Текст книги "Мендл Турок"

Автор книги: Семен Ан-ский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

С. Ан-ский
Мендл Турок

I

Лето и осень 1877 года, время самого разгара русско-турецкой войны, мне привелось прожить в В., одном из захолустных белорусских городов. Занимался я уроками и жил совершенно уединенно.

Однажды, вернувшись в полдень с урока домой, я остановился озадаченный у дверей моей комнаты. Какой-то молодой человек, без сюртука, в ермолке, всунувшись наполовину со двора через окно ко мне в комнату, лежал, облокотившись на стол, и внимательно читал мою газету. Не успел я еще сообразить, в чем дело, как мой неожиданный «гость» встрепенулся и тревожно поднял голову. Увидев меня, он вздрогнул, мигом выскочил из окна – и остался на одном месте, сильно смутившись и покраснев.

– Ах!.. и-извините! – забормотал он по-еврейски с виноватой неловкой улыбкой. – Сто раз прошу вас – извините!.. Я здесь у вас, Б-же сохрани, ничего не трогал… Прошел мимо, заметил газету, «схватил» издали «слово»… я и подошел… Окно было открыто…

Я поспешил его успокоить и предложил ему газету.

– Спасибо! Большое спасибо! – поблагодарил он меня с чувством, все еще не оправившись от смущения. – Тут, понимаете ли, «кусок» один заинтересовал меня… Глу-убокий кусок!.. Только горькое чтение! С большим трудом разбираю по-русски, – прибавил он с огорчением.

– О чем, собственно, читали вы? – полюбопытствовал я.

– О чем читал я? Известно о чем! О чем теперь можно читать в газете? О чем теперь пишут в газете? О политике, конечно…

– Вы интересуетесь политикой?

Он как-то быстро и пытливо взглянул на меня и опустил глаза.

– Хей! – произнес он неопределенно и сдержанно. Но через минуту, однако, заговорил:

– Политика… Кто теперь не интересуется политикой? В обыкновенное время, я понимаю, политика не стоит понюшки табаку, но теперь… Б-же мой! Теперь, кажется, и рыба в воде интересуется политикой.

Мой случайный собеседник начал интересовать меня, и я пригласил его зайти в комнату.

– Зашел бы с бо-ольшим удовольствием, но теперь не время, – ответил он. – Пора в хедер: дети сейчас придут с обеда…

Теперь я, наконец, догадался, кто такой мой собеседник. На дворе, куда выходило окно моей комнаты, в покосившемся домике помещался хедер, откуда с утра до ночи разносился по всему двору гвалт детских голосов. Только привычное еврейское ухо могло в этом сплошном крике различать еврейские слова Талмуда с их переводом на еврейско-немецкий жаргон. Из окна я иногда видел снующих по двору испуганными мышками худых и жалких ребятишек, но самого меламеда мне ни разу не случилось встретить. Почему-то я представлял его себе звероподобным стариком. А на самом деле он оказался молодым человеком 27–28 лет, высоким и худым, с тонкими чертами и маленькой острой бородкой. Большие черные вдумчивые глаза и редкие морщины на лбу придавали лицу выражение особенной серьезности. Бархатная ермолка и тонкие, свитые спиралью пейсы, спускавшиеся у ушей, представляли собою как бы рамку для этого лица.

Помолчав с минуту, он заговорил несколько нерешительно:

– Вот вечером, если вы не заняты, если б к вам можно было… с бо-ольшим удовольствием зашел бы к вам! Могу вам признаться: мне уж давно хотелось поговорить с таким человеком, как вы… Скажите: вы каждый день, ка-аждый день читаете «лист»? – закончил он неожиданным вопросом.

Я ответил утвердительно.

Мой собеседник устремил на меня долгий пристальный взгляд, в котором выражались и зависть, и огорченье.

– Вот это я понимаю! – произнес он со вздохом. – Это я понимаю, это – чтение. Такое чтение имеет почву, имеет значение!..

– А вы как же читаете? – полюбопытствовал я.

Он презрительно пожал плечами.

– Читаю! Тоже чтение! Ловлю с ветра, а не читаю!.. Раз в две недели удается с трудом достать лист «А-левонен». Ну, а кроме этого – ловишь с ветра… Тут слово услышишь, там слово схватишь, на базаре «телеграмму» прочтешь… Но вы ведь понимаете, что все это не то, без фундамента!

