Текст книги "Любовь первого Романова"
Автор книги: Сергей Степанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Марья еще раз взглянула на ребенка, и уверенность в том, что воренка казнили, уступила место невольному сомнению. Мальчик отлично говорил по-русски, даже выговор у него был быстрый московский. Он был разительно похож на воренка. Такой же востроносый, непоседливый, говорливый. А вдруг поляки подменили ребенка с согласия и при содействии Марины Мнишек? Что, если она умело разыгрывала материнское горе, чтобы спасти сына от виселицы? Кто знает, правда все это или вымысел? Одно можно было сказать точно: ее малолетний собеседник вел себя властно, словно действительно был государем.
– Айда отсюда! – скомандовал он. – Сейчас чернь вернется, начнет наше величество оскорблять. Погодите, ужо! Взойду на прародительский трон, всех велю на кол посадить.
Он юркнул в боковую дверь. Марья, опасаясь необузданной толпы пажей, поспешила за ним. Мальчик знал дворец как свои пять пальцев. Быстро-быстро семеня по длинным коридорам, он пояснял на ходу:
– Вот здесь комнаты для стражи, там для писарей комната, дальше ход в кухню, а вот за этой дверью… – Он понизил голос. – За этой дверью покои Филарета.
– Отца царя Михаила Федоровича? – ахнула Марья.
– Какого царя?! – мальчонка даже взвизгнул от ярости. – Сказано тебе, я законный царь! И тебя, дурня, тоже велю на кол посадить! Пошел вон с моих царских глаз!
С этими словами мальчик умчался дальше, оставив девушку у дверей, ведущих в покои пленного митрополита. Марья осторожно приоткрыла дверь. В комнате сидели двое поляков. Один из них спросил:
– Тебе чего надобно, пахолик?
Марья, боясь выдать себя русским выговором, ничего не ответила. К счастью для девушки, второй шляхтич вернул своего собеседника к неоконченному спору:
– Пан Яцек, почему добрый католик обязан прислуживать еретику и пастырю еретическому? Умалчиваю уж о том, что русских бояр нельзя равнять с благородной шляхтой.
– Согласен с тобой, пан Тадеуш. Нельзя равнять! Но за свои заблуждения в вере пастырю еретиков гореть в аду. А мы солдаты и должны выполнять приказы наших начальников ясновельможных панов Сапеги и Олешинского. Они приставы Филарета и за его жизнь отвечают перед сеймом и королем.
– Нет такого начальника, который осмелился бы приказать мне, полноправному товарищу! Даже пан великий канцлер не может мне приказывать. Довольно и того, что я стою на карауле перед дверью Филарета, который ведет себя так, словно он не в плену находится. Как проведал, что его сын стал царем, стал горд и упрям, к себе не пускает.
– Ну и не ходи к нему! Что за беда! Вот пахолик пришел, пусть отнесет ему блюдо. И ему будет любопытно взглянуть на такую птицу. Слышишь, отнеси ему сладости!
Шляхтич вручил Марье большое оловянное блюдо, на котором красовалась горка сваренных в меду яблок и груш. Лакомства выглядели очень привлекательно, и шляхтич не удержался от соблазна взять одно яблоко для себя.
– Неплохо готовят для пана канцлера. Поневоле позавидуешь его пленнику. Попробуй, Тадеуш. Когда утолишь голод, на сердце станет легче.
Второй страж только упрямо покачал головой, показывая, что шляхетская гордость не позволяет касаться еды, предназначенной для москаля. Он молча подошел к двери, ведущей во внутренние покои, и распахнул ее. Марья с блюдом в руках вошла внутрь.
Митрополит Ростовский и Ярославский преосвященный Филарет сидел у окна и читал Великие Четьи Минеи. Полновесный фолиант размером в александрийский лист покоился у него на коленях, и Филарет водил пальцем по столбцам, напечатанным торжественным полууставом и изукрашенным красочными заставками нововизантийского стиля по золотому фону. Марья вспомнила слова бабушки, что в молодости боярин Федор Никитич был первым красавцем и щеголем на Москве. Когда портной приносил богатое платье заказчику, то, желая похвалить, как оно ловко сидит, обычно говорил: «Ну, ты вылитый Федор Никитич!».
