Текст книги "Завет внуку"

Автор книги: Семен Гейченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 27
СИЛЬНЕЕ ВСЕХ БЕД…

В осенний день 18 октябри 1967 года через Михайловские прошел ураган, какого никогда здесь не бывало. Ураган прошел узким, не шире чем полкилометра, коридором в сторону Прибалтики. Это случилось днем, вскоре после полудня. Вдруг. И продолжалось около часу. Сила ветра была неизмеримая. Центром бедствия были сосновые рощи в центре Михайловского. В результате урагана пало одновременно свыше пяти тысяч деревьев, исключительно сосны и ели. Многие деревья были расщеплены, вывернуты с корнем, перекручены или переломаны. Вся территория Михайловского оказалась покрытой сломанными сучьями и ветвями. Дороги стали непроезжими… Дирекции заповедника немедленно обратилась за помощью к своим шефам – воинам. Они быстро откликнулись на нашу просьбу, и в Михайловское походным порядком, с полевой кухней, обозом, тягачами и другими машинами прибыл большой отряд солдат.

Деревья, разделанные на древесину, вывозились на главную поляну Михайловского, где складывались штабелями. Одновременно корчевали пни от погубленных деревьев и вывозили их за пределы заповедника.

Одновременно производилась посадка молодых деревьев взамен погибших. Через два месяца, к середине декабря, ликвидация последствий бурелома была в основном завершена.

А вот еще был год 1978-й – полная невидаль. Беды шли одна за другой.

С 5 по 10 мая барограф делал записи в норме, никаких знаков падения давления атмосферы не показывал. А в ночь с 10 на 11 мая в Михайловском случилось «светопреставление», и продолжалось оно целые сутки. К 7 часам утра пришла тьма египетская, сильнейший ветер и такой огромный снегопад, какого я не видывал доселе никогда, хотя живу здесь тридцать седьмой год, и никто мне про эдакое из здешних жителей не рассказывал. Это было совсем не то, что случилось в заповеднике 18 октября 1967 года.

На этот раз светопреставление было совсем другое. Это было какое-то «чудище, озорно, стозевно…» С неба падали «снежинки» весом по 100 граммов каждая. Они падали на землю, на деревья, на кусты, как мины, и рвали деревья, стволы и сучья, как шрапнель. Все сущее на земле покрылось полуметровой толщины снежным покровом. Снег прилипал к деревьям огромными сугробами и гнул их долу со страшной силой. К концу снеголома в михайловских рощах, парке и усадьбе лежало около двух тысяч сломанных, вывороченных с корнем, поваленных или изогнутых колесом молодых сосен и берез. Большинство их было в возрасте пяти – десяти лет, были и постарше, лет двадцати пяти – тридцати. Полег, как трава, и декоративный кустарник, особенно ивы вокруг «Острова уединения», сирень, жасмин на усадьбе шюта. Повсюду лежали погибшие мелкие пичуги – дрозды, скворцы, зяблики, ласточки, мухоловки и другие пичужки. И только воронье почувствовало себя ладно. Вороны хватали павших и застывших, но еще живых птичек и тащили их в свои углы. Интересно было смотреть на гнездо аиста, в котором аистиха высиживает свое «племя младое». Видя беду и муки аистихи, аист-папа подлетел к гнезду и сел рядом с наседкой. Можно было видеть, как некоторые малые пичуги в поиске спасения бросались в проезжающие по дорогам автомашины; в дома на усадьбе и мою квартиру стучались многие скворцы, поползни и синички. А один скворец даже разбил стекло в оконной раме дома, в котором находится «нарядная комната» нашей хозяйственной части.

Когда все кончилось и я прошелся по парку и рощам заповедника, я завыл, как собака, почуявшая покойника. Но в Тригорском, Петровском и Святогорье все обошлось благополучно.

Я побежал в райком КПСС, райсовет, турбазу. Всюду стал взывать о помощи.

Накупили ножовок, пил, топоров, шпагата. Работа закипела в хорошем аллюре. Да скоро порядок не наведешь. Уж больно большого масштаба лихо!

Я вел записи о тех днях.

Утром 14 мая, когда в Михайловском было серое-серое небо и моросил настоящий осенний дождь, я проходил по роще, на северной окраине поляны, на которой устраиваются наши народные Пушкинские праздники, и вдруг услышал диво дивное – пел соловей. Вот смельчак! Хотя и то нужно сказать по моим многолетним фенологическим наблюдениям соловьи прилетают в Михайловское вместе с ласточками. Это обычно бывает между 10–20 мая.

