Текст книги "Мендл Турок"

Автор книги: Семен Ан-ский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

– Гвалд! Откуда ты это берешь! – перебил его со страстным негодованием Мендл. – Почему ты считаешь положение «Турка» безнадежным? Ты говоришь, что Плевна атакована. Слепой! Ведь надо быть слепым, чтобы не видеть, не понимать, что атакована не Плевна, а русская армия!.. Слушайте, евреи! – воскликнул он вдруг горячо и убедительно, обернувшись к окружающим. – Хотите вы знать истинное положение дела? Вот оно: вся русская армия с ее полководцами находится в Турции, между Дунаем и Плевной. В Плевне Осман-паша с армией в сто тысяч человек. Этого достаточно, чтобы «Русс» не двигался дальше. Затем! слева – армия Сулеймана-паши…

– Которого Гурко разбил… – вставил кто-то.

– Тш-ш-ш! – остановил его грозно Михоэл.

– …Сулеймана-паши; справа – Махмет Али с еще большей армией. Значит – слушайте с головой! – русское войско обложено с трех сторон. Это одно. Теперь дальше: лето прошло, начинаются дожди, наступают холода. Русское войско измучено, находится в чужой стране. Идти дальше – оно не может, вернуться назад – не хочет… Чем же это кончится? – спросил он громко, обводя всех вызывающим взглядом. – А вот чем! Одно из двух: или свежая турецкая армия из Константинополя обойдет кругом, захватит Дунай, замкнет русскую армию и возьмет ее в плен. Или же Осман соединится с Сулейманом и Махметом и сразу с трех сторон ударят на «Русса» – и в два дня прогонят его из Турции!..

Речь Мендла, горячая, убежденная, произвела сильное впечатление на слушателей. Раздались неодобрительные восклицания и насмешки по адресу Михоэла.

Последний стоял серьезный и спокойный, не спуская пытливого взгляда с Мендла.

– Ты кончил? – спросил он спокойно.

– Да, кончил… – ответил отрывисто Мендл.

– Напрасно… Напрасно ты так скоро кончил, – проговорил с оттенком неудовольствия Михоэл и, вынув из кармана табакерку, ударил по ней пальцем, открыл, взял двумя пальцами большую понюшку, не спеша спрятал табакерку и продолжал:

– Да-а, напрасно ты кончил! Ты мог бы еще продолжать. Прогнать «Русса» из Турции ты прогнал. Это уже что-нибудь да стоит. Но почему ты не двинулся дальше? Как «Француз», например? Почему ты не пошел в Россию? Почему ты не забрал хоть пару городков, как, скажем, Петербург и Москву? Разве тебе это трудно было сделать… здесь в синагоге? – закончил он, рассмеявшись.

– «Турок» дал обет не ступить на русскую почву, – сострил кто-то.

– Друг мой! – ответил ему в тон Мендл. – Ты разве не знаешь, что «Турок» «дикий и злой»? Будь он добрый – он, может быть, и пошел бы в Россию освобождать кого-нибудь… Что можно требовать от «Ишмоэл перэ одом»? Никого он не жалеет, ни о ком не заботится и хочет только одного – чтоб его оставили в покое.

– Ты, значит, не веришь, что «Русс» пошел освобождать славян? – спросил его сдержанно Михоэл.

– Не верю? Как это: «не верю»? – воскликнул Мендл, широко раскрыв удивленные глаза. – Что я, безбожник что ли, что не буду верить?.. Да и кому, скажите, более к лицу роль Мессии-освободителя, как не «Фоне»? Прямо как вылита для него!

Раздался громкий хохот.

– Вот это сказано! «Фоня-а-Мошиах»!.. Ха-ха-ха!

– Постой! Все это я слышал, знаю, – проговорил Михоэл и досадливо махнул рукой. – Ты мне прямо скажи: зачем в таком случае «Русс» начал эту войну?

– Я тебе прямо скажу: он ее начал затем, чтобы уничтожить Турцию, чтобы забрать ее себе. А о Болгарии он столько же заботится, сколько я о прошлогоднем снеге, – ответил Мендл с каким-то ожесточением.

– О, бээймо, бээймо!![7]7
  О, животное, животное (иврит).


[Закрыть] – воскликнул с дрожью в голосе Михоэл.