Молодого боярина насильно постригли в монахи по повелению Бориса Годунова, видевшего в Романове соперника. Сосланный под именем Филарета в далекий Сийский монастырь, боярин долго не мог оставить светских привычек. Годунову доносили, что Филарет живет не по монастырскому чину, неведомо чему смеется, говорит про ловчих птиц и про собак, как он в мире живал. Но прошли годы, он смирился с положением монаха, а после смерти Годунова был поставлен в митрополиты Ростовские и Ярославские.
Филарет поднял голову от книги, и Марья залюбовалась его ликом. Приходилось сожалеть, что Миша не унаследовал отцовской красоты и стати.
– Поставь туда, – коротко приказал митрополит и вновь погрузился в чтение.
Марья от волнения позабыла, как положено обращаться к столь высокопоставленной духовной особе и сказала неуверенно:
– Владыка! Федор Желябужский передает тайную весть!
Филарет не отозвался ни звуком. Сначала Марья подумала, что он, углубившись в чтение, пропустил ее слова мимо ушей, но по едва заметному движению плеч она увидела, что митрополит все слышал. Слышал, но не ответил. «Не доверяет!» – поняла она и сказала для пущей убедительности:
– Я сестрина Федора Желябужского.
Филарет обернулся, густые брови взметнулись вверх.
– Сестрина?
Митрополит вскочил, с неожиданной легкостью взмахнул посохом и сбил шапку с головы девушки. Светлые косы упали на ворот.
– И правда девка! – изумился Филарет и гневно загремел: – Как дерзнула, бесстыжая! Не в Святом ли Писании заповедано: не должно жене носит мужеское платья, а мужу женское, ибо мерзость сие пред ликом Господа.
Филарет с силой хватил посохом об пол. Марья стояла, не смея поднять глаз на осерчавшего владыку. Она услышала, как митрополит подошел к двери, словно намеревался распахнуть ее и позвать стражу. Но этого не произошло. Митрополит постоял у двери, потом вернулся к девушке и спросил по-прежнему сердито, но уже тише:
– Ты в родстве с Желябужскими? А не брешешь? Не подослана ли ляхами?
– Истинный крест, владыка! Хлопова я, дворянская дочь, внучка Федоры и сестрина Федора Желябужского.
– Если Федорина внучка, тогда должна знать Марфу и Евтинию. Опиши их обличье.
Марья с готовностью начала рассказывать про сестер, стараясь не опустить ни одной подробности. Филарет слушал сначала недоверчиво, но к концу рассказа кивнул головой.
– Узнаю жену! Крута нравом, как была до пострига. Евтинию тоже узнаю, чистая лиса Патрикевна. Вижу, ты их хорошо знаешь. Что наказывал передать Федька?
Эх, если бы Марья знала, что там было в боярском наказе! Но разве дядя доверил бы ей посольскую тайну! Поэтому она сказала первое, что пришло в голову:
– В Москве делается все доброе для твоего, владыка, спасения. Михаил Федорович царствует благополучно. Все великие государи присылают с дарами и с поминками великими, прося царской к себе любви и дружбы. Посланник хочет просить ляхов о встрече с тобой, владыка. Только дядя не надеется, что дозволят говорить наедине.
– Не дозволят, Федька верно рассудил. Придется мне при поляках отвечать, что сына моего избрали государем без моего ведома, а надобно было просить на царство королевича Владислава. Только пусть Федька тому веры не дает и знает, что с Владиславом затея пустая. Королевич не примет православного закона, как было обещано. Да и не хочет король Жигимонт венчать своего сына шапкой Мономаха. Король сам хочет добыть престол и объединить польскую, шведскую и московскую короны.
За дверью раздался какой-то шум. Филарет подошел, прислушался. Марья поспешно спрятала косы под шапку. Шум более не повторялся.
– Передай Федьке, что ляхи будут стращать войной, но пусть на Москве ведают, что Речь Посполитая не единомысленна. В Польше об одном толкуют, в Литве о другом. Опричь канцлера Сапеги, все литовские сенаторы хотят мира. На сейме король Жигимонт будет просить побору, чтобы идти на Москву посполитым рушеньем, но в Литве уже приговорено побору отнюдь не давать и посполитым рушеньем с королевичем не хаживать. Еще передай, что у ляхов нет мира с турками.
