Текст книги "Дважды рожденный"

Автор книги: Савако Ариёси

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Злыми ли были офицеры? Надо бы злее, да некуда! Когда кнутом, когда пряником, а вообще-то все к одному сводилось – измывались над нами, как хотели.

– Взгляните, месяц в небе появился, – начнет офицер свою проповедь. – У ваших близких и в мыслях нет, что вы на него сейчас любуетесь. Ваши родители и братья уверены, что вы, не щадя живота своего, служите отчизне, как и подобает боевым матросам императорского флота.

Слушаешь его, а самого слеза прошибает. И вдруг он как заорет:

– Эй, видите, она уже зубами щелкает! Все акуле на корм пойдете. И тебя сожрет, и тебя, и тебя! Все в море упокоитесь!

И такая злоба в его голосе, что просто не по себе становится. Но так уж устроен человек, хоть ему и худо, а умирать не хочется. Сколько раз я думал, лучше смерть, чем такие муки, но умирать не собирался. Теперь я понял, что за год с нами хотели пройти трехлетний курс обучения. Можете себе представить, в какую переделку мы попали!

Восьмого декабря следующего года был атакован Пирл-Харбор и началась война в Великой Восточной Азии. Срок военной подготовки сократился, матросов, призванных на год позже меня, уже через шесть месяцев отправили на боевые корабли. Начало военных действий не было для меня неожиданностью. В мировых событиях и в политике мы мало что смыслили, но для нашего брата матроса война, можно сказать, началась с первого дня службы, поэтому к императорскому манифесту я отнесся без всякого интереса. К тому же все эти высочайшие указы такие длинные и непонятные. Слушаешь их, а сам думаешь, как бы не уснуть. Где уж тут в смысл вникать! Да и что поделаешь, раз на уме у тебя одно: как бы поесть да отоспаться. Даже в день объявления войны, помню, очень хотелось спать.

Что война не за горами, догадаться было не трудно с самого начала. Ведь противник, как призрак, все время маячил перед глазами, вся муштра была на этом построена. Не успеем соорудить на палубе оборону из наших подвесных коек, как раздается команда: «Стреляй! Ложись! Воздух! Стреляй!» И так без конца. Если бы не война, я отслужил бы три года и вернулся домой, а так через год меня отправили на передовую! Признаюсь, попав на корабль, я просто ожил. Муштра кончилась, можно было не бояться, что изобьют до полусмерти. Там не очень разгуляешься – качка.

Мало сказать, что я вздохнул свободно, покидая порт Ёкосука. Нет слов, которыми можно было бы передать мое состояние в тот момент. Распределяли нас по кораблям в зависимости от успехов. Самые смирные и умные попали на торпедные катера. Всякое дурачье, тупицы, – словом, самые никудышные – оказались на крейсерах. Куда попал я? На эсминец. Успехи у меня, очевидно, были средние.

Наконец-то пригодились мне навыки, полученные в годы ученичества. Таскать тяжести уже никто не заставлял, вся работа сводилась к тому, чтобы подмести да убрать, точь-в-точь как в прежнее время у хозяина. Словом, жаловаться не приходилось. К тому же я умел иголку в руках держать. Верно ведь? Бывало, позовут к начальнику пуговицу там пришить или что другое, смотришь, он уже тебя приметил. Главной же работой была уборка отхожих мест. Тут, как говорится, не жалей сил, хоть вылизывай, в такой чистоте эти места на корабле содержались. Но по части чистоты и у хозяина строго было. Еще бы, ведь наша фирма с ногами дело имела, циновки, полы – все блестело, осрамились бы перед клиентом, случись ему носок запачкать. Дежурство по уборной я нес так исправно, что ни разу не получил затрещины. И очень этим гордился. Честное слово.

Когда же наступал черед дежурить при начальстве, то тут уж все зависело от случая. Интендант из судовой кухни был моим земляком, питал ко мне расположение и больше, чем остальным, выдавал пирожков мандзю[12]12
  Мандзю – пирожок с фасолевой начинкой.


[Закрыть]. Офицеру моему от силы лет двадцать шесть, аппетит у него отменный, и уж конечно он рад был, что ему столько пирожков отваливали.

