Текст книги "Галактическая одиссея"

Автор книги: Сергей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Почему ты меня бросаешь в объятия местных кудесников?

– Мне показалось, что из тумана что-то летит на нас, – оправдывался он. – Я вовсе не хотел бросить тебя на протея.

– Протея? Что значит это название?

Иван Комнин, единственный среди нас знаток истории, сказал, что зверьки напоминают ему древнего исторического деятеля Протея, который, попав как-то в руки спартанского царя Менелая, стал отчаянно манипулировать своим внешним обликом. Принимал образы льва, пантеры, дракона, дерева и даже текущей воды, но так и не выскользнув из цепких царских рук – спартанцы не любили упускать захваченную добычу, а Менелай особо отличался этим свойством, – под конец изнемог, смирился и пошёл на уступки, которых требовал разбойнически напавший на сонного Протея ловкий спартанский царь.

– Конечно, местным зверькам далеко до нашего земного Протея, но в принципе их поведение типично протейское, почему я и предлагаю именовать их протеями, – так закончил Иван свой исторический экскурс.

Мы тут же согласились наименовать планету Протеей, а её жителей протеями.

Менотти предложил обследовать окрестности:

– Давайте двигаться парами. Три пары возглавляют корабельные разведчики – я, Пётр и Мишель. Елена с Иваном составляют отдельную пару, Елена достаточно осторожна, чтобы не разрешить Ивану ни рискованных поступков, ни бездельных мечтаний, оказавшихся столь опасными на Харене. А себе в напарники я беру нашего капитана, Арн беспокоится, что я веду себя слишком рискованно в неведомых местах. Пусть сам контролирует мои действия. Боюсь только, что его благоразумие будет опасней моего безрассудства.

Он церемонно поклонился мне, я смеялся. В Гюнтере есть что-то актёрское, он не просто разговаривает, а как бы иронически подаёт себя. Елена сказала как-то:

– Гюнтер, ты бы хорошо сыграл Мефистофеля.

Он надменно качнул головой:

– Мне бы тогда пришлось играть самого себя, а я не люблю откровенничать.

Но разведчик он осмотрительный, и если лёгкий удар ногой на Протее привёл к неожиданным следствиям, то, говорят, и на старуху бывает проруха.

Мы разошлись, оставив трех протеев на прежних местах и в образах своей последней трансформации. Уже через минуту вокруг меня и Менотти был только густой, менявший краски пылевой туман и в нем возникали и уносились смерчи, а вверху с ощутимой скоростью передвигалась тусклая четырехликая Фантома – планета, названная нами Протеей, за какие-нибудь полтора часа совершает полный оборот вокруг своей оси.

Вскоре мы установили, что на недостаток меняющих облик зверьков жаловаться не приходится: то один, то другой выкатывался из тумана и замирал неподалёку.

– Они чувствуют нас, – сказал Гюнтер. – Агрессивных среди них пока нет. Ты заметил, что гамма цветов у них не полна – нет чёрных, нет белых, только один попался фиолетовый, да и тот быстро скрылся. Арн, не будешь возражать, если я тихонько дотронусь вон до того голубенького, похожего на земную морскую звезду?

Голубенький от жёлтых, зелёных и красных собратьев отличался только цветом. И он пришёл в неистовство от прикосновения Менотти, а когда каскад превращений завершился, обернулся чем-то вроде высокого, в два человеческих роста, безголового столба, тихо покачивающегося на ветру. И без прибора было видно, что масса его в результате десятка превращений увеличилась в два или три раза.

– А вот и белый, об отсутствии которого ты печалился, Гюнтер! – Я показал на крутившийся невдалеке смерч, сияние смерча озаряло белого, совершенно круглого, как мяч, протея.

Гюнтер свернул к новому зверьку, но не сделал и десятка шагов, как тот кинулся наутёк. Сперва он только катился, потом превратился из мяча в змею и так лихорадочно извивался, так проворно удирал, что мы, и не подумав преследовать, только провожали его взглядом.

– Не все, однако, ползут к нам, некоторые убегают, – констатировал я.

– Рассуждение в стиле Мишеля Хаяси, – съязвил Гюнтер. – Назвать факт и сделать вид, будто это не факт, а глубокая мысль, давшаяся лишь после долгого размышления.

– Не злись! – посоветовал я. – Мне кажется, тебя испугало внезапное бегство белого.

– Во всяком случае, если бы он напал на меня, я был бы меньше поражён, – признался Гюнтер и добавил с усмешкой: – Если кто-то бежит, то кто-то и нападает. Бегство – другая сторона нападения. Не следует ли готовиться к тому, что в следующую минуту мы с тобой станем объектом агрессии?