Митрополит Филарет прервал речь, вспомнив случай на пиру у польского короля. Знатных русских пленников приводили на пиры в цепях и показывали гостям, как диких медведей. Царя Василия Шуйского заставляли кланяться до земли. Пусть Шуйский боком влез на престол, но он был венчан на царство, а тут такое унижение! Однажды среди пирующих был турецкий посол. Паша восхвалял удачу и могущество польского короля. Говорил, что король уже брал в плен великого дюка Матеуша, сына нынешнего кесаря, а теперь держит в плену русского царя. Шуйский ответил достойно: «Сегодня наш черед, а завтра ваш. И как бы не пришло время, когда на польском пиру будут показывать пленного турецкого султана». Паша схватился за ятаган, насилу его успокоили.
С той поры Шуйского на пиры не водили. Узника держали в Гостынском замке в тесной каменной темнице над воротами, а в подвале томился его младший брат Дмитрий. К ним никого не допускали, страже запрещено было произносить их имена. Когда Василий Шуйский умер в темнице, акт о его кончине был составлен в следующих выражениях: «Покойник, как об этом носится слух, был великим царем московским». Правду молвил бывший царь. Турок должна встревожить удача польского короля. Их опасения на руку русским.
– Надобно из Москвы натравливать басурман на латинян, дабы их гонор вконец сломить, – сказал Филарет. – Как попробуют ляхи крымских арканов и отведают турецких ятаганов, забудут про Московское государство. Ты запомнила хоть что-нибудь, девка?
– Ничего не упущу, – пообещала Марья.
– Ты, как погляжу, смышленая! Ловко провела ляхов! Погоди малость, вот тебе гостинец. – Филарет подал девушке сладкую вареную грушу. – Ступай с Богом.
Его суровое лицо смягчилось и стало ясно, от кого Миша унаследовал свою светлую улыбку. Марья выскользнула из покоев митрополита. Шляхтич, сидевший у дверей, подозрительно спросил, почему так долго. Марья ничего не отвечала.
– Будет тебе, Тадеуш! – вступился за девушку второй шляхтич. – Какое тебе дело до того, чем занимались смазливый пахолик и русский монах? Видишь, ты его в краску вогнал.
Марья закрыла лицо руками и выбежала из комнаты под хохот поляков. На ее счастье галерея была пуста. Все пахолики были снаружи при своих панах, провожавших русское посольство. Прием закончился, на дворе вновь выстраивалась процессия, и посланник с товарищем уже садились в возок. Выбежав из дворца, Марья наткнулась на дядю.
– Ты откуда взялась? – Желябужский был поражен появлением племянницы, но сделал вид, будто сам посылал молодого прислужника с поручением. Марья успела шепнуть, что видела митрополита Филарета. Но даже это известие не заставило посланника изменить равнодушное выражение лица. И только после того как все уселись и возок двинулся под звуки труб, Желябужский коротко бросил:
– Рассказывай!
Марья передала все, что услышала от митрополита, а когда завершила свой рассказ, Федор Желябужский столь же немногословно приказал подьячему:
– Запиши все.
– Занесу слово в слово. После речей Сапеги и радных панов. Все занесем на будущее: и то как они о государевом здоровье не спросили, и другие обиды, учиненные противно посольским обычаям.
– Не забудь записать, что я, когда правил челобитье, в ответ на их невежество не спросил о здоровье короля Жигимонта.
– Само собой! Засвидетельствую, что государевой чести урону не было.
– Также не забудь записать, что про воруху и воренка отвечал радным панам точь-в-точь как было сказано в боярском наказе: «Маринкин сын казнен, а Маринка на Москве от болезни и с тоски по своей воле умерла, а государю и боярам для обличенья ваших неправд надобно было, чтоб она жила».
Все-таки дивно смешаны правда и ложь! Отчего так устроено? Дядя наставляет по Божественному Писанию: «не обмани». А на службе царской говорит неправду, и чем ловчее обманет, тем больше ему честь и похвала. Ведь неправду молвил. Марина Мнишек жива, ее где-то прячут.