В былые годы, чтобы угодить продавцу и приказчику, мне приходилось обхаживать кухарку, однако во флоте с этим делом проще было, народ здесь не такой капризный, как там, в мастерской. Ко всему прочему, я оказался крепким парнем, качку переносил легко, для тех же, кто страдал морской болезнью, корабль, наверно, был адом.

Итак, с самого начала я попал на Южный фронт. Десятого декабря мы высадились на острове Гуам. В те времена мне все было нипочем. Я только что получил внеочередное повышение в чине, стал матросом первого разряда и все радовался, что мы, наконец, покинули Ёкосуку. А о том, что нас ждет впереди, победа или поражение, об этом я и не думал. Главное, что от муштры избавились, вот чему были до смерти рады. Лишь когда столкнулись лицом к лицу с неприятелем, страшно стало. А так, день прошел – и ладно, вот так мы жили.

После двухмесячного плавания наш корабль снова вернулся в Ёкосуку. Ну, теперь опять начнутся наши страдания, думали мы и не чаяли, как бы поскорее отсюда выбраться. Однако здесь нас ждала радость: пришли посылки с подарками. Я тоже получил посылку из деревни от родителей. Но все это были мелочи в сравнении с тем, что мне прислала наша барышня, хозяйская дочка.

Не зря говорят, что в молодые годы человеком корысть владеет. Грешно, конечно, но из-за женщины я родителей позабыл – уж очень неожиданно все вышло. А может быть, все зло заключалось в том, что она была барышней, хозяйской дочкой, а я всего-навсего учеником.

В посылке лежал пояс сэннинбари[13]13
  Сэннинбари – амулет от пуль (в виде пояса, на котором тысяча женщин сделали по одному стежку).


[Закрыть], сухари, конфеты и письмо. Во время плавания еды нам хватало, так что гостинцы не вызвали у меня особого восторга, зато письмо меня просто ошарашило. Получить письмо от барышни – такое мне и во сне не снилось.

«А все благодаря войне», – думал я, по нескольку раз в день перечитывая письмо и бережно пряча его, как настоящее сокровище.

О чем она писала? Да если судить, как судят нынче, ничего особенного. Так, набор модных в то время слов, вроде «доблестно сражайтесь за родину» или «веря в победу империи, я буду крепить оборону в тылу». Ответ я написал в таком же духе. Напишешь что-нибудь неподходящее, заставят прочитать письмо перед строем, да еще изобьют. Поэтому мое письмо изобиловало такими выражениями, как «во имя его императорского величества», «желаю успеха в обороне тыла» и т. д. Иным и не могло быть по тем временам любовное послание. И все же при мысли, что я пишу барышне, рука моя начинала дрожать, и писал я очень некрасиво. Я кончил всего лишь начальную школу, а она была гимназисткой, и мне не хотелось, чтобы она смеялась над моими ошибками. Поэтому письмо пришлось несколько раз переписать, справляясь у товарищей, как пишется тот или иной иероглиф.

Пояс сэннинбари привел меня в неописуемое восхищение. Барышня родилась в год тигра, а это хорошая примета, ведь говорится: пусть тигр за тысячу ри[14]14
  Ри – 3,927 км.


[Закрыть] убежит, а все равно назад вернется. На поясе барышня вышила ровно столько стежков, сколько было ей лет, она в письме об этом написала. Ее соученицам, наверно, немало пришлось повозиться с этими амулетами – ведь все они были одногодками. По молодости лет я поступил, пожалуй, опрометчиво, ведь женщины, родившиеся в год тигра, говорят, упрямы. После женитьбы я убедился в этом на собственном опыте.

Не думайте, что, получив пояс-амулет, я стал мечтать о нашем браке. Несмотря на молодость, я даже вообразить не мог, что когда-нибудь вознесусь так высоко. При мысли о том, что восемнадцать стежков из тысячи сделаны рукой барышни, я преисполнился таким благоговением, такой радостью и любовью, что от избытка чувств принимался нежно гладить пояс. Правда, позднее в нем завелись вши, и это доставляло мне много мук, но сжечь его я все же не решался. Бил их по одной, обливал всех скопом кипятком, но терпел. Я хранил этот пояс до самого конца войны, пока его не отнял у меня один австралийский солдат.