Со дня окончания снеголома, то есть 11 мая, в заповеднике идут почти беспрерывно дожди. Холодно. На Сороти, в прудах и озерах вновь начала резко подниматься вода. По всему видно, быть у нас второму весеннему половодью!

А 15 мая пришло солнышко, тишина, теплая благодать. Уже вторая неделя пошла этой благодати! Вот как хитро и мудрено все устроено в природе.

А сегодня утром, против всех ожиданий, в Михайловском был заморозок. Записываю этот день – 10 июня. Накануне вообще была сплошная осень, шли холодные дожди, куда холоднее, чем на картине художника Попкова… А вообще – ур-ра!

Октябрь. За прошедшие сто тридцать дней – более ста десяти дней шли дожди. Последнюю неделю дождь льет круглосуточно. В лесах, парках, на лугах, дорогах, дорожках всюду вода, лужи.

Сороть разбухла, вышла из берегов и утонула в озерах, и все это превратилось в «окиян-море». Пришло полое половодье, куда мощнее, чем весеннее. С 1 октября пришлось приостановить работы по очистке озера Маленец. Листья на деревьях стали очень тяжелыми, стали отрываться от стволов сучья, а кое-где попадали и сами деревья. Несколько больших стволов и древних дубов и лип упало в заповедных парках. Среди них старинный дуб в «часах» тригорского парка и ганнибалова липа в Петровском. Очень много покалечено в садах фруктовых деревьев.

Большой урожай яблок, созревание их шло долго. Некоторые сорта созрели буквально на днях. Яблоки водянистые, тяжелые, они стали ломать деревья.

Дожди, дожди…

Каждый входящий в дом приносит с собою от 200 до 500 граммов воды. В музеях началась водяная карусель. Сырость. Появилась плесень на экспонатах… Поэтому пришлось сократить в особо дождливые дни маршруты экскурсий по музеям. А в дни проливного дождя закрывать дом-музей в Михайловском совсем. Комнаты маленькие, ковровые дорожки сразу делаются мокрыми… А созданное за долгие годы хранить надо…

Но этими бедами год не закончился. В декабре ударили сильные морозы, доходившие местами до 50 градусов, и нанесли страшный ущерб садам и паркам. Они искалечили многие деревья, в особенности старые дубы, клены, ясени и декоративный кустарник – сирень, жасмин, шиповник, барбарис, акации, боярышник. Как ни странно, меньше всего пострадала липа. Особенно сильно были покалечены фруктовые сады Михайловского, а в них деревья, которым под пятьдесят и более лет. Все фенологические процессы у деревьев сильно запоздали. Слабо пробуждались почки, не было молодых побегов. Деревья стояли голые. Особенно грустно было смотреть на старинный вяз на дерновом круге перед домом поэта, на «дуб уединенный» и другие древние дубы в Тригорском, которым было 400–500 лет! Уже начинался июнь, все вокруг зазеленело, а «патриарх лесов» не подавал признаков жизни. И невольно думалось: неужели пришел конец самому старому, самому величавому древу пушкинской земли?

Но мы не теряли надежды на то, что дыхание все же к нему придет.

Средства, которые рекомендуют в этих случаях, известны: больше воды, больше удобрений. Две наши машины – поливочная и пожарная – с утра до вечера курсировали между рекой Соротью и парком, лили воду к подножию ствола, на крону – тысячи ведер ежедневно, с перерывами день-два. Кормили его химикатами, особенно обильно конским навозом.

И чудо свершилось. Дуб вновь ожил, проснулись его запасные почки, зазвенела крона, вернулась краса легендарного дерева.

Видя эту нашу заботу, многие экскурсанты и туристы стали объявлять себя нашими помощниками. При входе на усадьбу Михайловского нами был поставлен щит с надписью:

«Дорогой паломник!

Возьми ведро и принеси воды из пруда и полей какое-нибудь дерево или куст!»

Рядом со щитом были поставлены ведра… Тысячи людей отозвались на этот призыв.

И вот результат: вновь зазеленели кусты сирени, орешника, яблони и груши. Вновь пришли в пушкинские сады и парки красота и великолепие.