И, повернувшись к слушателям, он заговорил горячо:

– Слушайте, евреи: Россия занимает десять тысяч верст на десять тысяч верст, Россия составляет шестую часть мира. Как вы думаете, пойдет «Русс» проливать реки крови, чтобы прибавить себе кусок пустыни?

– Реб Гершон, – обратился вдруг Мендл к стоявшему возле него осанистому еврею. – Говорят, реб Гершон, вы имеете около 30000 рублей капиталу – правда это?

Вопрос, поставленный так прямо и неожиданно, сразу смутил реб Гершона. Но, сообразив, что вопрос этот ему задан неспроста, и чувствуя себя польщенным, что его при всех назвали богачом, он забрал в руку бороду, и важно, не спеша, с самодовольной улыбкой ответил:

– Тридцать тысяч рублей, говоришь ты?.. Ну, будем считать… скажем, что имею!.. Ну, что же из этого, а?

– И вы все-таки не перестаете каждое утро ходить в лавку, не прекращаете торговли? Слышал, что вы хотите строить бойни, взять казенный подряд. Видно, мало вам того, что имеете, хотите больше иметь?

– О-ой, и как еще хочу! – воскликнул с радостным смехом реб Гершон.

– Ну, Михоэл, слышишь, что говорят? – обратился наставительно Мендл к своему противнику. – Говорят: «Мало, еще хочу». Ты знаешь, что значит «еще»? «Еще» – значит «всё». Ты говоришь: «шестая часть мира», но отчего же не все шесть шестых? Ведь было же от Нимрода семь всемирных государств. Никто из этих государей – ни Нимрод, ни Невухаднецер, ни Санхерев не удовлетворились частями… Впрочем, если хочешь, «Русс» и не гонится за «турецкой пустыней», как ты говоришь. Ему нужны моря: Босфор и Дарданелл…

– Ты это говоришь, или позади тебя кто-нибудь говорит! – воскликнул вдруг из кружка худой еврей с выразительным загорелым лицом и, протолкнувшись в середину кружка, закричал почти с яростью:

– Что это в самом деле: сам ты дурачишься или другим голову морочишь? Не слыхали, не знаем мы, что в Болгарии происходит? Под печкой мы сидим? Что ты нам сказки рассказываешь? Послушать тебя, можно подумать, что «Турок» – ангел невинный… Ведь волос дыбом становится, кровь в жилах стынет, когда читаешь и слышишь, что этот разбойник, этот «зверь из зверей», – да сотрется его имя и память! – вытворяет над несчастными болгарами! Целые города, целые деревни выжигает! Старцев, детей избивает! Женщин насилует… Ай! Ай! Ужас! Ужас! Приходишь ты, лесной разбойник, и защищаешь его!!! Ведь ты сто€ишь, чтоб тебя растерзали!!!

– Только разбойник, только человек без сердца, без души может защищать турка! – закричал другой еврей в крайнем возбуждении. Вскочив на скамью, он закричал на всю синагогу:

– Слушайте, братья! Клянусь вам: вот как видите меня, еврея, как теперь во всем Б-жьем мире Святая Суббота, как мы теперь все в святом месте, что, как только объявят новый набор, – я иду! Без зачета иду! Бросаю жену и детей – и иду. Убьют меня – я умру «для прославления имени Г-сподня»!..

Точно плотина прорвалась. В синагоге поднялся невообразимый гвалт. Все говорили разом, кричали, шумели. «Руссы» с яростью нападали на «Турок», преимущественно на Мендла, осыпая их бранью, упреками, колкостями. «Турки» защищались, тоже крича и ругаясь. Мендл пытался говорить, но ему не давали.

Ночь уже давно наступила. В синагоге было темно, только бледный свет луны, пробиваясь сквозь туманные окна, придавал движущимся фигурам какой-то фантастический характер. Служка синагоги, низенький замухрышка, переходил от одного прихожанина к другому и, дергая слегка каждого сзади за фалды длинного сюртука, бормотал жалобно с огорчением одни и те же слова:

– М-ц…ай!.. Пора уж молиться «Маарив»! Давно пора!..

Но его сердито отгоняли. Не до «Маарива» было.

Вдруг в синагогу влетел, запыхавшись, Велвл, посланный Мендлом на базар за новостями:

– Депеша! Депеша! – воскликнул он задыхаясь.

Сутолоку и шум точно вихрем снесло. Наступила глубокая тишина.