Он как-то безнадежно махнул рукой, и на лице его выразилось искреннее огорчение.

Я, конечно, пригласил его зайти вечером.

II

Часов в 9 вечера, по-видимому прямо из хедера, явился ко мне мой сосед. Теперь на нем был длинный черный сюртук и бархатный картуз.

– Добрый вечер! – приветствовал он меня солидно, не снимая картуза и не подавая руки, и остановился посреди комнаты.

Я пригласил его сесть. Он не спеша сел и с большим интересом стал оглядывать мою комнату, обстановка которой, очевидно, казалась ему любопытной. Особенно привлекли его внимание две полки с книгами, с которых он не спускал недоумевающего взгляда.

– Неужели все это – русские книги? – не удержался он, наконец, от вопроса.

– Русские…

Он перевел на меня свой недоумевающий взгляд и спросил несколько неуверенно:

– Что же в них?.. О чем?.. Все «законы»? «Грамматики»?..

Я слишком знал хорошо среду, к которой принадлежал мой собеседник, чтобы удивиться его вопросу. Я принялся объяснять ему, что кроме «законов» и «грамматики» на русском языке имеются книги и научные, и философские…

– Философские, говорите вы? Даже – философские? – перебил он меня с большим удивлением и, скользнув по полке более почтительным взглядом, еще раз осмотрелся кругом.

– Да-а, – произнес он после минутного молчания, как бы размышляя вслух. – По-видимому, хозяин этой комнаты тоже занимается больше вопросами «рухниес», чем «гашмиес»[1]1
  Рухниес – духовные, гашмиес – материальные (иврит).


[Закрыть]. Только… как бы это сказать, путь кривой… ложный…

– Почему кривой и ложный?

Собеседник мой приподнял брови, усмехнулся и пожал плечами. Надо ли, мол, объяснять такую ясную и всем очевидную вещь? Спросите любого мальчишку, и он вам тоже скажет, что я, учитель русского языка, бритый, потерявший еврейский облик, стою на ложном пути. Однако я продолжал настаивать.

– Неужели вы считаете, что помимо Священного Писания и Талмуда – все ложь?

– Я считаю?.. Я ничего не «считаю»! – встрепенулся мой гость. – Я не читал русских книг, как же могу я говорить о них? Но я вас вот о чем спрошу: если вы имеете жажду и перед вами источник живой и чистой воды, – пойдете вы искать лужу? Вся мудрость, которая была, есть и будет – находится в Талмуде. Это ясно как день… Ну! вы говорите: «философские книги». Сто раз – философские. Если в них есть какая-нибудь глубокая мысль, она, конечно, взята из Талмуда…

– Вот видите, в политике – это уже совсем другое дело, – продолжал он через минуту. – Политика стоит особняком. Там особая мудрость, особый «ход». Вот, например, Бисмарк. Он меня удивляет! Он меня поражает! Это – голова! Это – стра-ашная голова!.. Правда, Бикснфелд тоже голова, гениальная голова. Но ведь Бикснфелд на то и еврей, и талмудическая голова. Но Бисмарк?..

Он замолчал и с минуту сидел неподвижно, устремив задумчивый внимательный взгляд на стоявший перед ним стакан чаю, которого он, по-видимому, совершенно не замечал.

– Видите ли, – заговорил он опять, отодвинув почему-то стакан, как бы очищая себе место. – Мне хотелось бы поговорить с вами о войне, но поговорить как следует…

Он как-то плотнее уселся, облокотился обеими руками на стол и продолжал уже медленнее и спокойнее:

– Каждая вещь в мире имеет свою главную суть, свою высшую точку, свой корень, свой центр. Чтобы смотреть на вещи открытыми глазами, надо уловить эту суть. Понятно, что и война тоже имеет свою точку, вокруг которой все вертится. Так вот, скажите вы мне – и я вас ясной головой выслушаю: где она, эта точка?..

Он замолчал, устремив на меня пытливый взгляд. Но едва только я вознамерился заговорить, как он встрепенулся и выставил ко мне обе руки ладонями, как бы заграждая путь моим словам:

– Постойте! Подождите немного! – воскликнул он. – Я сказал: «точка». Но ведь надо разобрать как следует, что «точка», где «точка»? «Точка» – что значит в настоящей войне? Она значит: причина, почему война ведется. А почему она ведется? О! Тут мы подошли к вопросу! Возьмите «лист», какой угодно «лист» берите и читайте. Что вы там прочтете! Вы там прочтете одно слово: «славяне». «Русс» ведет войну, чтобы освободить своих братьев славян. Короче – Мессия. Хорошо! Прекрасно! Что лучше!.. Но вот приходят «шкоцым»[2]2
  Нахалы, выскочки (идиш).