Глава 28
ЧУДО-ДЕРЕРЕВО

Жило-было у зеленого лукоморья чудо-дерево дуб-великан. Много-много лет стояло оно нерушимо. А в болоте, что за рекой, обитала смерть. Не раз подкрадывалась она к великану, чтобы сжить его со свету: то морозом ударит, то бурю нашлет, чтобы вырвать с корнем, то облаком всякого гнуса налетит. Облепит нечисть дерево, точит его, вгрызается в ствол, в самую сердцевину залезть хочет. Но ведь дерево-то было не простое, а богатырское. А богатыря не так просто убить! И решила смерть наслать на великана разбойничью рать с огнем, ружьями, пушками, ядрами и бомбами. Но богатырь крепко стоял против поганых, жаркой смолой поливал он врагов, защищая свою родную землю, свой родной уголок, прикрываясь, как щитом-кольчугой, крепкою корою.

Много ран нанесли пеликану злодеи, но так и ушли с лукоморья несолоно хлебавши. Долго залечивал богатырь свои раны. А когда окреп, посеял вокруг своего шатра целое богатырское племя, сам же взял и незаметно покинул свое место. Куда ушел – никто не знает. Только надпись на месте оставил, что, мол, был и ушел навсегда. Не ищите! А взамен себя оставил богатырь молодого внука – малое деревце. Стоит оно на великановом месте, тянется к небу, к солнышку, напевает веселую песенку о дедушке, о том, как он победил смерть, о том, как хорошо жить на свете. Проходя мимо деревца, добрые люди улыбаются, любуются. У кого уши хорошие – те слышат песенку и радуются. А кто туговат на ухо – тот говорит, что это ветер гудит…

Это присказка, конечно, но она к делу…

Каждый день деревья, кусты, луга и поляны Михайловского проявляют свой характер по-новому. Каждое утро вечный хранитель этой великолепной красы заменяет одну из старых картин какой-нибудь новой и как бы говорит нам: «Все это видел и Пушкин…»

Когда погожим июньским днем вы ходите по пушкинским полянам, посмотрите вокруг: каких только нет цветов! Тут и ромашки, и колокольчики, дикая гвоздика и куриная слепота, незабудка и фиалка, земляника и зверобой. В наших руках цветочная краса здешнего края – пестрое смешение красок и ароматов. И это видел Пушкин. Говорят, что наши незабудки столь ярки потому, что они впитали голубизну михайловских озер и весеннего неба. Может быть, это и так. А может быть, они впитали в себя голубизну глаз Пушкина.

Случалось ли вам бывать в гостях у Пушкина летом, когда михайловское разноцветье и разнотравье ложится в «душистые скирды» на лугу возле дома поэта? И везде вас не оставляет запах теплого сена.

Бродили ль вы по парку в сентябре, когда листва на деревьях зазолотилась и побурела, но еще тепло и все замирает в предчувствии перемен? И вдруг, неожиданно, как последний подарок уходящего лета, встретила нас на полянке у липовой аллеи запоздалая семья колокольчиков! У каждого она вызовет в душе что-то свое: один обрадуется, будто нашел жемчужное зерно, другой грустно улыбнется, но оба вспомнят пушкинские «цветы последние»…

Цветы украшали жизнь Пушкина. Они сопровождали его в радости и горести. Они обогатили его поэтический словарь, придали деревенским главам «Онегина» особый колорит.

 
Цветы, любовь, деревни, праздность,
Поля! я предан вам душой,—
 

благодарно восклицает он.

Пушкин всегда любил цветы. В Михайловском полюбил их особенно. Всем сердцем он «стремился к жизни полевой, в деревню, к бедным поселянам, к своим цветам» (курсив мой. – С. Г.).

«У меня на окне всегда цветы», – благодарно писал он Прасковье Александровне Осиновой. Потом Пушкин принес хозяйке Тригорского свой поэтический дар – «Цветы последние…», которые для него были «милей роскошных первенцев полей»…

Великий Гёте, по чудесному выражению поэта Баратынского, «умел слушать, как растут цветы». Умел слушать и понимать тайный смысл цветов и Пушкин. Цветы были для него одним из тех лирических компонентов, которые составляли главное в его поэзии «жизни мирной».