Спустя ровно минуту мы стали очевидцами агрессии, только жертвами её были не мы, а зелёный протей. Из тумана вырвалось змееподобное чёрное существо и набросилось на одного из зверьков, ползавших неподалёку. Остальные, меняя личину, проворно очистили поле боя и пропали в тумане. А двое борцов устроили такой стремительный фейерверк превращений, что я не успевал следить за сменой форм. Гюнтер схватился за стереоаппарат, но и сейчас, прокручивая ленту, лишь при очень замедленной демонстрации можно разглядеть, как велика и разнообразна была вакханалия превращений. Жертва изобретательно защищалась, было даже мгновение, когда зелёный протей, превратившийся в подобие ужа, почти полностью вырвался из захвата своего врага. Стоя поблизости, мы отчётливо разглядели лишь финал сражения – чёрное одеяло плотно закрыло сжавшуюся в шар жертву и жадно впитывало её в себя: на грунте вскоре был лишь один чёрный протей, разбухший, пульсирующий, медленно ползущий в нашу сторону.

– Не нравится мне эта бестия, – сказал Гюнтер. – Мне кажется, она намеревается попробовать, каковы мы на вкус. Давай отойдём.

Мы отдалились. Чёрный разбойник нас не преследовал. Мы долго ещё блуждали в тумане, два раза нам повстречались белые зверьки, они, как и первый беляк, поспешно удирали. Чёрных больше не попадалось, а малиновых, жёлтых и зелёных было хоть пруд пруди. На «Икар» мы с Гюнтером воротились последними, в салоне Кренстон докладывал первые выводы астробиологических наблюдений. И он, и Елена подтверждали, что протеи – существа отнюдь не углеродно-водородной структуры, питаются атмосферной пылью и в массе миролюбивы, за единственным исключением чёрных. Те, по всему, порода агрессивная, могут напасть и на нас, но вряд ли нападение опасно: наши скафандры – вполне надёжная защита.

Что две трети выводов астробиологов – ошибочны, мы узнали уже на другой день, но тогда, в салоне «Икара», ни у кого не появилось возражений. Даже скептик Хаяси, не доверявший умозрительным рассуждениям, согласился, что деление протеев на смирных, трусливых и хищных довольно точно характеризует их. Значительно больше, чем доклад Кренстона – мало ли каких диковинных созданий в космосе! – нас заинтересовало сообщение Анны о составе атмосферы и пылевых смерчей. Планетка была незаурядная, это мы сразу признали. Загадок она представила много. Анна пожаловалась, что их пара – она и Мишель – едва не заблудилась в тумане: связь с кораблём на отдалении быстро глохнет, соседей практически не слышно, вокруг только беснующиеся смерчи и наши собственные всюду снующие страшноватые изображения.

– Надо бы светящимися красками отмечать свой путь, чтобы по отметкам находить дорогу обратно, – сказала она.

Фома пошёл доставать баллоны с сигнальными красками.

Я взял баллон с чёрной краской, Гюнтер с белой, остальные – кто какого цвета хотел. Никто – и меньше всего сама Анна – не подозревал, что идея отмечать дорогу в тумане приведёт к разрешению многих загадок Протеи, нагромоздит ещё больше новых вопросов и едва не приведёт к гибели одного из нас.

Вначале все шло как в первый выход. Пары разошлись, блуждали в тумане. Ничего любопытного не обнаружив, мы с Гюнтером сели отдохнуть, а вокруг разместилась добрая дюжина мирных зверьков. Я любовался пляской вихрей и фантасмагорией наших собственных преображений, особенно своего собственного: с добрых три десятка моих исполинских копий устроили бесовский хоровод – все четыре звезды в это время бежали наверху в пыльном тумане, и каждая творила и перемещала мой образ. Образы были удивительно разные, и до того каждый походил на меня самого, что можно было поражаться или пугаться – что больше нравилось. А Гюнтер затеял вчерашнюю игру – шутливо толкал ногой то одного, то другого протея и смеялся их взрывным метаморфозам. Он показал на самого изощрённого фокусника.

– Арн, голову на отсечение, это наш первый знакомец. Разобраться, кто есть кто у тварей, способных принимать любой облик, нелегко, но чую, что это он. Он влюбился в меня и будет моим верным спутником на Протее. Уверен, что и завтра, едва сойду с трапа, он подползёт к моим ногам. Знаешь что? Я отмечу его белой краской, по ней его легко будет выделить среди всех. Ты ведь заметил, что они свободно меняют форму тела, но не цвет.