– Ге!.. Битва!.. Три дня продолжалась!.. Ге!.. Гурко! – задыхался вестник.

– Говори: взяли Плевну? – закричал почти с яростью Михоэл.

– Нет!.. Ге!.. Дубняк и еще один город взяли, два города… Убито – без счета… Три дня не переставали стрелять… Написано, что русских убито две тысячи! Русских!.. А турок… турок, верно, в десять раз больше! Страсть. Сказано, без счета!..

Известие произвело на всех подавляющее впечатление. Мендл, бледный, взволнованный, с широко раскрытыми глазами стоял, подавшись вперед, ловя с трепетом каждое слово Велвла. Вдруг он выпрямился, метнул в окружающих взглядом протеста и негодования и закричал дрожащим голосом:

– Разбойники!!! На вашу, на вашу голову пусть падет эта невинная кровь!!!

И выбежал из синагоги.

Несколько минут в синагоге царила подавляющая тишина. Кружок медленно расплылся. Спорщики, с опущенными головами, точно под тяжестью сознаваемой вины, разбрелись по сторонам. Только один пробормотал:

– А он-то сам? Не понимаю, чем он-то прав?..

И как бы в ответ на общее настроение с амвона раздались слова вечерней молитвы с их будничным, заунывно-монотонным напевом:

– «И О-он, Милосердый, простит грех и не уничто-о-о-жит нас!»…

VI

«Трехдневное сражение», о котором сообщалось в расклеенных на базаре телеграммах, кончилось взятием русскими войсками Горного Дубняка и Телиша. После этого Плевна была окончательно блокирована, и армия Османа безнадежно отрезана от остальной турецкой армии. В сдаче Плевны теперь никто – за исключением «турок», конечно, – не сомневался. Газеты утверждали, что в Плевне никаких запасов нет и что более нескольких недель она не продержится. С напряжением ожидали все этой развязки, от которой зависел вопрос о мире или перемирии. А между тем, события не торопились: проходили дни, недели, прошел весь октябрь, а Плевна, вопреки всем ожиданиям, не сдавалась. Томительное ожидание начало понемногу сменяться сомнением; стали раздаваться пессимистические пророчества. Плевна выросла у всех в глазах в неприступную твердыню, а Осман-паша прибрел репутацию гениального полководца.

После своего первого визита Мендл иногда по вечерам навещал меня. Но визиты его были чисто «деловые». Убедившись, что я не «турок» и, вообще, не страстный политик, он в разговоре со мною не отступал от фактической стороны газетных сообщений, не всегда ясных для него своими терминами.

Через несколько дней после взятия Карса (6 ноября), когда в газетах появилось подробное описание этого замечательного сражения, ко мне зашел Мендл. Пробормотав «Добрый вечер!», он подошел к столу, у которого я сидел, и, устремив на меня холодный, почти враждебный взгляд, спросил преувеличенно вежливым голосом:

– Вы, кажется, имеете в городе большое знакомство между панами. Не можете ли достать у кого-нибудь из них турецкий «лист»?

– Турецкую газету? Да на что она вам? – удивился я.

– Надо, – ответил он сдержанно.

– Да вы снимите пальто, садитесь…

– Благодарю вас… некогда… – ответил он холодно и со сдержанным нетерпением. – Так что же вы мне скажете насчет турецкого «листа»?

– Да право уж не знаю, что сказать вам… Я уверен, что турецкой газеты ни у кого здесь не найдется, – ответил я.

– Почему же? – спросил Мендл, недоверчиво взглянув на меня. – Разве между панами нет таких, которые интересуются, серьезно интересуются политикой?

– Да зачем бы им понадобилась турецкая газета? – продолжал я недоумевать.

– Да хотя бы затем, чтоб и другую сторону выслушать! – воскликнул он уже с некоторым раздражением.

– Послушайте: да ведь для того, чтобы читать газету, надо знать язык. Кто же здесь знает по-турецки?

– Как – кто? Я думаю, многие знают… Я был уверен, что и вы знаете… Мне говорили, что вы знаете и по-французски, и по-немецки… Нет! Говорите, что хотите, а без турецкого «листа» вы правды не узнаете! – закончил он энергично.

Помолчав, он заговорил с волнением:

– Взяли Карс! Возьмут они спроста Карс! Конечно, была измена… говорить нечего! Но не могу понять, как допустил это Осман-паша.