Цветочное царство Михайловского поистине сказочно. Чего-чего тут только нет! Есть цветы, которые пришли сюда неведомыми путями еще сотни тысяч лет назад – из сибирской тайги, с альпийских лугов; есть цветы с востока, из южнорусских степей… Есть цветы, отцветающие, не успев появиться на свет божий, они – «как мимолетное виденье». Есть цветы, которые природа наградила даром долгой жизни. Ученые-цветоводы утверждают, что Михайловской сирени более 250 лет! Есть цветы всякие.

Местное народное поверье угадывало в цветах разные символы. В альбомах уездных красавиц пушкинского времени часто можно не только читать, по и «видеть» лирические стихи и романсы. Они были изъяснены на языке нарисованных цветов. Считалось, например, что изображение цветов шиповника и гвоздики означает пылкую любовь, желтой розы – любовь без измены навеки, лилии – чистоту верного сердца, подснежника – утешение в печали, фиалки – скромность, тюльпана – объяснение в любви, бархатца – поэтическое вдохновение. Все это, несомненно, знал Пушкин, как знали все люди в те времена.

В пушкинское время барометр был редкостью. Ему была исстари замена – цветок под названием ванька мокрый – вид бальзамина. Ежели ожидается хорошая погода – вёдро – сочный стебель ваньки сух, а ежели непогода – с ваньки каплет вода. Не было дома, на окошке которого не стоял бы в горшочке ванька-барометр.

В Михайловском, как и в других сельских усадьбах, были цветочные часы. Они не требовали никакого ремонта, показывали же время очень точно. Известно, например, что летом цветы шиповника раскрываются в четыре часа утра, а закрываются в восемь вечера, мак раскрывается в пять утра, фиалка двухцветная – в семь, вьюнок в восемь часов и так далее. Такие «часы» росли в Михайловском повсюду.

Как и все смертные, Пушкин мог и прихворнуть: то насморк подхватит, то хандра на него нападет, то зуб заболит. Мало ли что с человеком случается! Лекарство от всех болезней было рядом с домом, на огороде, в цветнике, на лугу, а лекарь – все она, его «мамушка», Арина Родионовна. Она все знала, про все ведала, она была ходячей энциклопедией тогдашней сельской жизни. Простудился – пожалуйте принять кленового соку с парным молоком или взвару из цветов заячьей капустки, голова заболела – втягивайте в нос сок плющихи, прыщ вскочил на носу – выпей-ка настоя из анютиных глазок.

Одуванчик – милый, первый весенний цветок, похожий на солнышко, его в наше время выпалывают из цветников как сорняк. При Пушкине к нему относились почтительно, считая эликсиром жизни. Корень его принимали при болезнях печени, настойка из цветов считалась лучшим средством от ожога. Ромашкой молодежь «золотила» в папе свои кудри. Настой из цветов барбариса снимал лихорадочное состояние заболевшего.

Есть у меня старинная, конца XVIII века, рукописная книга в двух томах в добротном кожаном переплете, написанная и собственноручно переплетенная Петром Абрамовичем Ганнибалом, сыном Ибрагима Ганнибала, воспитанника и сподвижника Петра I, владельца именин Петровское. Купил я ее случайно лет двадцать назад на базаре в Опочке. Называется она «Записки о земных произращениях, цветах и благовониях». Чего-чего только в этой книге нет: описание типов парков с чертежами, рекомендации для сохранности лесов и т. п.

В конце XVIII века помещичьи усадьбы на Псковщине запестрели яркими красками гвоздики, анемонов, мячиковых георгинов, левкоев. Стали появляться куртины сирени, белых, красных и желтых роз, впервые завезенных в Россию еще в XVII веке. Стали заводить клумбы с бархатцами, с геранью, которую рекомендовал для садов Петр Т, устраивать цветочные куртины, партеры, клумбы, вавилоны, пилигрины, лабиринты. Обо всем этом рассказывается в этой замечательной книге. Она позволила определить многие старинные сорта цветов и фруктовых деревьев, помогла найти нужный рисунок цветников, установить, где в Михайловском находился «парнас», а где «лабиринт». Она заставила меня организовать поиск цветов, характерных для русского сельского садово-паркового искусства пушкинского времени. Поиск увенчался успехом: удалось найти интересные сорта шиповника, фиалки, сирени…

Долго искал я цветок, ставший в наше время исключительной редкостью, – клен-малину. Нашел я его в двадцати километрах от Михайловского, в бывшей усадьбе приятельницы Пушкина Евпраксии Николаевны Вревской (Вульф), у которой как-то, будучи в гостях, Пушкин сажал в саду деревья.