Гюнтер направил на избранного протея пульверизатор, и тот вскоре из зеленого с желтизной стал сплошь белым. Побелевший протей, отчаянно трансформируясь, кинулся наутёк. Никогда я ещё не видал у Гюнтера столь ошалелых глаз.

– Арн, я слишком быстро перекрасил его, он от этого испугался, – сказал астроинженер без уверенности. – Надо проверить на втором.

Второго он окрашивал в белый цвет гораздо медленней. А результат был такой же. Зверёк сперва выразил свой протест бешеной сменой личин, а когда белая краска полностью облекла его, стал искать спасения в бегстве.

– Мне кажется, поведение протеев как-то связано с окраской их тела, – сказал я. Меня заинтересовал эксперимент Гюнтера. – Давай-ка проверим ещё на одном.

И в третьем случае дело закончилось бегством обеленного протея. Гюнтером овладел азарт экспериментаторства. Он схватил мой баллончик с чёрной краской и брызнул в очередного зверька. Вначале была обычная круговерть трансформаций, а когда очернение стало гуще, мы увидели неожиданное зрелище. Протей, превратившийся из красного в чёрного, насел на зеленого соседа и стал свирепо поглощать его. Гюнтер бросился было на выручку зеленого, но я удержал его.

– Отойдём. – Я взял Гюнтера за руку. – Не будем ввязываться в сражение.

Вместе с нами от места битвы поспешно отползали все мирные протеи. Когда новоявленный чёрный приканчивал зеленого, вокруг уже никого не было. Гюнтера, сколько теперь понимаю, глубоко потрясла спровоцированная гибель дружелюбного зверька. В нашей галактической одиссее мы повидали многое, что и прифантазировать трудно, события на Протее не были удивительней всех прочих. Но стать виновниками чьей-то гибели нам ещё не приходилось. Упрямый Гюнтер все не мог поверить, что вина в драме на нем. Он сказал мне с волнением:

– Арн, это же невозможно, чтобы внешняя окраска так меняла характер. Нужны ещё эксперименты, без них не поверю!

– Если лёгкое прикосновение полностью меняет форму тела, то почему бы окраске не менять характер, – возразил я, но Гюнтер пропустил мои соображения мимо ушей.

Он шёл угрюмый, отвечал на вопросы мрачно и коротко. Вскоре ему представился случай проверить свою правоту. На очередном отдыхе к нам подполз жёлтый протей. Гюнтер объявил:

– Арн, он один, других поблизости нет. Жаль упускать такой случай. Если перекраска превратит его в хищника, то никто не станет его жертвой.

Жертвой стал сам Гюнтер. Он безжалостно поливал жёлтого протея из чёрного баллончика, а тот осатанело менял свои формы. А затем, уже совершенно чёрный и змееподобный, он бросился на Гюнтера и обволок его левую ногу. Такого вопля о спасении, раздавшегося в моих наушниках, мне ещё не приходилось слышать от гордившегося своей выдержкой Гюнтера, хотя мы не однажды бывали в скверных передрягах и не раз просили один у другого помощи.

– Арн, скафандр не защищает, помоги! – Он исступлённо катался по земле, а когда я подбежал, успел, уже теряя сознание, прошептать: – Будь осторожен, будь…

Вероятно, то, что Гюнтер лишился чувств, и помогло спасти его. Находясь в сознании, он с дикой энергией пытался сорвать с ноги хищника, и я не мог пустить в ход свой лучемет, чтобы не поранить самого Гюнтера. Но когда Менотти безжизненно растянулся на грунте, я пламенной струёй быстро срезал девять десятых протея с израненной ноги. Расчленённый разбойник слабо подрагивал разбросанными остатками тела, а я оттащил Гюнтера в сторонку и включил сигнал тревоги. Гюнтер очнулся, приподнялся и с удивлением прошептал:

– Ты с ним справился? А ногу он мне оставил? Я не чувствую ноги!

– Лежи, лежи! – приказал я. – Нога на месте, только в каком состоянии – не знаю.

К нам отовсюду бежали на мой непрерывный вызов поисковые пары. Первыми в тумане обрисовались Анна с Мишелем. Анна в ужасе закричала. Она села на грунт, пыталась поднять повреждённую ногу. Её отстранил прибежавший с Еленой Иван. Он осмотрел рану, хмуро обернулся ко мне.

– Арн, немедленно несём Гюнтера на корабль, ранение серьёзное.