– Да Г-сподь с вами, реб Мендл! Подумайте только, где Осман-паша и где Карс. Да не забудьте при этом, что Осман осажден в Плевне…

– Хэй! «Осажден!» – воскликнул Мендл, окончательно вспылив, и резко махнул рукой. – Что вы мне толкуете. Точно неизвестно, что Осман сам не дает русскому войску двинуться с места!..

И он вызывающе злобно взглянул на меня.

– Скажите мне, реб Мендл, – заговорил я совершенно спокойно после минутного молчания. – Почему вы такой враг России?

Мендл нисколько не удивился моему вопросу, но ответил не сразу. Он сел и с минуту просидел неподвижно.

– По правде сказать, – заговорил он полузадумчиво, – я не вижу, за что мне быть ей другом… Добро, что ли, я от нее видел?.. Да если хотите, я ей совсем не враг…

– Как же не враг, если вы желаете победу «Турку».

– А-а, видите, это совсем другое дело! Это не касается ни дружбы, ни вражды. Если б я видел, что «Русс» прав, я бы за него стоял точно так же, как я теперь стою за «Турка». Не забудьте, что тут кровь реками льется, дело не легкое, не шуточное. Нельзя тут думать о дружбе или вражде…

– Но, реб Мендл, неужели вас ничто не связывает с народом, с которым вы живете в одной стране? – продолжал я настаивать.

Мендл посмотрел на меня с недоумением, как бы не поняв моего вопроса:

– Связывает?.. Что меня может связывать с ним?

– Послушайте, – заговорил он после некоторого молчания. – Ну скажите сами, какая может быть связь между мною и ими? Я уж не говорю о том, что я еврей, а они «гоим», а вообще… Ну вот, я дам вам пример, пример не далекий: вы сами… Я думаю, вы не обидитесь за прямое слово. Скажу вам откровенно: я смотрю на вас, как на… «гоя». Еврей, который бреет бороду, ест «трэйф», открыто переступает законы субботние, – что тут толковать! – такой еврей уже – не еврей! А между тем, смотрите, с вами у меня есть какая-то связь, с вами я могу говорить, я вас понимаю, и вы меня понимаете. Почему? Потому, что у вас тоже есть духовная жизнь. Такая, иная, правильная, ложная – но есть! Ну, а с «ними» какая у меня может быть связь? С кем? – спрашиваю вас. С мужиком, у которого жизнь начинается в свином хлеве и кончается в кабаке? Или с барином, который ничего больше не знает и знать не хочет, как хороший обед, красивое платье и – извините меня – красивую «нкевэ»[8]8
  Букв. самка, порочная женщина (иврит).


[Закрыть]? Б-же мой! Да они мне чужды, как вот этот стол!

– А с другой стороны, – продолжал он медленнее, с легкой иронической усмешкой на губах. – С другой стороны, я прекрасно понимаю, что и «они» не могут меня считать особенно близким родственником. Ну что я, в самом деле, за человек, если меня зовут Мендл, а не Иван, если я свинины не ем, если я ношу длинный сюртук! Конечно, я хуже худшего!..

Он презрительно мотнул головой и горько усмехнулся.

VII

28 ноября была, наконец, взята Плевна. Я узнал об этом на следующий день, часа в три, из расклеенных на улицах телеграмм. Я поспешил домой. Мне хотелось видеть, какое впечатление произвело это известие на Мендла. Я почему-то был уверен, что ему уже все известно.

Я ошибся. Мендл еще ничего не знал. Застал я его в самом разгаре занятий. Он и двое из шести его учеников, сильно раскачиваясь и размахивая руками, выкрикивали – все трое сразу – то с глубокими, безнадежным отчаяньем, то с торжеством победителей текст какого-то талмудического «иньена» (нечто вроде «главы»). Остальные ученики, тоже раскачиваясь, молча следили за читаемым по раскрытым фолиантам. По-видимому, «иньен» был трудный, замысловатый, с обычными талмудическими недомолвками, иносказаньями, намеками. Ученики решительно ничего не понимали и были измучены до крайней степени. Их бледные худые лица были покрыты потом, в глазах светилось недоумение загнанного до изнеможения животного. Мендл казался еще более измученным. Его желтое как воск лицо и помутившиеся глаза выражали крайнюю степень утомления, близкого к обмороку. Всеми силами души, всем телом и руками, и глазами, и голосом старался он растолковать ученикам смысл «иньена», – но все было напрасно. От напряжения и собственного крика дети как бы ополоумели, потеряв всякую способность что-либо понимать. Механически подхватывали они слова Мендла и выкрикивали их со страстным отчаянием. Как кони, завязнувшие в топи, порываются под ударами бича, не двигаясь с места, так порывались несчастные дети под выкриками Мендла. Картина была ужасная.