[Закрыть] и говорят: «„Руссу“ такое же дело до славян, как мне до моего старого веника. Просто: „Русс“ воюет, чтобы отнять у „Турка“ его оба моря – Босфор и Дарданелл…» Думаете вы, это все? Не-ет! Приходят еще третьи и говорят: «Ни „Русс“, ни „Турок“ не знают, на каком они свете. Англия их обоих водит за нос. Она и натравила их друг на дружку, чтоб оба остались без сил и чтоб ей потом легче было грабить, что ей вздумается»… Ну, так я вас спрашиваю: кому же тут верить?.. Конечно, у каждого своя голова на плечах, но все же для того, чтобы правильно судить, надо иметь перед собою открытый мир… Вот тут и начинается моя просьба к вам.

– В чем же дело?

– Очень просто: расскажите мне всю теперешнюю политику, с самого начала…

«С самого начала»… Это было не так просто, как казалось моему гостю, который, как я убедился при первых двух словах, не знал даже таких элементарных фактов, что Россия и раньше когда-то воевала с Турцией. Пришлось начать именно «с самого начала».

Сосед слушал меня с напряженным вниманием. Он сидел, потупившись, и только время от времени поднимал на меня свой серьезный, почти суровый взгляд.

Когда я кончил, он несколько минут сидел молча, задумавшись.

– Должен вам признаться – глаза вы мне открыли! – проговорил он негромко, с выражением спокойного восторга. – Гла-аза вы мне открыли! Теперь я вижу открытый мир, вижу начало, имею перед собою открытый «ход». У меня уже теперь являются новые, со-овершенно новые мысли, соображения.

Он как-то сразу успокоился, взял кусок сахару, обмакнул его в чай, прочел молитву, откусил сахару и принялся пить свой холодный чай. Допив его, он опять облокотился и заговорил несколько нерешительно.

– Извините меня, как я понял из ваших слов, вы сами… держите сторону «Русса»… то есть вы тоже считаете, что главная причина войны – славяне. Признаюсь вам, у меня это совсем не укладывается в мыслях. Мне это прямо кажется диким…

– Но оставим это!.. – продолжал он поспешно, видя, что я намереваюсь его перебить. – Оставим это, пойдем дальше. Как я понял, вы еще считаете, что положение «Русса» теперь очень хорошее. Вот против этого я восстаю! Восстаю «вширь и вдоль». Скажу вам откровенно: по-моему-то, «Русс» уже проиграл! – закончил он энергично.

– На каком основании говорите вы это? – удивился я.

Он поднялся, застегнулся и заговорил как-то решительно:

– Что мне сказать вам? Ход войны вам в десять раз лучше знаком, чем мне. Но – считайте меня нахалом, считайте меня дураком, – а я уверен, что победа останется за «Турком». Для меня это ясно как день. И подождите: еще неделя, еще месяц – и вы сами убедитесь в этом…

– Сомневаюсь…

– Сомневаетесь?.. Ну, я вам вот что скажу, – заговорил он с улыбкой. – Дай Б-г, чтоб вы так же скоро убедились, что надо три раза в день Б-гу молиться, как скоро вы убедитесь в победе «Турка».

И, как бы боясь возражений, он поспешно попрощался со мною и ушел.

III

На следующий день, утром, когда я сидел за чаем, ко мне в комнату вошел мой квартирный хозяин, высокий худой сгорбленный старик лет семидесяти, один из тех несчастных мужей, которые весь свой век проживают паразитами за спиной и в то же время – под башмаком жены, главной работницы. Недалекий, робкий, забитый – он совершенно не чувствовал себя хозяином в доме, где полновластно и деспотично царила его жена, третья по счету, еще не старая женщина. Она весь день проводила в лавке, оставляя дома все под замком, не столько, впрочем, от мужа, сколько от служанки (детей у них не было). Уходя в лавку раньше, чем старик возвращался из синагоги, она часто забывала оставлять ему сахару к чаю. Часто забывала она давать ему обычные две копейки в неделю на нюхательный табак, без которого он, по его выражению, «ходил, как зарезанный гусь». Вообще, она мало церемонилась с ним, часто забывала о его существовании, и только по праздникам, когда он отправлял религиозные обряды, она обращалась с ним лучше, даже с оттенком уважения.