Я вызвал авиетку, на ней примчался Фома. Мы доставили Гюнтера в больничную палату. Иван приступил к операции, ему ассистировала Елена, его неизменный помощник в таких делах. Я рассказывал в салоне остальным, как произошло несчастье. Наш астромедик с помощницей отсутствовали больше часа, уже это одно показывало, что операция сложная. Подавленное лицо вернувшегося к нам Ивана говорило о том же. Елена едва удерживалась от слез. Иван сказал:

– Гюнтер усыплён и будет спать не меньше недели. Это нужно для выздоровления. И должен предупредить тебя, Арн, что для выходов на планету он больше не годится. Не уверен, что на Латоне его оставят членом нашего экипажа.

– Неужели рана так серьёзна? Проклятый протей ведь ногу Гюнтеру не оторвал. Разве повреждена кость?

– Что называть повреждением?.. Хищник не рвал, а растворял ногу. Он успел высосать часть кости.

– Растворял? – Анна явно не верила. – Никогда не слыхала, что возможно такое стремительное растворение мускулов и костей, ведь нападение длилось не больше минуты. Я захватила останки расчленённого чудовища. Не могу пока сказать, каков их точный состав, но, во всяком случае, это не щёлочи, не кислота, в них нет агрессивных веществ, способных быстро растворять другие предметы.

– И тем не менее я могу говорить только о растворении, а не о рваных ранах. А почему стало возможным такое немыслимое явление, ты должна объяснить мне, Анна, а не я тебе. Ты физик, я врач, будем каждый отвечать за свою область.

Несчастье с Гюнтером переменило программу поисков. Протея доказала, что она не местечко для безмятежных прогулок. Я сократил поисковые группы до двух, теперь мы выходили по трое, первой тройкой командовал я, второй – Хаяси. На корабле, кроме Фомы, оставались обе женщины – Анна в лаборатории распутывала загадки физического состава протеев, а Елена ухаживала за Менотти. Гюнтеру было бы, конечно, приятней, если бы у его постели сидела Анна, та тоже намекала, что не прочь на время превратиться в сиделку, но я не разрешил: болезнь могла поставить в этом смысле Гюнтера в привилегированное положение перед Петром, я старался даже такой странной ревности не возбудить в Петре. Кроме того, Елену в работе дублировал тот же Пётр, Анна же была единственным штатным астрофизиком – правда, астрофизика, как и умение читать, не проблема для всех нас, в ней обязан разбираться каждый звездопроходец. В какой-то степени мы все были дублёрами Анны.

Прежние удивительные наблюдения подтверждались, накапливались новые, не менее удивительные. Протеи и вправду обладали способностью быстро менять не только форму, но и массу своего тела: при фантастических трансформациях они так интенсивно засасывали окружающую пыль или, наоборот, так исторгали своё вещество, что их похудения и отяжеления совершались с непостижимой быстротой. Механизм таких превращений, как вы знаете, до сих пор изучается, многое прояснено, но ещё больше тёмного.

Нас в те дни на Протее, естественно, больше всего занимало, почему смирный зверёк внезапно превращается в опаснейшего хищника. Как оказалось, защитный костюм астронавигатора, верой и правдой оберегавший нас даже на страшном Гефесте – прямо-таки пузырившейся вулканами планетке, – здесь от чёрного протея не спасал: почти мгновенно растворившийся в теле хищника массивный левый сапог Гюнтера свидетельствовал об этом убедительно. Теперь при выходах никто не выпускал из рук пульверизатора – окраска протеев в белое была единственной надёжной защитой. К плазменному пистолету, к счастью, пришлось прибегать только один раз – когда я кинулся спасать Менотти.

Вполне подтвердилось и то, что характер протеев определяется их окраской. Никому, конечно, не показалось бы странным, если бы чёрные протеи хищничали, белые праздновали труса, а остальных цветов держались смирно. Каждый бы рассуждал: «Ну что же, окраска выражает природу, во внешнем виде отражена сущность». Но что сама природа протея определяется его окраской – нет, это как-то плохо укладывалось в сознании!

Не терпевший умозрительных гипотез Мишель Хаяси по этому случаю вдруг ударился в такую отвлечённую философию, что, боюсь, мы далеко не все в ней поняли.

– Мы привыкли к тому, что каждое существо имеет наружный вид и природный характер, то есть внешность и сущность, – разглагольствовал он в салоне. – И до сих пор считали, что сущность гораздо стабильней внешности. Человек и тигр, вырастая и старясь, очень меняют свой внешний облик, но остаются человеком и тигром. Принято думать, что внешность определяется сущностью, что сущность, то есть глубинный характер, – первичное, изначальное, а внешность – вторичное, производное. В принципе это именно так. Но протеи учат нас, что это не всегда так. У них природа, характер определяются внешним видом. А поскольку у каждого протея много внешних образов, то, стало быть, и много характеров. Иначе говоря, у них нет единой сущности. Они не единосущны, а многосущны. Перемена формы изменяет одни характеристики характера, перемена цвета – другие. Сущность у них так же нестабильна, как и внешность.