После возвращения в Ёкосуку снова началась муштра, и мы, как и прежде, думали только о том, чтобы поскорее вырваться отсюда, хотя знали, что впереди нас ждет фронт. Но когда человек в отчаянии, он не желает заглядывать в будущее. Как только началась война, срок военной службы все время увеличивался, и в результате мое пребывание во флоте растянулось на целых шесть лет. Покинув в 1942 году порт Ёкосука, мы поплыли дальше на юг. Примерно в это же время японская армия высадилась на Новой Гвинее. Мы все время находились на корабле. А жизнь на судне до встречи с противником – сущий рай.

На третий год службы я стал старшиной, тяжелые дни для меня миновали. Перечитывая смятое и изорванное письмо барышни, я все чаще и чаще вспоминал свое житье у хозяина и свое ученье. Ведь на флоте поголовно все, включая и меня самого, ходили в простых носках и ботинках, да и военная подготовка измотала меня до такой степени, что я за три года почти ни разу не вспомнил о таби.

Таби и война... Нет, что ни говорите, а между ними нет ничего общего. Мог ли я нынче вести свое дело, всячески поощряемый моими благодетелями заказчиками, если бы не мир, благодарение ему. Пусть я всего лишь носочник, но от войны меня увольте.

Итак, мы плыли и плыли, никто над нами не измывался, еды хватало. О чем мог думать мужчина в свои двадцать лет, как не о женщинах. Я был влюблен в барышню. Но говоря о ней, я вовсе не имею в виду жену. Хотя именно барышня и стала моей женой. Но тогда она казалась существом, недосягаемым для подмастерья. К тому же я был далеко от нее, на корабле. То была богиня! Вы правы, она была для меня идеалом и ничуть не походила на ту, что зовется моей женой. Вспоминая красоту ножки, увиденной как-то незадолго до ухода в армию, я был уверен, что на этом свете нет ей равной.

Иногда, проснувшись, я брал бумагу и принимался кроить таби. Точного размера у меня не было, но я решил, что ее нога никак не больше восьми мон и трех бу. Свод ступни, конечно, высокий, форма безукоризненная. Можете себе представить, каких мук стоило мне осуществить свой замысел. Да, я успел сшить только один носок, на левую ногу. Но вложил в него всю силу своей любви. И вы знаете, получилось довольно удачно. Вы спросите, откуда я взял материал? Коленкор и подкладку купил на острове Целебес, когда мы сходили на берег в порту Манадо. Коленкор был чистого белого цвета, вот только подкладка отдавала несколько желтизной и не очень мне нравилась. Зато шов между пальцами получился просто великолепный. С застежками дело обстояло хуже. Трудно сказать, сколько времени я потратил, прежде чем мне удалось сделать три штуки из крышки от табачной банки и до блеска начистить их. Но я не торопился, работа доставляла мне огромную радость, я был влюблен. Влюблен безумно.

А знаете, откуда я взял размер восемь мон три бу? Такая нога была у одной знаменитой гейши с Симбаси, потом я вспомнил, что однажды приказчик упомянул об этом в разговоре со мной. Да, если можно так выразиться, идеал таби. В мечтах своих я полагал, что мои таби точь-в-точь придутся барышне. Увы, я жестоко ошибся. Оказалось, что у жены размер девять мон четыре бу. О, как я был разочарован, сделав это открытие уже после женитьбы. Вы совершенно правы, мечта и действительность... Я тоже об этом с горечью думал. Вскоре после того, как я сшил свой таби на левую ногу, начался бой под Мидуэем – самое крупное сражение из всех, в которых мне приходилось участвовать. Ведь к тому времени японская армия уже потеряла четыре авианосца. Я плавал на эсминце, командовал матросами, но одно могу вам сказать: страшно. Самолеты противника как коршуны налетали на нас, заливали пулеметными очередями, пули ложились в море прямо перед нами, поднимая фонтан воды, и спрятаться было негде. Не лучше, скажу вам, чем во время учений в Ёкосуке. Вертелся как сумасшедший, стараясь выполнять приказы, иначе убьют, думал я. Когда нам твердили: «Не научишься, погибнешь!» – мы считали, что это говорится так просто, для острастки, но встретившись потом с противником, я понял: поворачивайся, а то и вправду пропадешь. Ведь матросы все на открытой палубе, а противник на нас сверху целится, успеешь укрыться – значит, пуля тебя миновала. Меня-то миновала, а товарища рядом со мной убила. Не срази его пуля, мне бы наверняка в живых не быть. Он следом за мной бежал и невольно прикрыл меня сзади. Словом, кому как повезет. Отстань я на шаг, он бы спасся, а я стал бы рыб на дне морском кормить. На флоте убитых в море хоронят.