Целый день старик слонялся по дому без дела. Часто он уходил «сидеть» в синагогу. Меня он первое время избегал, встречая меня всегда испуганным взглядом. Однако понемногу он привык ко мне и даже начал захаживать в мою комнату. Визиты его обыкновенно вызывались корыстными мотивами. То ему надо было сделать у меня заем в 2 копейки на табак, то он, при помощи самой тонкой политики, выпытывал у меня: заплатил ли я за квартиру, – вопрос, Б-г весть почему его интересовавший, так как от финансовой части хозяйства он был совершенно отстранен. Чаще же всего заходил он ко мне выпить стакан чаю, но и в этом случае он считал более приличным делать вид, что он случайно зашел.

– Куда это могла деться кружка? – забормотал он про себя, обводя комнату озабоченным взглядом, и остановился глазами на самоваре.

Я хорошо знал, что кружка на своем месте, в кухне, но счел более благоразумным пожать плечами и, после минутного молчания, спросить:

– Не выпьете ли, реб Бер, стакан чаю со мною?

– А?.. Что?.. – встрепенулся старик, быстро обернувшись ко мне и делая вид, что не расслышал моих слов.

Я повторил приглашение.

– Чаю? Нет! Спасибо! Не хочется! Только что пил! – ответил он решительно.

Это входило в программу, и мне предстояло начать упрашивать старика. Но я избрал более радикальный путь.

– Вас, реб Бер, никогда не допросишься выпить чаю! – заговорил я обиженно. – Точно у меня чай «трефной»[3]3
  Некошерный (идиш).


[Закрыть]. Да ведь он в вашей же посуде!.. Право, реб Бер, вы можете иногда ни за что ни про что обидеть человека!..

– Что вы говорите! Б-г с вами! – воскликнул старик почти в ужасе. – «Трэйф»?! Кто говорит: «трэйф»?! Что вы-ы можете сказать! Я просто не хотел чаю!.. Но!.. Но если вам так уж хочется – налейте! Налейте, я выпью! Но что вам может впасть в голову: «трэйф»!..

Все обошлось благополучно, и старик уселся за чаем.

– Скажите, реб Бер, что за человек этот меламед, который учит в хедере, во дворе? – спросил я старика.

– Кто? Мендл Терк?.. – спросил он со старческой торопливостью, оторвавшись от блюдечка и устремляя на меня удивленный взгляд. – Что значит: что за человек? Человек!.. Молодой человек! Набожный молодой человек. Ламдн, большой ламдн. Можно даже сказать: муфлег. Если хотите – даже гоэн[4]4
  Ламдн – ученый, эрудит; муфлег – развитой, изощренный; гоэн – гений (иврит).


[Закрыть]…

– Вы назвали его «Терк». Разве это его фамилия?

– Где, фармилье – хэй! – усмехнулся старик. – Вот, просто, ничего… В синагоге его прозвали «турком», так и я, – хэй, знаю я! – так и я, дурак, за всеми так зову его…

– Почему же прозвали его «турком»? – продолжал я спрашивать.

– «Почему прозвали его турком»! Вопрос! Прозвали, ну!.. Вы ведь знаете, что теперь война. Вы ведь «лист» читаете. Ну, когда Мендл стоит за Терка, его и прозвали «терком». Если б он стоял за «Русса» – его бы прозвали «руссом».

Старик почему-то взглянул на меня с видом победителя и принялся за свой чай. Когда я налил ему второй стакан, он слегка отстранил его рукой и заговорил спокойно:

– Вы говорите: «Мендл»! Что? Где? – весь город, весь город ходуном ходит. О чем теперь говорят?.. «Говорят»… я хорошо сказал: «говорят». Не говорят, а дерутся, воюют. И о чем только? О политике!..

– Где же это воюют и дерутся?

Старик вскинул на меня удивленный взгляд.

– Как где? – воскликнул он. – В синагоге, конечно. Где же еще… А! Если б вы видели, что там творится! Все! Говорю вам – все, и стар и млад, только и делают, что воюют. Когда сходятся «Руссы» и «Турки», начинается прямо война, война Гога и Магога!..