– Существование без сущности? – уточнил Михайловский. Фома любил абстрактные разговоры.

– Можно выразиться и так, если под отсутствием сущности понимать отсутствие стабильной природы, устойчивого природного характера. Определение это хлёсткое, но не очень точное, поэтому в научном отчёте я бы не решился его применять.

В разговорах такого рода я был больше слушателем, чем активным участником. Но когда Анна докладывала результаты своих измерений, мы на «Икаре» сразу поняли, что совершено выдающееся открытие, и это же подтвердили лотом эксперты на Латоне и земные физики. Вы, надеюсь, догадываетесь, что я говорю о сепарации изотопов в теле протеев, факте, ныне широко известном, но по-прежнему поражающем воображение.

– Не спрашивайте меня о механизме явлений, о которых я буду говорить, – так начала Анна свой доклад. Она боялась, что мы засыплем её вопросами, потребуем, чтобы она немедленно рассеяла все наши недоумения, и заранее предупреждала, что на это не способна. – Итак, никаких «почему» и «как», только голые факты. А факты таковы. Практически каждый химический элемент существует в природе как смесь изотопов, то есть атомов с разным весом ядра. У водорода, например, три изотопа: лёгкий, тяжёлый, сверхтяжёлый – протий, дейтерий, тритий. У свинца их целый десяток. Так вот, в теле протеев нет естественной смеси изотопов, они из вещества своей планеты извлекают только некоторые, которые им почему-то нравятся, а другие отвергают. Замечу сразу, что изотопный состав элементов планеты нисколько не отличается от обычного на Земле и других планетах космоса. В теле чёрного протея я нашла свинец только с атомным весом 206, в то время как в минералах планеты присутствуют они все. И водород в нем в основном тяжёлый, а не лёгкий, иначе говоря, протей концентрирует дейтерия больше чем тысячекратно по сравнению с естественным состоянием водорода. Аналогично и с другими элементами. Протей, проанализированный мною, – высокоэффективное избирательное устройство для отделения одних изотопов от других. Мне кажется, главная наша задача сейчас – узнать, общее ли это свойство протеев или диковинная аномалия того, какой напал на Гюнтера.

Ныне широко известно, что все протеи – природные сепарационные фабрики изотопов, по эффективности не идущие ни в какое сравнение с земными громоздкими сепараторами. Но в салоне «Икара» сообщение Анны буквально ошеломило нас. Из него сразу вытекало требование: отловить и проанализировать зверьков других окрасок и доставить на Латону несколько живых экземпляров. До отлёта на Латону мы в основном только этим и занимались – осторожно переносили отловленных зверьков в помещения, где создавали привычную им жизнедеятельную среду: не только запылённость, но и перемены освещённости, имитирующие движение звёзд и пылевые вихри. Без смерчей и имитаторов четырехликой Фантомы протеи быстро хирели,

Только перед отлётом с Протеи Гюнтер стал ходить, но ещё хромал. Он с усмешкой упрекнул свою сиделку:

– По-моему, ты специально расстаралась, Елена, сделать меня плохо ходящим. Ты ведь всегда завидовала, что я тебя редко беру на разведку на новых планетах. Теперь мне придётся составить тебе скучную компанию, когда наши друзья будут изведывать захватывающие неведомости.

Елена взмахнула светлыми кудрями и отпарировала:

– Дело совсем в другом, Гюнтер. Ты стремишься выглядеть Мефистофелем, а какой же хороший Мефистофель без хромоты? Я просто помогла тебе привести в соответствие внешность с сущностью – так это будет на языке нашего друга Мишеля Хаяси.

Со мной Гюнтер завёл конфиденциальный разговор:

– Арн, я признаю свою вину в легкомысленном обращении с протеями, но, согласись, мой проступок привёл к важным открытиям: если бы его не было, мы не узнали бы, что каждый протей может стать опасным хищником, и, возможно, не скоро доведались бы, что они являются сепарационными фабриками изотопов. Как ты думаешь, не смягчает ли это мою вину?

– Чего ты от меня хочешь? – спросил я прямо.

– Походатайствуй перед Мареком, чтобы меня не отчисляли с «Икара». Ты можешь меня понять, ты сам такой: не мыслю себя ни в какой иной жизни, кроме космопоиска!

Походатайствовать я обещал.