Когда я вошел, Мендл как-то сразу, резко оборвал свой беспрерывный крик, глубоко-глубоко вздохнул, точно кашлянул, и отер вспотевшее лицо рукавом рубашки (он был, по обыкновению, без сюртука).

– Нет ли чего нового? – обратился он ко мне слабым голосом полного изнеможения.

Признаюсь, я не решился огорошить этого измученного человека известием, которое должно было сильно его поразить. Я неопределенно покачал головой. Мендл удовлетворился этим безмолвным ответом. Он опять глубоко вздохнул, широко раскрыв рот, как задыхающийся, и прошептал с горечью:

– Без сил я с ними сегодня остался! Не хотят понять – и конец!..

И, быстро повернувшись к ученикам, он опять раскачался и закричал нараспев:

– Ну-у-у! Еще-е ра-а-аз! То-ону рабб-о-онон!!

И он снова потащил на буксире несчастных ребятишек.

Не прошло и десяти минут после моего прихода, как вошел реб Михоэл. Злейший и самый сильный противник Мендла в «политике», он, вместе с тем, был его лучшим другом и близким родственником. Люди одной профессии, одних умственных, духовных и материальных интересов, они имели помимо «политики» много точек соприкосновения, и не проходило дня, чтобы один из них не заходил к другому. Мендл не обратил поэтому никакого внимания на приход Михоэла. Но даже с первого взгляда ясно было, зачем он пришел.

Михоэл медленно и тихо вошел в комнату, проговорил не громко «Доброе утро» и не спеша опустился на скамейку. Лицо его было спокойное и имело самое будничное выражение, с оттенком обычной грусти. Посидев минуты две на месте, он поднялся и медленно, лениво подошел к столу. Заглянув в один из раскрытых фолиантов, он многозначительно поднял брови и усмехнулся.

– А-а, вот где вы стоите! – проговорил он сочувственно. – Местечко знакомое! Трясина хорошая, чтоб ее никакой добрый еврей не знал. В прошлом году я с моими ослами простоял неделю целую на этом «иньене».

– Из сил, из сил выбился я с ними! – заговорил Мендл. – Лошадиные головы! Чистые гоим! Самой простой вещи не вдолбишь им в голову.

Михоэл сочувственно покачал головой, отошел от стола и, разняв сзади фалды сюртука, сел на скамейку.

– А мне казалось, что у Лейзера острая головка, – произнес он, указывая на одного из учеников.

– А! Лучше уж не говори о них! Острая головка – тупая головка! Тут ни острых, ни тупых нет. Чурбаны – и больше ничего!..

– Кстати, – перебил его спокойно Михоэл. – Слышал ты новость: Плевна взята…

Мендл вздрогнул как от удара, рванулся с места и – остался сидеть с устремленным на Михоэла испуганным взглядом, полным недоумения, вопроса.

– Что ты говоришь! Ты с ума сошел! – воскликнул он.

Это восклицание и растерянный взгляд Мендла как бы еще больше успокоили Михоэла. Он полез в карман, вытащил табакерку, взял из нее большую понюшку и, глядя в землю, заговорил грустно и несколько наставительно.

– Да, друг мой… Плевну взяли. То есть не одну Плевну: Осман-паша сдался в плен со всем своим войском в 40000 человек и сдал город… Вот тебе, мой друг, короткая речь, – закончил он, подняв голову и взглянув на Мендла.

Мендл казался ошеломленным этой «короткой речью». Он перевел на меня свой недоумевающий взгляд, как бы требуя защиты, опровержения. Но я мог только подтвердить слова Михоэла.

– Как!.. Вы?.. Вы тоже знали об этом? – воскликнул он. – Откуда?.. В «листе»?..

– Нет, из телеграммы…

– Из телеграммы? Где… на базаре?..

И он быстро поднялся и начал поспешно надевать сюртук.