Старик так горячо говорил это, что мне вдруг захотелось узнать его собственные «политические воззрения», и я прямо спросил его:

– Ну, а вы сами, реб Бер, вы-то кто: «Русс» или «Турок»?

Старик даже встрепенулся.

– Я? Хе-хе! Еще что скажете!.. Недоставало еще, чтобы я этим занимался! Дурака к счету не достает, что ли?.. Хей! Когда говорят – я слушаю, ухо приставляю. В одно ухо вошло, в другое вышло…

– Ну, ну, реб Бер, не отделывайтесь словами, – продолжал я настаивать, видя, что старику сильно хочется высказаться.

Он вдруг сделался серьезным, даже слишком серьезным и, нагнувшись ко мне, заговорил негромко и полутаинственно:

– «Ишмоэл пере одом»[5]5
  Ишмаэл – дикарь-человек (Брейшис, 16:12).


[Закрыть], но… все-таки лучше Эйсева. Слушайте меня!.. И если «Ишмоэл» победит, – продолжал он еще таинственнее, как бы сообщая мне важную государственную тайну, – то кто знает! Может быть, тогда и придет Мессия! Да!

– Что вы! Б-г с вами! Какое отношение имеет победа турка к приходу Мессии? – не удержался я от восклицания.

– Хей, ну, без вопросов! Без разговоров! – воскликнул старик поспешно и волнуясь. – Евреи говорят! Говорят… знают… не из пальца берут… Люди говорят, не мы с вами!..

И он забормотал уже нечто совершенно бессвязное. Я его не останавливал. Через минуту он успокоился и принялся за свой чай.

– А ваш «Терк» был у меня вчера, весь вечер просидел, – сообщил я старику.

Старик поставил на стол недопитое блюдечко.

– У вас?.. – произнес он с удивлением, как бы спрашивая, что общего может быть между Мендлом и мною. Но вдруг он схватился, как бы осененный гениальной мыслью:

– А-а! Та-та-та! Понимаю! – заговорил он полутаинственно, размахивая длинным сухим пальцем. – Знаете, что я вам скажу? Это он приходил не к вам, а к «листу», что вы читаете! Да! Да! Да! Верьте мне, уж я его знаю!.. Ах! – воскликнул он вдруг с восторгом. – И что это за хват! И как он все пронюхивает! Мендл-Терк – одним словом!

– Он за этим и приходил, – подтвердил я догадку старика.

– Видите! – воскликнул он с торжеством. – Видите, что я не совсем дурак! Ну – как же! Зачем Мендл придет к вам? Узнать, что в «листе»… И, как видно, он всю свою политику вот так, крошками, и набирает. Хе-хе, как курица: наклюет, наклюет себе большой зоб – и снесет яйцо! – закончил он неожиданным эмбриологическим открытием.

– И знаете, что я вам еще скажу, – заговорил он опять уже таинственным полушепотом. – Боюсь вымолвить, но… мне кажется, что с тех пор, как он начал «кипятиться в политике», он перестал по ночам так усердно заниматься Талмудом, как раньше. Ведь бывало – по целым ночам простаивал он в синагоге и звенел, как колокол, любо было слушать. А теперь – слушайте меня! – теперь он меньше, и го-ораздо меньше, сидит за Талмудом! Да! Да! Да! – закончил старик горячо, почти с угрозой, слегка толкнув меня рукой, как бы заявляя, что он не согласен принимать никаких возражений.

Так как возражать я не собирался и вообще оставался довольно спокойным, то и реб Бер скоро успокоился. Пожевав старчески губы, он глубоко вздохнул и принялся за третий стакан чаю. Кончив его, он поднялся.

– Ну, большое вам спасибо за чай!..

Вдруг по лицу его разлилась широкая улыбка, и он заговорил с чисто детской наивностью, мигая беспомощно глазами:

– Хе-хе-хе, скажу вам истинную правду. Я таки очень хотел чаю. Хася ушла и забыла оставить мне сахару…

IV

Я решил пойти в ближайшую субботу в синагогу, послушать дебаты «руссов» и «турок», посмотреть «войну Гога и Магога» в стенах молитвенного дома. Но идти в синагогу к утренней молитве я, признаюсь, не решался: я знал, что сделаюсь объектом самого назойливого наблюдения. Шутка ли: учитель, да еще бритый и никогда не посещавший синагоги, и вдруг явился. Конечно, это неспроста! Может быть – «баал-тшува»[6]6
  Баал-тшува – кающийся, возвращающийся к вере отцов (иврит).