Не думайте, что из этого боя я цел и невредим вышел. Осколки разрывной пули в ладонь попали. Потом в запястье угодило. Кажется, шрам еще сохранился. А на тело просто смотреть страшно. Живот на три суна[15]15
  Сун – 3,8 см.


[Закрыть] распороло, даже все кишки вышли наружу, хорошо еще, что их не повредило.

Зашивали. Больно ли было? Не очень. Да и кто в войну говорит о боли. Даже серьезные операции без уколов делали.

У пояса сэннинбари, присланного барышней, пулей оторвало краешек и весь его залило кровью. Я верил, что только он и спас меня, ведь в ту пору я еще был романтиком.

Корабль наш, к счастью, не затонул, но раненых оказалось много. Меня оперировали. Помнится, лежу я в госпитале, а раненые, словно тунцы на рыбном рынке, рядами на койках вытянулись; вот она, думаю, настоящая-то война. Нет, о поражении у меня и тогда мысли не было, только на душе как-то тревожно стало, кто знает, удастся ли выжить и вернуться... На то причина была. Ведь юг, жарища, раны гноятся, червяки в них заводятся, целые полчища мух летают. В то время, правда, медсестры с нами были и лекарств хватало, но умирали один за другим. А если умирать, думал я, так хоть в госпитале, по крайней мере в земле похоронят.

Что ни говорите, на море хуже. Скоро раны мои зажили, и меня сразу отправили на корабль. И как это меня угораздило на флот записаться? Пехота хоть в горах может окопаться, а куда убежишь с корабля, когда кругом вода? Двадцать с лишним лет прошло с тех пор, а и сейчас еще, если приснится, в холодном поту просыпаюсь.

Теперь уже ясно, что с боев под Мидуэем для японской армии началась полоса поражений. Вроде бы вскоре после этого штаб-квартира его императорского величества приняла решение приостановить бои в южной части Тихого океана. Но легко сказать – бросить на полпути начатое, когда мы уже успели добраться до этой южной части. Вот тогда и вошло в моду говорить: «пали смертью храбрых». Когда дивизия американской морской пехоты подошла к Соломоновым островам? Не помните? По-моему, месяца через два после сражения у Мидуэя. Что военная удача нам изменила, об этом догадывались и мы, матросы, но о поражении никто из. нас не думал, так крепко вбили нам в голову тогда, в Ёкосуке, что флот божественной страны непобедим. Но и на победу мы не рассчитывали, так уж воспитывали нашего брата матроса, чтобы он вообще думать не умел. Словом, прожили день – и ладно. В свободное время я вытаскивал свой таби и любовался им, не предаваясь размышлениям.

Начались наступательно-оборонительные бои под Гвадалканалом, трижды за этот год происходили сражения у Соломоновых островов. Мы терпели поражение за поражением и продолжать войну было бессмысленно, но рано или поздно все образуется, подобные мысли... Впрочем, тогда мы еще не заглядывали так далеко. Не знаю, как офицеры, а что до нас, матросов, то мы жили одним днем, в промежутках между боями изнывая от жары.

Случилось это восьмого декабря, как раз в годовщину начала военных действий на Тихом океане. В тот день мы решили почтить молитвой память боевых товарищей, павших смертью храбрых на Новой Гвинее у Басабуа. Вечером, при обходе своего отделения, я услышал, как на одной из коек кто-то сказал:

– Послушай, а не прикрывают ли словами «пасть смертью храбрых» полный разгром?

Не долго думая, я поднял всех на ноги, приказал построиться и учинил допрос. Потом отчитал их за ослабление боевого духа и всем надавал затрещин. Хотя, говоря по правде, не был вполне уверен в справедливости своего поступка.