– Ты там во дворце не видала мальца? – осведомился подьячий. – Возрастом примерно как воренок… Жиды сказывали, что Сапега ладит его вместо Маринкиного сына. Ежели точно знать, что он во дворце, потребуем его выдать. А вернее будет подослать к нему жида, чтобы опоил зельем…
– Не болтай лишнего! – оборвал его посланник.
– Что такого? Супостатов великого государя надобно изводить чем можно. Хоть и зельем. Я к примеру говорю, – оправдывался подьячий.
Рассказать про царика или нет, мучительно раздумывала Марья. Мальчишка – очередной самозванец, подготовленный поляками, чтобы снова раздуть смуту в Московском государстве. От его имени будут оспаривать престол Михаила Федоровича. Надобно сказать. Но Марье с ужасом вспомнилось тельце воренка, трепыхающееся на мочальной веревке, сафьяновые сапожки, выписывавшие в воздухе замысловатые кренделя. Нет, пусть простит ее дядя, но она не хочет новых казней. Обойдутся без ее извета. Если воренок объявится, бояре все равно потребуют его головы. А если самозванец не пригодится Сапеге и панам, пусть растет спокойно. Грех обманывать, но ведь дядя сам подает пример, кривя душой, когда отвечает о судьбе Марины Мнишек.
– Никого не видала, – солгала Марья.
Шествие почти добралось до Гнойной, но недалеко от дома случилась задержка. Дорогу преградила возбужденная толпа. Множество голосов выкрикивало на разные лады:
– Элефантум! Элефантум!
Лошади испуганно заржали и отпрянули назад. Марья увидела воз сена, накрытый тканным ковром. Приглядевшись, она сообразила, что это не воз, а огромное животное, медленно переставляющее ноги, подобные дубовым валам водяной мельницы. Завороженная видом слона, или элефантума, как его на латинский манер называли поляки, Марья припомнила бабушкин рассказ о том, что чудесный зверь не имеет колен и не может согнуть свои ноги. Только при виде царской особы кости слона чудесным образом смягчаются и становятся гибкими. Она спросила дядю:
– Правду ли говорят, что слон преклоняет колени только перед истинным царем?
– Бабушку наслушалась? – хмыкнул Желябужский.
Ну да, наслушалась! Кто еще знает столько занимательных историй? Бабушка рассказывала, что царю Ивану Грозному прислали слона из Персии. Упрямое животное не захотело встать на колени пред самодержцем. Иван Грозный в гневе назвал слона «жопой с хвостом вместо носа» и велел изрубить его секирами и бросить на съедение псам. Неужели дяде не любопытно? Даже подьячий прилип к окошку, а дядя откинулся назад и думает о чем-то своем.
Между тем посланник размышлял о том, что означает появление слона на варшавской улочке. Желябужский многое повидал в заморских странах. Видел боевых и рабочих слонов, дивился индийскому идолу с человеческим телом и слоновьей головой. Но сейчас он воображал шахматные фигуры на огромной шахматной доске, простиравшейся от Москвы до Исфахана.
Слон наверняка дар шаха Аббаса королю Жигимонту. Персидский владыка любит одарять своих союзников живыми диковинами. Выходит, шах и король теперь друзья? Очень может быть, ведь у них есть общий враг! Всем ведомо, что персидских шах и турецкий султан лютые соперники, даром что одного Магометова закона. Оба хотят быть повелителями всех басурман. Преосвященный Филарет советовал натравить турок на Речь Посполитую. Постараться бы раззадорить султана. Посланник знал, что бывает, когда с берегов Босфора приходит грозная грамота: «Мы, падишах Вселенной, владетель всей Турции, Греции, Вавилонии, Македонии, Сармации, повелитель верхнего и нижнего Египта, Александрии, государь всех народов, блистательный сын Магомета, страж Святого гроба, обладатель древа жизни и святого града, государь и наследник всех стран Черноморских и прочая, прочая, прочая». Не позавидуешь ляхам, если они прогневают турецкого султана!