– Стой, не лети. Я тебе сюда принес добрую весть, – остановил его спокойно Михоэл и, понюхав смачно табаку, вытащил из-за пазухи серый листок, сложенный вчетверо. Передав его Мендлу, он отошел в сторону, подошел к полке, на которой лежала куча растрепанных книг и рукописей, вытащил оттуда тетрадку, мелко исписанную дугообразными строчками, – лекция кабалы какого-нибудь цадика, – сел в сторону и принялся читать, решив, по-видимому, на время совершенно забыть о Мендле.

Последний нервно развернул листок, впился в него тем внимательным взглядом, который бывает лишь при особенно сильном волнении. Что-то страдальческое, растерянное, недоумевающее было на его лице. С одной стороны, телеграмма категорически, ясно свидетельствовала об окончательном поражении турок. Но, с другой стороны, это было так неожиданно и так шло вразрез со всеми взглядами и чаяниями Мендла, что он не мог верить этому. Несколько раз порывался он заговорить, взглядывая то на меня, то на Михоэла, но молча возвращался опять к листку.

Наконец, он задумался – и остался сидеть неподвижно, с опущенной головой, со сморщенным лбом, как бы стараясь что-то припомнить. Лицо его постепенно становилось спокойнее, и с него сходило выражение растерянности. Вдруг у Мендла глаза широко раскрылись, лоб совершенно разгладился. Он поднял голову, оглянулся кругом с некоторым недоумением; взглянул на Михоэла, взглянул на меня, на телеграмму – и сильно вздрогнул, как от неожиданного прикосновения к чему-то холодному. Глаза его заискрились, и в них появилось совершенно новое для меня выражение: строгое, серьезное, холодное, почти аскетическое… Точно Мендл сбросил с себя какой-то кошмар, точно он решил трудную задачу.

Посидев с полчаса над рукописью и считая, по-видимому, что Мендл уже имел достаточно времени, чтобы освоиться с содержанием телеграммы и успокоиться, Михоэл придвинул к столу табуретку, уселся против Мендла, устремил на него пристальный взгляд и спросил негромко, спокойно и настойчиво:

– А теперь, Мендл, скажи мне, что ты обо всем этом думаешь?

Мендл не сразу ответил. Посидев еще полминуты неподвижно, он перевел свой холодный, спокойный взгляд на Михоэла и проговорил так же негромко и так же настойчиво:

– Ну а ты, Михоэл, что об этом думаешь?..

Михоэл, совершенно не ожидавший ни такого спокойствия, ни такого ответа, сразу даже несколько смутился. Затем он, по-видимому, рассердился на упорного противника. Неужели и этот факт не убедил его, не открыл ему глаз? Неужели он собирается продолжать свою старую песню?

– Сумасшедший! – воскликнул он с раздражением. – Надо же быть сумасшедшим, чтобы говорить, как ты! Тебе и этого мало? Каких еще «знамений и чудес» тебе надо?!

Окрик этот не только не смутил, но как будто еще больше успокоил Мендла, и он заговорил с грустной улыбкой:

– Если б кто услышал, как ты горячишься, то мог бы подумать, что Всевышний раньше, чем предать Плевну в руки «Руссу», до-олго с тобою советовался и сделал это только по твоему настоянию… Все хорошо, мой друг, все прекрасно, но скажи мне, ты-то здесь какой сват?!.

– Э-э, перестань болтать глупости! – рассердился Михоэл. – Это твоя обычная манера: нечего тебе сказать – ты начинаешь морочить голову черт знает чем. Мы теперь не в синагоге, можно говорить просто, по-человечески.

– Я и говорю по-человечески и не морочу тебе головы, – остановил его Мендл. – Я хочу только указать тебе на одну точку…

– На какую точку?..

– На корень дела…

Он несколько выпрямился и продолжал медленно и многозначительно:

– Ты хочешь, чтобы я признал, что «Русс» выиграл, а «Турок» проиграл? Ну… хорошо, признаю! Но не забудь, что и «Лев млохим в’сорим б’яд Гашем» (сердце государей и начальников в руке Б-жьей), не забудь еще, что «Эйн одом нэйкэф ес эцбоэ милмато им ш’гою махризн олов милмайло» (здесь, снизу человек пальцем не ударит без того, чтобы это не было предопределено свыше).

Последнюю популярную талмудическую сентенцию Мендл произнес громко, сухо, монотонно, вкладывая в нее, таким образом, особое значение. Михоэл, наконец, понял, – на какую «точку» указывал ему Мендл.