[Закрыть]. Такие случаи, слава Б-гу, бывали!.. Но если я «баал-тшува», тогда я получаю уже особенный интерес, тогда уже недостаточно смотреть на меня прямо – тогда любопытно посмотреть на меня сбоку, заглянуть мне в лицо снизу вверх, мимоходом посмотреть, нет ли при мне часов, а кстати, и какая у меня цепочка, – и, наконец, тотчас, тут же громким шепотом поделиться своими наблюдениями с соседом, указывая на меня пальцем. Все это делается очень наивно и незлобиво, но быть в течение нескольких часов объектом подобного любопытства не особенно приятно. Пошел я поэтому в синагогу не к утренней, а к вечерней молитве, надеясь в сумерках остаться незамеченным. К тому же, вечернее время между молитвами «Минха» и «Маарив», обещало и больше дебатов.

Синагога помещалась в большом, довольно высоком доме в одну комнату. Посредине, под медной люстрой в несколько десятков свечей, стоял большой, несколько покатый стол, покрытый синей скатертью. У восточной стены стоял завешанный кивот со Свитками Завета, возле него – амвон. У противоположной стены – шкаф с книгами. Вдоль стен тянулись лакированные скамьи со спинками. У дверей стояли ведро воды, таз, кружки и висело мокрое грязное полотенце. Приходящие торопливо обливали водой концы пальцев, нисколько не заботясь о том, стечет ли вода в таз или на пол. Благодаря этому вокруг таза на полу стояла большая, очевидно никогда не просыхающая, лужа.

Когда я пришел, шла молитва «Минха» и читалось «Шмонэ-эсрэ». Незамеченный никем, уселся я за шкафом с книгами.

Спускались сумерки. В синагоге стоял туманный полумрак, скрадывавший очертания предметов, придавая им некоторую фантастичность. Общий шепот молитвы походил на таинственное журчанье ручья… И вот под эти-то неясные, неуловимые звуки, в моей памяти сразу воскресли старые, давно забытые картины далекого детства.

Вспомнилась мне маленькая синагога, которую я посещал в детстве, вспомнилось и «бейн Минха л’Маарив».

…Минха окончена. Часть прихожан торопливо уходит домой покончить с обязательной третьей трапезой и поскорей вернутся в синагогу. Другие остаются. В мечтательной задумчивости, спокойные и довольные, расхаживают они медленно взад и вперед по синагоге, заложив назад руки и мурлыча про себя какой-нибудь напев. Не выходя из задумчивости, усаживаются они поодиночке на скамьях где попало. Понемногу завязывается разговор, разговор мечтательный и спокойный, как и эти сумерки: кто-либо рассказывает полубыль, полусказку, похождения какого-нибудь цадика, чудеса известного Баал-Шем-Това, другой повествует о реальном событии, которому пылкое воображение, однако, придает фантастическую окраску. И все слушают с напряженным вниманием. Но вот рассказчик кончил, в синагоге воцаряется глубокое молчание, которого никому не хочется прервать…

Мечтает народ. Все настроены как-то мягко, возвышенно. Кабак, лавка, дела и делишки – все это ушло теперь куда-то далеко-далеко. В разных углах негромко и отрывочно раздается национальный мотив: «Бим-бам-бам», в котором каждый по-своему облекает свою мечту… Но вот кто-то догадывается обратиться к Бореху или Зореху, известному в синагоге певцу, с просьбой, почти с нежной мольбой:

– Зорех! «Скажи» что-нибудь!

Зорех не заставляет себя упрашивать. Оставаясь на своем месте, он начинает петь, сперва тихо, затем все громче и громче какой-нибудь «кусок» из молитвы Нового года или Судного Дня. Один за другим начинают подтягивать и другие, пение становится общим. И долго, долго под высокими, потонувшими во мраке сводами синагоги раздаются то неясные, то торжественные, то бесконечно заунывные звуки «Мелех Эльойн», «Ато ниглейсо», «Унсано-тойкеф» и т. д.