Но и ляхи не лыком шиты. Их ферзь – шах-ин-шах Аббас, который может поставить султану шах и мат. Стоит туркам бросить свои войска на Речь Посполитую, как персы воспользуются благоприятным случаем и ударят по османам сзади. Теперь гадай, скрепили ли персы и ляхи договор или пока еще обмениваются грамотами и подарками? Одно ясно как божий день! Слон на варшавской улочке – это фигура, которая может разрушить московскую игру.
Марья, не подозревая о дядиных мыслях, с упоением разглядывала слона. Для нее он был не шахматной фигурой, а сказочный зверем, какие водятся за тремя морями. Проводник в высоком тюрбане и халате дернул за цепь, приказывая слону повернуть налево в переулок. Слон неуклюже развернулся и замер в нерешительности. В переулке двум прохожим с трудом разминуться, а не то что огромному зверю. Смуглолицый проводник гортанно прикрикнул, дернул за цепь, обернутую вокруг слоновьей ноги. Все было напрасно, слон заартачился. Тогда проводник вынул из складок халата длинную палку с железным крюком на конце и со всего маху ударил слона по голове.
– Так его! Так! – одобрительно крякнул Сукин.
Глаза слона смотрели печально. Бедолага! Оказаться по чьей-то прихоти в зимней промозглой слякоти среди улюлюкающей толпы, жить в тесном загоне, а в скором времени околеть от холода и непривычной пищи вдали от теплой родины! Повинуясь внезапно вспыхнувшей жалости к этому огромному, но беспомощному зверю, Марья выпрыгнула из возка и протянула слону сладкую грушу. Слон взял ее длинным хоботом так осторожно, что девушка ощутила только мимолетное ласковое прикосновение. Под хоботом открылась пасть и груша исчезла в ней в мгновение ока. Слон снова протянул хобот и ощупал ладони девушки. Ничего не найдя, он шевельнул огромными ушами, подогнул одну переднюю ногу, потом другую и встал на колени. Изогнув хобот, слон поднес его ко рту, показывая, что хочет есть. Марья пожалела, что у нее ничего не осталось для голодного великана: «Что ему груша! Все равно как хлебная крошка!».
Смуглый погонщик дернул за цепь, но слон не слушался и под улюлюканье толпы продолжал выпрашивать угощение. Разъяренный погонщик избивал слона палкой с острым крюком. Великан взревел, неловко поднялся с колен и, сопровождаемый градом ударов, попятился прочь от посольского возка. Марья смахнула слезы с ресниц, так ей было жалко бедное животное, а подьячий Сукин заливался смехом:
– Ловко его крюком угостили! Как есть неразумный скот! Встал перед девкой на колени! Нашел царицу! Ха-ха! Царицу!
Глава 6
Царская ширинка
Марья Хлопова стояла под цветущей вишней на задворках отцовской усадьбы. Почти два года она жила в Коломне. Много воды утекло за это время! Приказал долго жить дядя Федор Желябужский. Он отличался железным здоровьем, к лекарям никогда не обращался, а если и случалось недомогание, то лечился чаркой вина, в коем растворял щепотку черного перца. Нарочно привез из восточных стран тюк специй для этих целей. Опрокидывал чарку и шел париться в мыльню. Любую хворь как рукой снимало. Однако приспел смертный час для него. И как это всегда бывает с крепкими людьми, скончался он в одночасье.
Дядю отправили с посольством к крымскому хану. Посольство являлось частью игры, затеянной с целью натравить басурман на латинян, как советовал митрополит Филарет. Но жизнь не шахматная игра. Желябужский вез в подарок крымскому хану белых кречетов, высоко ценимых татарами и персами. Кречетов ловили далеко на севере, на Канином носу, долго важивали на Сокольничем дворе в Москве, приучали к охотничьей рукавице и клобучку, добивались, чтобы отпущенная поохотиться птица всегда возвращалась обратно. Кречет невелик – с ястреба величиной, а ухода требует неусыпного. Северная птица плохо переносит знойную погоду. Надобно держать ее ноги в холодной воде, а иначе она ощиплет свои же перья до кожи, раздерет ее в кровь острым клювом и околеет. С великим бережением везли кречетов, но на Перекопе стояла столь нестерпимая жара, что охотничья птица подохла.
