вскоре в шатре остались только те офицеры, кто поступил в сводный отряд полковника. Да уж, вряд ли Шуйский будет доволен столь малочисленным пополнением… А с другой стороны, сам Зомме один стоит целой роты! Христиер – прекрасный тактик и стратег, доблестный и смелый командир, всегда заботящийся о своих подчиненных! И я уверен, что он сослужит Михаилу честную службу.

В конце концов, лучше пусть даже малый отряд верных солдат, чем полное отсутствие подкрепления!

Мои размышления прервал Христиер, торжественно обратившийся к собравшимся вокруг него командирам:

– Друзья! Я безмерно рад, что буду стоять с вами в одном строю! Я рад, что не ошибался в вас – в каждом из вас! Наше время настало, так идите же и готовьте солдат к походу. Для нас начинается путь чести!!!

Я улыбнулся…

Воистину, это так!

Глава 7

– Не робей, братцы! Пищали заряжай!!!

Растерявшиеся и дрогнувшие после смерти сотника стрельцы стали оборачиваться на мой голос. А я, лишь седмицей ранее назначенный десятником, еще громче воскликнул, заполошно забивая порох шомполом:

– Пулю клади!!! Да не спите, тетери, ляхи близко!

Стрельцы принялись выполнять привычные для каждого ратника команды, но, что важно, именно мои команды! А ведь многие воины растерялись после того, как случайная стрела вонзилась в горло сотника и Аким Степанович пал замертво… Оно и неудивительно! Ибо мы лишились старшого сразу после того, как полк правой руки, состоящий из поместной конницы, дрогнул на наших глазах под напором польских крылатых гусар и отступил!

И хотя воевода наш, князь Федор Иванович Мстиславский, еще перед битвой приказал выставить впереди стрелецких приказов сцепленные между собой сани – вместо телег и возов, коими обычно укрепляется гуляй-город, – но нам-то пришлось разворачиваться и выдвигаться навстречу латным всадникам! Прикрывая тем самым правое крыло большого полка… А тут еще налетели легкая шляхетская кавалерия да запорожцы, издали метая стрелы и паля из самопалов…

Три залпа дали стрельцы, отгоняя ворога, – и отогнали! Да только вслед за конными стрелками неотвратимо полетели на нас крылатые гусары, клоня к земле уцелевшие пики да размахивая саблями на скаку… Коли доскачут они до нас и ударят, сметут разом все четыре ряда! И пушки, что выкатили вперед по наказу князя, нас не спасут…

Тут без горластого и уверенного в себе сотника, способного изготовить стрельцов к бою, ну просто никак! И как только я понял, что прочие десятники с гибелью Акима Степановича растерялись пуще моего (а кто-то и вовсе не понял, что произошло), тогда я и закричал во всю мощь глотки, обращая внимание стрельцов на себя…

– Пыж клади!

Вои послушно выполняют мои указания, а до крылатых гусар, под копытами огромных жеребцов которых буквально дрожит земля, остается не более полутора сотен шагов! Но мы успеваем. Все одно палить нужно только с десяти сажен, то есть трех десятков шагов.

– Фитиль пали!

Успеваем…

Все четыре ряда стрельцов нашей сотни действительно сумели изготовиться к залпу прежде, чем гусары приблизились на расстояние прямого выстрела. Но как же тяжело теперь держаться, чтобы не надавить на спусковой крючок уже после того, как прозвучала моя собственная команда «Целься»! И как же страшно смотреть на могучую рать летящих во весь опор крылатых ляхов, закованных в сверкающие на солнце панцири… Кажется, что все наконечники их необычно длинных пик нацелены именно в мою грудь! А разделяющее нас расстояние уже столь мало, что я могу различить цвет глаз вражеских гусар!

К примеру, у того рыжеватого, кто действительно направил коня в мою сторону, они имеют яркий зеленый цвет.

– Первый и второй ряд…

Я вновь замираю, считая шаги до врага и одновременно с тем читая про себя псалом «Живый в помощи». И вновь жду, заставляя и себя, и ратников мучительно томиться, пока первые поляки не поравняются с выбранной мной меткой…

– Огонь!!!

Мой рев показался мне особенно громогласным, но мгновение спустя он потонул в слитном залпе полусотни пищалей! К нему тут же присоединились залпы едва ли не всей линии стрелецких приказов – многочисленные выстрелы дружно грохнули и слева, и справа от нас. А спереди грянули картечью выставленные вперед пушки! Все пространство вокруг заволокло дымом, и, не дожидаясь, когда из него вынырнут крылатые всадники в стальной броне, я без всяких раздумий приказал:

– Третий и четвертый ряд – смена!

А спустя всего пару мгновений повторил показавшуюся уже привычной команду:

– Целься… ПАЛИ!!!