– Ну, это… об этом и говорить нечего… это понятно… Кто это не знает!.. Но… но говорится же не об этом!.. – пробормотал он, наполовину протестующе, наполовину примирительно.

– Нет! Именно об этом и говорится! – повторил настойчиво Мендл и, обернувшись ко мне, продолжал:

– Вот вы читаете «лист», вы знаете, что весь мир, государи и князья, полководцы и министры из себя выходят, «горы с корнем выворачивают», чтобы поставить на своем. Но – будьте уверены! – никто из них, ни Бикнсфелд, ни Бисмарк, ни Гурко, ни Осман-паша не изменяет хода вещей даже на «нить волоса». Как предопределено, так и сбудется!..

Михоэл сидел молча с выражением недоумения. Такого оборота он не ожидал и несколько растерялся. Достав табакерку, он поспешно раскрыл ее, поспешно достал двумя пальцами большую понюшку, быстро втянул ее в нос и даже причмокнул и вздрогнул от едкого удовольствия. Эта операция прояснила его мысли, и он заговорил спокойно и примирительно:

– Что мне сказать тебе, Мендл? Что я могу тебе сказать? Конечно, ты прав! «Эйн одом нэйкэф»… конечно, «эйн одом нэйкэф»! «Предопределено» – конечно, «предопределено»! Но – почему предопределено, вот вопрос! Если Г-сподь послал победу «Руссу», а не «Турку» – значит…

– «Нисторим даркэй Элойким!» (сокрыты пути Г-сподни), – перебил его сентенциозно Мендл. – А если хочешь доискиваться причин, то вспомни, что в русской армии тысячи сынов еврейских, невинная кровь которых льется рекой. Над ними, может быть, сжалился Г-сподь, послав победу «Руссу».

– Да… в турецкой армии нет евреев… – согласился упавшим голосом Михоэл.

– И еще вот что, – продолжал Мендл задумчиво, почти мечтательно. – Кто может знать!.. Ведь возможно и то, что если «Ишмоэл» упадет, а «Эйсев» поднимется – тогда именно и придет спасение Израилю, и придет Мессия…

Поняв друг друга, оба товарища опять сошлись на старой почве фатализма и узкого национализма; они почувствовали себя в родной атмосфере, в которой выросли и воспитались. Война, как событие из ряду вон выходящее, на один момент наэлектризовала Мендлей и Михоэлей, заставила их выйти из своей средневековой пещеры, – и забыть на мгновение о центрально-универсальной роли еврейской нации. Но подобное настроение должно было кончиться вместе с войной, вызвавшей его.

Михоэл поднялся и с минуту простоял молча.

– Вечером придешь на «асифе» по поводу «миквэ»?[9]9
  Асифе – сходка, миква – бассейн для ритуального омовения (иврит).


[Закрыть] – спросил он.

– Конечно. В 9 часов?

– Да. Но раньше зайди в «Малую Синагогу», там соберется общество «Машкимэ-кум»[10]10
  Торопящиеся встать от сна (иврит).


[Закрыть].

– Надо будет и насчет «Шадара»[11]11
  Начальные буквы слов: «Шлиах д’рабонон» (посланец раввинов) – разъезжающий по городам чтец лекций цадика (иврит).


[Закрыть] поговорить. Позор и грех! Уж год, как его не было! Чтобы нельзя было собрать денег и выписать его! Ужас! – проговорил с сокрушением Мендл.

– Да-а, – согласился, вздохнув, Михоэл.

И молча, кивнув нам головой, он вышел.

Мендл проводил его глазами до дверей, быстро повернулся к столу, скользнув по мне холодным взглядом, и произнес решительно, почти торжественно:

– Ну, детки мои! Теперь надо взяться как следует за «иньен». Его понять не трудно, надо только вникнуть! Надо вни-икнуть!..

И, положив обе руки на пушистые, серые листы большого фолианта, он провел по ним как-то мягко и нежно, глубоко вздохнул и произнес решительно:

– Ну! Возьмитесь!..

Мое знакомство с Мендлом резко оборвалось. Он перестал ко мне захаживать, заметно избегал меня и при случайных встречах отворачивался. Вскоре я перешел на новую квартиру, а через некоторое время совсем оставил В…

Книжки «Восхода», декабрь 1902