Случалось такое и раньше. Бывало, что персидскому шаху или крымскому хану вместо живых кречетов преподносили лапки и клювы в удостоверение, что везли драгоценный подарок, но на все воля божья. Федор Желябужский так и сказал покорно, когда увидел околевших кречетов. Но сердце не выдюжило. Посланник рухнул замертво на выжженную траву. Всю жизнь истово служил великим государям и смерть свою принял на государевой службе.
С его кончиной оборвалась ниточка, связывавшая Марью с московской жизнью. Теперь она жила в Коломне с родителями, которых дичилась, словно чужих людей. Отец и мать иногда расспрашивали, не видела ли она великого государя, когда была вместе с бабушкой в осадном сидении в Кремле. Но бабушка при расставании велела помалкивать о кремлевском житие-бытие, и Марья заученно отвечала, что по малолетству и от голода ничего не помнит.
Впрочем, расспросы вскоре прекратились. Отец Марьи – Иван Небылица сын Хлопов, – будучи привержен хмельного, после полудня никаких разговоров вести не мог, а мать все время хлопотала по хозяйству. Мать, урожденная Желябужская, могла рассчитывать на мужа побогаче, если бы не косые глаза и рябое лицо, на котором черти горох молотили. Как миновала ей двадцатая весна, стало ясно, что великовозрастной девке пора в монастырь, но, на счастье, подвернулся Небылица. Вместо пострига сыграли свадьбу. Небылица поместьем не занимался, и пришлось московской девице взвалить на свои плечи непривычную ношу. Постепенно она втянулась в хозяйственные хлопоты, и сейчас ее ничего, кроме надоя и приплода домашней скотины, не занимало.
Наверное, и для самой Марьи все ее московские и варшавские приключения вскоре превратились бы в туманные сновидения, если бы не одно напоминание. В Коломну привезли потаенную узницу. Имя ее держалось в строжайшей тайне, но весь город знал, что привезли Марину Мнишек. Ее заперли в одной из башен коломенского кремля. Из усадьбы Хлоповых башня была видна как на ладони. Приходя в сад над рекой, Марья вглядывалась в узкие бойницы башни в надежде увидеть знакомое лицо за решеткой. О знатной узнице рассказывали много страшного. Стражники божились, что часто заставали ее бездыханной и холодной, словно мертвое тело. Она часами лежала на каменном полу, но стоило за стеной раздаться шуму птичьих крыльев, как полячка оживала. По всему выходило, что Маринка переняла колдовскую науку у своего мужа вероотступника Гришки Отрепьева и при помощи чародейства оборачивалась вольной птицей. Многие охотились за черной птицей, веря, что если ее подстрелить, то душа еретицы не сможет вернуться в мертвое тело.
Ничего не разглядев, Марья разочарованно вздохнула. Скучно! Весенний полдень, кровь так и играет, а Коломна погрузилась в сон. Марья побрела назад. Единственной надеждой на развлечение был собачий лай, доносившийся с усадьбы. Скорее всего, сторожевой пес брехал от скуки. А вдруг кто-то решил заглянуть на двор к Хлоповым? Марья прибавила шаг. Пес давно надрывался, но никто из обленившейся дворни не спешил выйти на двор.
Всем ведомо, что изба красна углами, хоромы – теремом, а двор – вратами. Двор Хлоповых был красен створчатыми обшивочными воротами с двумя калитками. Ворота крыты тесовой кровлей, украшены затейливым резным гребнем и деревянным шатриком. Когда Иван Хлопов получил от своего шурина Желябужского мошну серебра за царские шахматы, он сразу велел плотникам вывести такие ворота, чтобы за полверсты бросались в глаза. Каждый должен был видеть, что за воротами живет не какой-нибудь приборный человек, а дворянин московский. Хоромы тоже вывели знатные, но толком не отделали, а вот до хозяйственных служб руки не дошли. Там и деньги кончились. Вроде и не поскупился Федор, а быстро разошлись серебряные талеры, заплаченные им за шахматы. И не столько на постройки разошлись, сколько на веселые гулянки, коим предавался Небылица Хлопов со своими приятелями-бражниками.