Битву у Добрыничей рать государя Бориса Годунова уверенно выиграла: после того, как пороховой дым рассеялся над нашими рядами, мы увидели лишь спины заметно поредевших после неудачной атаки шляхтичей! И тогда Шуйский бросил поместную конницу уже вдогонку врагу… Вскоре после той памятной мне битвы, чьи картины обрывочно встают перед глазами и по сей день – как привиделась она мне только что! – я и был назначен в сотники Михаилом Устинычем, головой стрелецкого приказа. И хотя выбить оставшихся ляхов из каменного кремля Путивля нам не удалось, а Борис Годунов вскоре умер (после чего царем как раз и стал самозванец), все же славную битву у Добрыничей я по-прежнему помню, как будто случилась она вчера!

И к слову, став сотником, от верной пищали я так и не отказался, что вообще-то редкость среди стрелецких «офицеров»…

От рождения нареченный Тимофеем, появился на свет я за восемь лет до закладки новой Елецкой крепости, ставшей по царскому замыслу одной из самых мощных и вооруженных в засечной черте. Последняя же, возведенная еще при Иоанне Четвертом, постепенно сдвигается на юг, захватывая все больше степных земель, тем самым позволяя московским государям нарезать все больше земных наделов для детей боярских и увеличивать их число.

Вот и мой отец, Егорий Орлов, происходящий из «сынов боярских», был отправлен царским указом на юг, войдя в число ратников будущей Елецкой крепости. По семейному преданию, свой род мы ведем еще от дружинников князей Рязанских… Правда, не старших, то есть не самых знатных и родовитых, а младших – тех, кто попроще. Быль то или небыль, я не знаю, ведь позже на границе со степью в детей боярских вовсю верстали и мещерских казаков…

Однако же помимо тегиляя, служащего броней большинству соратников отца, батя мой имел и кольчугу с коротким рукавом и длинным подолом, и древний шелом с наносником. У других сынов боярских такой збруи не было…

Он был умелым воином, мой отец. Искусно владел луком, метко стреляя из него и с земли, и с седла, лихо рубил саблей – поговаривали, что как-то раз в рубке он рассек татарина пополам до самого седла! К тому же весьма умелый наездник, батька мой был весьма уважаем прочими детьми боярскими и в свое время заслуженно получил десяток под начало.

Но когда мне стукнуло одиннадцать годков, сгинул отец вместе с дозорным разъездом – сгинул вместе с конем добрым, древним дедовским шеломом и кольчугой, верткой саблей-киличем и тугим составным луком… Вся збруя ратная, стоящая немалых денег, пропала в те черные дни – хотя о ней ли горевать, когда родной человек встретил погибель?! Я, когда понял, что отец из степи уже не вернется, ревел белугой, как никогда в жизни!

Но разве поможешь слезами горю?

…Не просто так Елец строили одной из самых сильных крепостей засечной черты, не просто так один за другим уходили в степь разъезды служивых людей. Неприступная для степняков твердыня закрыла собой удобный брод на реке Быстрая Сосна в месте впадения в нее реки Елец, перекрыв, таким образом, Кальмиусскую сакму – восточное ответвление страшного Муравского шляха, ведущего на Русь из Крыма… Крупных вторжений татар на нашем веку, правда, не было. Но каждое лето крымчаки и ногайцы разбойничали в окрестностях, небольшими отрядами охотясь на зазевавшихся хлебопашцев, одиноких ратников, путешественников, держащих путь в соседние города-крепости… Они хватали полон на продажу и стремительно уходили в степь, спасаясь от преследования детей боярских или казаков. Нередко полоняников удавалось отбить, но и нередко степняки успевали скрыться…

В таких условиях мать, оставшаяся без мужа, кормильца и защитника, бросила выделенный отцу в кормление земельный надел (к тому же ненаследуемый) и с первым снегом декабря семь тысяч сто четвертого года от сотворения мира вернулась в Рязань с большим санным обозом, охрана которого была степнякам не по зубам. Однако с тех самых пор семья наша из пяти детей, среди которых был я самым старшим, жила весьма худо…

И потому спустя еще шесть годков я и сам подался в служивые люди. Благодаря добрым знакомцам, помнящим еще моего отца, приняли меня в стрелецкий приказ, снабдив от казны збруей ратной (саблей и бердышом, пищалью и порохом, да свинцом на пули), кафтаном, жалованьем, и даже дали небольшой земельный надел. И уже через два года я стал выделяться среди прочих стрельцов ростом да силой мужицкой – как начал есть вдоволь и сытно, так и окреп заметно! От природы же что я, что родитель мой были весьма крепки… Начал превосходить я прочих служивых и ратной выучкой. Саблей владеть меня еще батька выучил – с семи годков клинок в руки взял, поклон земной за то родителю! Конечно, многое забылось за годы безотцовщины, но многое вспомнилось уже в стрелецком приказе. А там и бердышом рубить наловчился, и сноровисто пищаль заряжать да довольно метко стрелять с тридцати шагов.