Сегодня кусты этого цветка вновь украшают сад поэта. Листья цветка подобны кленовым листьям. Цветет он, как шиповник, душист, как малина, и весел, как праздничный ситец. Весною и летом цветет он. Цветет себе и цветет…

Много лет тому назад крупнейший русский естествоиспытатель Дмитрий Кайгородов посадил здесь новый цветок в память Пушкина. Такого цветка раньше в Михайловском не было. Об этом он писал 10 мая 1907 года А. Онегину – известному собирателю пушкинских реликвии: «Я привез в Михайловское и посадил в честь поэта цветы – «Пушкина зеиллоидес» – маленькие луковичные растения, родом, кажется, из Персии.

Первоцветы его в виде барабанчиков зацветают 20 апреля – 3 мая (старого стиля. – С. Г.)». Эти цветы быстро распространились в садах Михайловского и Тригорского…

В юбилейный 1949 год цветоводы Прибалтики из Таллина, Тарту, Риги прислали новые сорта георгинов, гладиолусов, пионов, хризантем, названных их авторами именами героев пушкинских произведений: «Онегин», «Татьяна Ларина», «Ленский», «Арап Петра Великого»… Цветы эти были благоговейно возложены на могилу поэта, а часть их высажена в цветники Михайловского. Михайловские цветы и травы изучались многими ботаниками. В 1970 году в издании Ленинградского государственного университета вышла в свет книга «Конспект флоры Псковской области». Эта книга – итог многолетнего труда большой группы ленинградских ученых, среди которых я должен назвать имя ученого-ботаника Н. Миинева – моего школьного товарища. Будучи в Михайловском, он помог мне распознать забытые старинные растения и новые, появившиеся здесь в послепушкииское время. Так, например, он установил виды древнейших сортов сирени, культура которой была известна на Псковщине уже в конце XVI – начале XVII века. Им был обнаружен в Тригорском куст такой сирени, какой больше нигде на Псковщине нет.

Как-то, будучи в заповеднике, ленинградский селекционер доктор биологических паук П. Медведев обратил внимание на одно растение на полянке, возле аллеи Керн, показавшееся ему интересным с точки зрения селекционера, – это была разновидность ежи сборной. Он взял семена растения, увез их с собой в Ленинград и высадил в лабораторной теплице. Растение прошло основные этапы селекционного процесса. И вот оно размножено и высеяно для конкурсной оценки. Изучение его на урожайность Продолжалось пять лет. Сорт, выведенный из образца, собранного в Михайловском, был назван ученым «пушкинским». Делясь со мной этим радостным известием, П. Медведев писал: «Название сорта занесено в государственную книгу «Сорта Советского Союза».

Замечательная трава эта, урожайная, питательная, долговечная, растет на одном месте многие, многие годы. Она будет служить нам – хранителям заповедных лугов и газонов – великолепным средством, чтобы содержать травяной покров всегда опрятным, изумрудным, ибо пушкинская ежа не терпит соседства с пустяковыми и мусорными травами.

Глава 29
ПОД СЕНЬЮ

Трудно переоценить значение водоемов для Михайловского, и не только прудов, а собственно озер Маленец и Кучане и их кормилицы славной речки Сороти. Они воспеты Пушкиным. Они являются одним из главнейших элементов пушкинского ландшафта. К великому нашему огорчению, эти мемориальные места находятся в стадии перерождении и умирания. Причин очень много: тут и отмирание родников, издревле подававших воду в озера, тут и заиление и зарастание их различными растениями, что объясняется подкормкой этих растений различными удобрениями, смываемыми с полей, и также распахиванием находящихся вблизи озер пойменных лугов.

Процесс отмирания начался очень давно. Ведь озера-то старые, они насчитывают десятки тысяч лет со дня их появления. Только за последние пять лет с псковской земли исчезло тридцать два озера, однотипных с озерами Михайловского. Так утверждают специалисты-гидрологи, ведущие наблюдение за жизнью наших озер. Процесс отмирания Маленца и Кучане особенно активизировался 100–150 лет тому назад. Еще в 1834 году родители Пушкина, жившие тогда в Михайловском, писали своей дочери в Варшаву: «…озера наши и наша река скоро станут твердой землей…»

В 1926 году профессор К. Романов – главный консультант Академии наук СССР по делам памятников истории русской культуры – в своей «Записке о состоянии Пушкинского заповедника» писал: «Желательно со временем вычистить озера и большой пруд, совершенно погибающие…»

В 1939 году Президиум Академии наук направил в заповедник группу ученых для проведения исследовании причины умирания Михайловских озер и составления плана практических мероприятий по сохранению их. В результате обследовании ученые выяснили, что «ванна озера Маленец заполнена илом (при толщине до семи метров) на три четверти своего объема, а водная растительность захватила всю толщину со все возрастающей быстротой и мощностью», – писал в своем анализе профессор М. Соловьев.