Сумерки уже совершенно сгустились, в синагоге темно. На небе уже появились «три звезды», можно молиться «Маарив». A пение продолжается. Зачем торопиться? Почему не украсть у прозаических буден еще часика? Почему не пожалеть и бедных грешников, которым после «Маарива» предстоит вернуться в ад?..

Приволье в эти часы и детям, измученным за неделю каторжным хедером. Сумерки и обстановка настраивают и их как-то особенно. Одни, присмиревшие, ютятся возле взрослых. Другие составляют свои кружки, ведут шепотом оживленную беседу, рассуждают по-своему обо всем, что слышали от взрослых. Третьи, пользуясь сумерками и общим настроением, играют в прятки, шалят, пускают «бомбой» (скрученным полотенцем) в служку синагоги или в кого попало. Теперь эта шалость сходит безнаказанной. «Дети… пусть ceбе пошалят»… думает про себя разнежившийся прихожанин, чувствуя потребность излить на кого-нибудь свое благодушие. Изловит он вдруг какого-нибудь особенно расшалившегося мальчика, привлечет его к себе, поставит между колен и, не посмотрев даже, кто его пленник, не переставая подтягивать певцу, начнет гладить ребенка по головке. Притихнет, замрет вдруг ребенок под неожиданную ласку чужого человека с радостно бьющимся сердцем, с улыбкой неги и счастья на лице. Притихнет детская душа в какой-то истоме, как бы к чему-то прислушиваясь, что-то ловя. А чужая рука все медленнее, все нежнее гладит по головке ребенка…

Незабвенные часы, незабвенные ласки!.. Теперь, увы! – все это изменилось. Бурный шквал военного времени долетел и до этой далекой гавани и нарушил ее покой.

V

Минха окончена. Едва был произнесен последний «аминь», как поднялся общий оживленный говор и образовалось несколько кружков. Молитвенное настроение сразу исчезло. Со всех сторон ракетами посыпались военные термины, названия крепостей, имена русских и турецких полководцев и т. п. Говорили все сразу. Но вот раздались восклицания: «Ша! Тише!» – и шум стал понемногу затихать. В центре синагоги образовался один большой кружок. Говорили только 2–3 человека. Остальные жадно слушали.

Невысокий, коренастый еврей с толстым мясистым носом, подстриженными усами, испачканными нюхательным табаком, и маленькими глазками говорил не громко, но очень спокойно и самоуверенно, размахивая рукой, в которой держал понюшку.

– Ну-у! Ну! Ну чего вы разошлись? Ну, не взяли Плевны! Ну, и что же? Как вообще война? Разве всегда идет удача за удачей, победа за победой? Рассуждают, как дети! Если не взяли сразу Плевны, так уж все пропало. Да ведь, в конце концов, возьмут ее. Что вы тогда скажете?..

– Ты, Михоэл, говоришь, что «Русс» в конце концов возьмет Плевну? – заговорил с раздражением высокий еврей с толстой красной шеей и рыжей бородой. – Что же, ты ручательство даешь, что возьмут?.. Дурак! А чем возьмут? Ты забыл, что «Русс» уже положил под Плевной половину своей армии?

– Постойте, – вмешался в разговор маленький тщедушный еврейчик. – А почему бы не поставить этот же вопрос, да наоборот? Вы спрашиваете: чем «Русс» возьмет Плевну, а я спросил бы вас: чем «Турок» ее будет держать? А? Дешево ему стоит всякое нападение «Русса»?

– Но в том-то и де-е-ло, что де-ешево! – воскликнул нараспев молодой еврейчик с козлиной бородкой. – В Плевну-у ни одна пуля не попадает: стреляй туда, стреляй в небо! А из Плевны…

– Берчик! Молчать! Чтоб ты мне онемел сейчас! Он тоже рассуждает! Схватишь у меня такую пару пощечин, каких ты еще не видал! – раздался вдруг сердитый окрик пожилого еврея, отца певуна.

Последний поспешно стушевался.

– Ишь, мальчишка! Он тоже суется рассуждать, он тоже знает: Плевна… – не унимался строгий отец.

– Ну, а ты, мудрец, ты знаешь, что такое Плевна? – накинулся на него сердито рыжебородый. – Ничего ты не знаешь! Плевна – это один «природный» камень в три версты вышины, с отвесными стенами и глубоким дуплом в середине. В этом дупле и находится город. Ну, как ты думаешь, возьмут такую крепость?..