Сколько же воды с тех пор утекло…

Хоть и побили мы Самозванца под Добрыничами да все одно Путивль не взяли. А уж там Годунов помер, семью его истребили да вражине и присягнули, будь он неладен! И стал подлый вор настоящим государем, и переметнулись под его руку недавние враги: и боярин Федор Басманов, честно отразивший несколько польских штурмов в Новгороде-Северском, и даже князь наш Мстиславский, дважды с Самозванцем ратавшийся! Ну а как признала его сыном старица Марфа – последняя супруга Иоанна Четвертого, в миру Мария Нагая, – так уж вся земля Русская «Дмитрию Иоанновичу» поклонилась…

Впрочем, надо признать: начал новый государь весьма неплохо. То, что сосланных ранее бояр да дворян он в Москву вернул или что в холопы запретил записывать наследно, то меня не особенно касалось. Однако же «царь Дмитрий» удвоил жалованье служивым людям, а детям боярским и помещикам добавил земельных наделов за счет монастырских земель. Южное же порубежье государь и вовсе освободил от налогов на целых десять лет! Правда, в других местах поборы он поднял, но, как только стало возмущаться местное крестьянство, тут же пошел на уступки. Невиданное дело! А чтобы недостачу в казну царскую перекрыть, «Дмитрий Иоаннович» обложил ясаком татар сибирских и остяков.

Что тут скажешь?! Любо!

Государь действительно сумел расположить к себе и стрельцов, и пушкарей, и детей боярских, и городских казаков. А к казакам Вольного Дона он отправил посольство с богатыми дарами, хлебным жалованьем, сукном, порохом и пищалями. И заключил «Дмитрий Иоаннович» с казаками уговор вместе по туретчине ударить, Азов и устье Дона у татар и османов забрать!

И ведь толково все придумал – до Азова по Дону можно спуститься судовой ратью, ради чего на реке Вороне принялись во множестве струги рубить по царскому указу, а в только-только достроенном Ельце «Дмитрий Иоаннович» приказал увеличить кремль, расширить арсеналы и хранилища для съестных запасов да принялся их пополнять. В большом количестве были отправлены из Москвы в Елец осадные и полевые пушки… В то же время под Москвой новый царь приказал устроить земляные укрепления, которые одни стрельцы защищали, а другие брали, проводя учебные бои. И в них государь принял личное участие, удивив ратников изрядной выучкой и умением стрелять из пушек!

Таков был новый царь, к которому многие действительно прониклись уважением и даже любовью, особенно у нас на юге, у засечной черты!

Так оно так, но… Все же было и много плохого, что отталкивало от государя тех же москвичей. Одежды он носил иноземные, привечал поляков, фрязей и прочих немцев – из последних собрал даже личную стражу! Не соблюдал наших обычаев, ел телятину… Но самое же главное – женился «царь» на иноземке, полячке Марине Мнишек, не заставив ее покреститься в православие! А вслед за той явилось в Москву множество ляхов, и как начались свадебные гуляния и празднества, так и начали те куролесить так, будто город штурмом взяли! Баб и девок насиловали, не пощадили однажды даже боярской дочери; врывались в дома, чтобы грабить, а тех, кто сопротивлялся, рубили! И укорота на них не было – кричали, что сами «Дмитрия Иоанновича» на престол посадили и что он им никакой не указ! Конечно, после такого многие москвичи за оружием потянулись…

Забыли ляхи, как показали спину свою под Добрыничами!

Недовольством простого люда и московских служивых людей умело воспользовались Шуйские, причем народ они натравили на ляхов с призывом защитить государя: мол-де, «литва царя сгубить хочет»! В то время как с верными людьми ворвались в Кремль… Так вот, после смерти Самозванца от него отреклась старица Марфа, а на всех площадях по Москве убитого принялись обличать как беглого монаха-расстригу Григория Отрепьева…

Но о том мы узнали сильно позже. Узнали, когда уже Москву в осаду взяли, – и про католичку Мнишек, венчанную на царство, и про художества ляхов… А тогда, после убийства «Дмитрия Иоанновича», весь юг, освобожденный им от налогов, забурлил! И рязанские дети боярские во главе с Прокопием Ляпуновым отказались присягать Василию Шуйскому как новому царю, а за ними потянулись и прочие служивые люди…

Вслед за тем появился в южном порубежье Иван Болотников – боевой холоп, ушедший в свое время на Дон, выбившийся в казачьи атаманы и попавший по итогу в турецкий плен. Османы посадили Ивана на галеры, на весла – говорят, что участь похуже каторги будет! Но Болотникову повезло: корабль турецкий был захвачен в бою католиками, рабов освободили, и Иван отправился на родину. А уже в Польше, в Сандомире, он увидел «чудом выжившего Дмитрия», чьим воеводой назвал себя, прибыв на юг!