Марья отодвинула тяжелый запор, вынула кованый крюк из железной петли и распахнула калитку. Сторожевой пес отпрянул назад и зарычал. Шерсть на его загривке вздыбилась, и было от чего. За воротами стояла толстая как копна баба, закрывшая свое лицо раскрашенной харей, какими на святках пугают малых детей. Приглядевшись внимательнее, Марья поняла, что перед ней не скоморошья харя, а настоящее лицо, только белое, словно обсыпанное слоем муки, с красными, грубо намалеванными охрой, щеками и жирно подведенными бровями.
Нежданная гостья заговорила певуче и складно:
– Приехала к вам на широкий двор! Подмела с дороги всякий сор! По зеленым по лугам! По лазоревым цветам! Буду двор осматривать! Широким двором похаживать! Ай, красна девица! Пирожная мастерица! Дочь ли ты отецкая? Невеста ль молодецкая?
Марья в тон гостье шутливо отвечала:
– Я Ивана Хлопова дочь! Прогоню тебя прочь! Говори, зачем пришла? А то спущу на тебя пса!
Баба в притворном ужасе всплеснула руками:
– Ой, не гневайся, молодка! Хороша походка! За делом пришла! Добру весть принесла! Уж не Марья ли ты, краса? До земли коса?
– Я самая и есть! – засмеялась Марья и, тряхнув заплетенными волосами, добавила: – Вот только коса моя до пояса. Длиннее не отрастила!
Об этом можно было и не говорить. Женщина быстрым, наметанным взглядом уже обшарила Марью с ног до головы и с головы до ног и все приметила: и короткую косу, и невысокую девичью грудь, и худенькие плечи. В ее голосе прозвучало сомнение:
– Нет ли у Хлоповых другой Марьи?
– Другой нет! Али не понравилась?
– Как подумать могла, лебедушка! Золота головушка! – вновь запела женщина. – Ну, веди меня к батюшке! К батюшке и матушке! Чрез порог переступлю! В нову горницу войду!
Марья повела гостью в хоромы. Мать была в погребе, зорко наблюдая за тем, как стряпуха выбирает соленый гусиный полоток к обеду. Ей было до слез жалко полотка, но в доме гость, мужнин брат, коего пустыми щами не попотчуешь. Стряпуха нагло требовала еще и коровьего масла. Хлопова плюнула от досады и провела ногтем черту на малом куске. Строптивая раба дерзнула перечить, говоря, что тут двух золотников не будет, надобно добавить масла, на что мать в сердцах показала ей кукиш. Как раз в это время Марья спустилась в погреб и сообщила, что какая-то баба спрашивает хозяина. Мать, разгоряченная перебранкой со стряпухой, в сердцах велела, чтобы незваная гостья шла прямо к отцу:
– Они с Гаврилой гуляют. Налили вином бельма, об угол не ударятся.
Мать имела все основания быть недовольной. В доме гостил двоюродный брат мужа Гаврила Хлопов. Он был бойчее и сметливее брата и преуспел на государевой службе. Сидел письменным головой в Тобольске и много ценных мехов вывез из сибирской земли. Потом вернулся из дальней стороны и два года сидел во Владимирском судном приказе вместе с боярином князем Иваном Семеновичем Куракиным. Приказу был ведом суд над дворянами, всякими помещиками и вотчинниками, а доходов в приказ не поступало никаких, кроме пошлин судных дел, и того с пятисот рублей в год. Но то для казны нет доходов, а боярину, двум дьякам и иным приказным просители несли посулы. И от тех посулов завелось у Гаврилы сельцо на Сенежском озере с двумястами крестьян. Сельцо доброе, и луга, и рыбный промысел, и запашки вдоволь.
Другой бы сидел безвылазно в таком раю, собирал с крестьян оброк и складывал в кубышку копеечку к копеечке, но Гаврила, подобно брату, любил гулянки. В весеннюю пору, когда закончился Великий пост и надобно было думать о севе, он взял дурную привычку навещать родню. В Коломне он гостил третью неделю, сбивая с пути и брата и всю его дворню. К ужасу матери, бражники успели опустошить малую – «полубеременную» бочку пива, ведер на пятнадцать, да и в большой – «беременной», ведер на тридцать, – уже плескалось на донышке. Вчера братья клятвенно обещали съездить и посмотреть на пашню, да как выпили с раннего утра на дорожку, так и не сдвинулись с места. Гаврила послал в слободу купить зелена вина, пили и горланили песни до первых петухов. Немудрено, что после вчерашнего братья толком не оправились.