Вскоре Академия наук постановила приступить к очистке озер в ближайшие годы и поручила Ботаническому институту разработать план и смету на очистку водоемов.

К сожалению, война помешала осуществлению этих работ.

В годы фашистской оккупации заповедника и в послевоенный период захирение озер продолжалось еще активнее. На это было обращено особое внимание Псковского облисполкома и Института мелиорации СССР. Были приняты меры по дальнейшему благоустройству заповедных мест, предусмотрена разработка проекта оздоровлении и очистки заповедных озер и проведения работ по осуществлению проекта. Четыре года ученые научно-исследовательского института «Ленгипроводхоз» совместно с работниками заповедника изучали мемориальные озера. В результате был разработан проект восстановления их. Проект предусматривает несколько вариантов, один из них – очистка озер при помощи специального гидроснаряда.

У устья Маленца, на берегу Сороти, псковские мелиораторы, имеющие большой опыт работы по очистке озер, установили новый мощный агрегат. При ого помощи началась реставрации пушкинских озер. Мелиораторы хорошо понимали, какое ответственное дело берут на себя. С большой осторожностью они подвели на заповедную землю свои мощные машины. Кстати, они даже хотели свой агрегат подать в Михайловское вертолетами, чтобы не попортить заповедной дороги… Агрегат хорошо поработал. Озеро вновь возродилось.

Есть какая-то особенная прелесть в водах Михайловского. Все водоемы такие разные – пруд на аллее Керн, Черный ганнибалов пруд, пруд во фруктовом саду Михайловского… У каждого из них свои тайны, легенды, сказки, загадки, свои обитатели…

Вот одна из таких легенд.

У входа на усадьбу Михайловского ровное зеркало. Как и при Пушкине, сегодня это «пруд под сенью ив густых – раздолье уток молодых». Тут паломники, особенно дети, угощают утят своими гостинцами – печеньем, пряниками, конфетами… Утята резво, наперегонки носятся по глади вод за угощением. Здесь всегда весело и радостно.

По вечерам раздаются серенады лягушек. Им вторит соловьиные рулады. А совсем недавно здесь поселилась – кто бы вы думали? – выдра! Чистые берега, свежая зелень, всегда ключевая вода, никаких охотников, купальщиков… Все это прельстило древнего насельника Сороти, и она перебралась сюда. Прельстило ее и еще одно – утята, которых дикие утки выводят на «Острове уединения», и домашние инкубаторские, которых содержу я. С весны до глубокой осени в пруду плавают две стаи утят, их, почитай, с полсотни будет. Это ли не лакомство для красивой хищницы!

Зимой, когда пруд скован льдом, запорошенным снегом, смотришь утром на снег и читаешь следы ночных гостей Михайловского. Вот беличьи следы, вот следы косого, который летел куда-то в сад, несомненно, поглодать спустившиеся от мороза к земле яблоневые ветви. А вот следы горностая, прибежавшего на водопой…

А это что за кружево из маленьких точек? Это куда-то перебегала «мышка-норушка» – полевка… А вот и следы ночного похождения Михайловского «кота ученого» – Василия, который жил на усадьбе четырнадцать лет, переловил всех мышей в домике няни, амбаре, повсюду… А вот и диво дивное – огромные, прямо лошадиные следы! Они ведут к моей избе, к поленнице дров, к кустам смородины, к кормушке, где лежит зерно для пичуг. Следы всюду… Это гулял ночью лось. Он часто проходит по Михайловскому. Любит почесать свое пузо о штакетную ограду, попробовать ветви фруктовых деревьев… Бывают на пруду еще какие-то, но выражению поэта, «следы невиданных зверей»… А недавно неподалеку от «Острова уединения» лесники наши поставили для лоси стожок сена и лоток с зерном.