Служивые люди охотно пошли под его знамена, пошел и я – чего уж там скрывать… И бился со своими. Правда, до рукопашных дело не доходило, в основном стреляли из пищалей, но так ведь все одно с братьями бились, братьев убивали! Паскудный был год…

С тех пор не могу отделаться от ощущения, что душа моя словно в грязи извалялась, что под спуд ее положили, и давит он на сердце, этот спуд, давит…

И только когда Москву в осаду взяли, только тогда глаза у многих восставших-то и открылись. Да потому и открылись, что патриарх Гермоген во всеуслышание призвал остановить братоубийственную войну! И объявил, что Самозванец был убит и что Болотников в Сандомире мог видеть кого угодно, но только не истинного сына царя Иоанна Васильевича!

Так вот служивые люди, кто в битвы прежде прочих вступал и битвы выигрывал, те призадумались. Зато воровские казаки, во множестве прибившиеся к настоящим донским, запорожским да терским казакам, никого не слушали – им бы лишь Москву было взять да погулять в ней вдоволь, насытив свою разбойную натуру! Те ведь похуже ляхов будут душегубы: им что ребенка зарубить, что комара прихлопнуть – все равно… Так вот, поползли слухи, что новым царем хотят поставить «царского племянника», терского атамана Илейку Муромского – еще одного самозванца! И что казаки да воры желают всех дворян подчистую вырезать! Но так ведь наши-то дети боярские – они ведь тоже какие-никакие, но дворяне…

А потому неслучайно главные вожди служивых людей переметнулись на сторону Василия Шуйского – и Прокопий Ляпунов, и Истома Пашков, под Ельцом разбивший рать Воротынского! Вот и я последовал за вожаками вместе со своими стрельцами… А воры, лишившись главной ударной силы, вскоре были разбиты под Москвой.

После того мою сотню присовокупили к рати князя Михаила Скопина-Шуйского, и под его началом мы отличились в сечи на реке Вороньей. Тогда мои ратники со мной во главе одними из первых добрались до засеки, за которой укрылись воры, – под огнем самопалов и падающих на головы стрел добрались! Залпом в упор мы отогнали ворога от укреплений, бердышами прорубили в них просеки, а после схватились на саблях с воровскими казаками… Князь отметил меня, наградил после боя булатным турецким киличем – и быть бы мне сейчас головой цельного стрелецкого приказа, коли бы не личное участие в восстании!

Но Михаил Скопин-Шуйский меня запомнил. И когда потребовался ему опытный стрелецкий командир, то князь позвал меня с собой – на Новгородчину. Случилось это, когда воры, ляхи и запорожцы уже осадили Москву, встав лагерем в Тушино… И я с десятком моих самых верных и преданных стрельцов, бывших со мной и под Добрыничами, и на Вороньей и не хуже меня управляющихся с лошадьми (вновь земной поклон батьке за науку ратную, за то, что и с конями научил ладить да верхом ездить!), отправились вместе с Михаилом собирать новую рать да встречать немецких и свейских наемников… Так вот за зиму я действительно собрал и выучил новую сотню, своих стрельцов поставив десятниками, и при штурме воровского лагеря под Тверью мои орлы показали себя весьма достойно! Хотя и не обошлось без потерь – четырнадцать сильно пораненных да девятеро убитых стрельцов мы не досчитались после схватки с черкасами…

– Тимофей Егорьевич, Тимофей Егорьевич! Поспеши к княжескому шатру, тебя сам Михаил Васильевич к себе вызывает!

Ход моих размеренных мыслей прервал подбежавший Никола, горнист сотни, совсем еще юный молодец, сирота. Подобрал я его в Новгороде, молящего принять в приказ, – вспомнил собственные злоключения…

Прекратив наблюдать за занятиями крестьянского пополнения, позавчера принятого в стрельцы (отбирал людей я лично, самых толковых привечал!), я обратился к горнисту, внутренне похолодев:

– Что случилось?! Поляки на нас идут?!

Белесые брови Николы поползли вверх, а глаза его изумленно и немного испуганно округлились:

– Да что ты, господин сотник, пужаешь! Вон он, посланец, лично за тобой князем направленный, мне и сообщил о княжьем повелении. А ежели бы поляки на нас пошли, так ведь все войско поднимали бы, в барабаны били, горны играли!

Я усмехнулся, покачав головой:

– И то верно… Ну, тогда поспешу, раз Михаил Васильевич к себе призвал!