Когда Марья вошла в горницу, дядя лежал на лавке, задрав бороду к потолку и стонал. Отец, нечесаный и неумытый, сидел за столом в одном исподнем и вяло зачерпывал деревянной ложкой тонко нарезанную холодную говядину, перемешанную с крошенными огурцами, луком и уксусом, – старинное блюдо, которое так и называлось: «опохмелье». Гостья, вошедшая в горницу вслед за Марьей, низко поклонилась и заговорила:
– Богу помолимся, вашей милости поклонимся! Каково прохлаждаетесь, добрыми поступками похваляетесь? У вас товар, у нас купец! Казною богат и собой молодец! Ваша княгиня ему под стать, не пора ли сватов засылать?
Иван Хлопов, тупо глядя на женщину воспаленными красными глазами, отодвинул от себя блюдо с опохмельем и хрипло выдавил:
– Ты… пошто… сваха, што ли?
– Сваха, точно. Сваха не простая, свахонька коренная! – подтвердила женщина и, обернувшись к Марье, сказала: – Погуляй в садочке, красна девица! Погуляй напоследок, красавица! Скоро время твое приспеет, бабью кику наденет!
Услышав ее слова, Марья опрометью бросилась вон и остановилась только у дубового тына там, где только недавно прогуливалась медленно и чинно. На нее сразу же нахлынули тысячи разнообразных мыслей. Сваха! Неужели пришла пора идти под венец?! Так скоро! Все твердили, что за последний год она вытянулась как белая березка. Но до сих пор ее называли невестой только в шутку. У нее самой и помыслов о свадьбе не было. Когда-то мечталось о рыцаре, писанном на фряжском потешном листе, но ведь то детские грезы!
Сердце подсказывало Марье, что сватовство не сулит ей ничего хорошего. У Хлоповых больших достатков нет, значит, богатый человек сваху не зашлет. А если зашлет, то разве старик, польстившийся на молодость бедной невесты. Марья представила колючую бороду, плешь во всю голову, толстое брюхо будущего мужа. Придется разувать его после пира. А в сапоге у мужа по обычаю припасена плеть, чтобы жена знала свое место. Она невольно передернула плечами. Еще не зная ни имени жениха, ни его возраста, Марья осыпала его бранными словами, которые слышала от рыбаков на берегу Оки:
– Ах ты старый старик, матерый материк! Сомов губ, щучьим зубами, раковыми глазами, посконная борода, желтая седина, а вздумал свататься к молодке. Аз тебе устрою преисподнюю. Аще велишь сделать кисло, аз сделаю пресно. Свежего хлеба тебе от меня не видать, всегда будешь черствую корку глодать!
Марье казалось диким, что чужой человек вдруг станет ее господином, которому она обязана будет повиноваться. Нет, уж лучше в тюрьму! Марья устремила взгляд на башню, в которой сидела Марина Мнишек, и невольно позавидовала узнице, которая сама выбрала своего суженого. Ах, почему нельзя обернуться вольной птицей! Почему нельзя вспорхнуть и улететь из отчего дома!
В это время в доме Хлоповых происходило следующее. Гаврила даже не поднялся с лавки, Иван же, накинув на плечи летний зипун, пытался, сколько хватало сил, поддержать приличную беседу и сообразить, что к чему. Если жених подходящий, то перво-наперво надо составить роспись приданого, а он до сих пор не решил, что даст за дочерью из платья, посуды, денег и дворовых людей. Сейчас Небылица сожалел, что так много прогулял из денег, полученных за царские шахматы. Надо было, как советовала жена, отделить часть в приданое дочери. Жаль, не послушался бабу, а теперь жених, чего доброго, заартачится, да еще ославит, что дочь бесприданница, так что потом других охотников на аркане не затащишь.