– Возьмут!! – выпалил вдруг, властно проталкиваясь в середину кружка, пузатый еврей с одутловатым лицом. – Что ты, животное, мне там толкуешь: трехверстный камень, дупло!.. Город! Трех грошей не стоит она – твоя Плевна! Тоже люди! Тоже разговаривают!.. Плевна – важность!..

– У реб Хаим-Исера сегодня был по-видимому жи-ирный «кугл»! Поэтому он такой храбрый, – отозвался, улыбаясь, старичок с умным благообразным лицом и белой окладистой бородой. – Зачем ему вся политика? Крикнул, топнул – и победил!..

– Ну? А вы как думаете? – отозвался с задором, но однако порядком опешив, Хаим-Исер.

– Я как думаю? Я думаю, что для того, чтобы рассуждать, надо что-нибудь знать, надо читать «лист»… Посмотри, бери вот пример: даже такой человек, как Мендл, – уж кажется, кто лучше его знает политику, – и он сидит в стороне, и Псалтырь читает, – прибавил он с легкой иронией и отошел в сторону.

Мендл!.. Я теперь только вспомнил о нем и стал искать его глазами. Он сидел в стороне, нагнувшись над Псалтырем, и вполголоса, но с поразительной быстротой читал давно знакомую ему наизусть субботнюю «порцию». С первого взгляда можно было подумать, что он совершенно не слышит разговора и не интересуется им. Но при более внимательном наблюдении нетрудно было заметить, что он из-за своего прикрытия, как насторожившийся охотник, следит за разговором. Он то и дело подымал голову, бросал внимательный нервный взгляд в сторону кружка и, углубившись опять в книгу, принимался читать более быстро и нервно.

В середине кружка в это время уже стоял ораторствовавший вначале реб Михоэл. Он говорил громко, отчетливо, и в тоне его слышался горький упрек.

– Именно, как сказано: «Есть у них глаза, но не видят, есть у них уши, но не слышат!»… Ну как вы не видите, как вы не понимаете, что «Турок» окончательно побит!.. Вы говорите «Плевна»!.. Но должны же вы понимать, что Плевну в конце концов возьмут, возьмут если не огнем, то голодом. Оглянитесь только кругом. За 4–5 месяцев, с тех пор как русское войско перешло Дунай, «Русс» забрал десятки крепостей, прошел половину Турции, забрал в плен десятки тысяч солдат. Неужели вам еще этого мало? Каких еще «чудес и знамений» вам нужно?.. Месяц тому назад вы кричали: «Шипка!», «Сулейман-паша!» Теперь, слава Б-гу, этот праздник кончился. Умным оказался не Сулейман, а Гурко. Теперь вы кричите «Плевна!», «Осман-паша!», «Непобедимый Осман-паша!» Ну а когда заберут Плевну, что вы будете кричать?..

– Мне не надо будет тогда кричать, теперь кричу – «вре-ешь!!!» – кричу: «как собака брешешь!!!» – выпалил вдруг с яростью рыжебородый и, быстро повернувшись в сторону Мендла, заговорил с упреком и вниманием:

– Мендл! Ну что ты, в самом деле, дурачишься! Уселся там себе в углу над Псалтырем – и сидит, как старая баба! Иди уж сюда, иди! Послушай хоть, как человек позволяет себе лгать в святом месте!..

– Мендл! Мендл! В самом деле, довольно тебе читать Псалтырь! Завтра дочитаешь, – посоветовал убедительно и старик.

Мендл с минуту колебался. Ему, очевидно, не хотелось теперь вступать в спор с противником. Однако он поднялся, закрыл книгу, положил ее на амвон и обратился к стоявшему тут же мальчику.

– Велвл, сбегай на базар, посмотри, нет ли телеграммы…

Затем он подошел к кружку.

– Издали слышу, какие подвиги храбрости ты совершаешь, – обратился он спокойно и насмешливо к Михоэлу. – Горы с корнем выворачиваешь, миры разрушаешь!.. В одну минуту ты бедного «Турка» превратил в прах и рассеял по всем семи морям…

– А ты, чудотворец, сейчас вот соберешь этот прах, и вылепишь из него грозное чучело, – отпарировал Михоэл тоже насмешливо, но вдруг он принял серьезный тон:

– Ну скажи мне: неужели ты серьезно считаешь положение «Турка» не безнадежным? Неужели ты не видишь…