Оставив Гвадалканал, японская армия ушла вскоре и с того острова, где мне делали операцию. И тут нашелся еще один смельчак, который спросил:

– А может, отвод войск – это просто эвакуация?

Ну и шум поднялся! К счастью, матрос этот был из другого подразделения. Я знал его в лицо. Он погиб вблизи Андаманского архипелага, во время пулеметного обстрела. Тот, кто говорил о полном разгроме, тоже погиб там – свалился в море. Гибли те, что были побашковитее, ну – хоть сколько-нибудь соображали. Когда попадаешь в такую переделку, лучше не утруждать свою голову... Лично мне так кажется. Вскоре до нас дошел слух, будто в Японии началась мобилизация студентов. Ну, эту ученую братию быстро прихлопнут, случись ей попасть в такие места.

В те дни, когда японские солдаты гибли смертью храбрых в районе Маршалловых островов, наш корабль еще оставался цел и невредим и продолжал продвигаться на юг. Но если «пасть смертью храбрых» значило просто потерпеть полное поражение, то и наше продвижение следовало расценивать скорее как бегство. Пришли мы в Молуккский пролив, и дальше бежать было некуда. Корабль наш потопили в июле 1944 года, в самый момент отставки кабинета Тодзио, это я уже потом сообразил.

Я плавал на эсминце, но скажу вам честно: разнести его ничего не стоило. Раздался страшный грохот, и от эсминца нашего мгновенно остались одни щепки. К счастью, подошла смена вахты, и я как раз поднялся на палубу. Не успел опомниться, как очутился в море, так и не воспользовавшись спасательными кругами, которые мы сооружали из наших коек. Придя в себя, я увидел, что вместе с другими пятнадцатью моряками уцепился за обломок доски размером татами на татами[16]16
  Татами – соломенный коврик длиной 1,5 метра.


[Закрыть]. Насколько хватал глаз, кругом простиралось море.

На горизонте ни островка. Вначале я надеялся добраться вплавь, хотя еще с корабля видел, что здесь открытое море. Какое-то время все ждали неизвестно откуда помощи, и никто не подавал голоса. Ни еды, ничего у нас с собой не было. Малейшая оплошность, и мы могли оказаться в пасти акулы. Как вспомнишь, дрожь пробирает.

Все мы знали друг друга не только в лицо, но и по имени, да и характер каждого был хорошо известен. Прямо напротив меня за доску держался сержант, противный малый, но удивительно, тогда я не чувствовал к нему никакой вражды. Может быть, потому, что уже не надеялся на помощь, а всем вместе нам было не так одиноко. Пришла ночь, но нам было не до сна. Ночью в этих местах такой звездопад, что жуть берет. Смотришь на Сатурн, а он тебе представляется могильным холмом – такие чужестранцы на своих кладбищах сооружают.

Недосыпать я привык еще в годы ученичества, да и в бытность мою матросом второго разряда. Но что ни говорите, совсем другое дело, когда тебя по волнам носит, сверху солнце нестерпимо жжет, да еще все время приходится за доску держаться.

На флоте говорят: «Под тобой одна доска, а за доской – преисподняя». Что касается нас, то наши ноги болтались сейчас где-то у самого входа в преисподнюю. Это уж точно. А не будешь болтать ногами, акулы сожрут. Огромные акулы, принюхиваясь, каждое утро приближались к нам.

Верите ли, дело было уже после женитьбы, дети у меня успели подрасти, и вот повел я как-то дочку в зоосад. Вспомнил про все это и грохнулся в обморок прямо перед аквариумом. До сих пор не могу видеть водоплавающую тварь. Говорят, что в некоторых ресторанах готовят живую рыбу. Как услышу такое, волосы дыбом встают. Просто не верится.

Плывем мы, солнце печет, в глотке все пересохло. К счастью, к полудню появилось огромное белое облако и налетел шквал. Мы побросали на доску всю нашу одежонку, чтобы ее намочило, и стали ртом ловить потоки дождя. Пили, пили и никак не могли напиться. Вода заливала нос и уши, но нам было все равно, только бы пить и пить без конца. Когда дождь кончился, мы бережно собрали мокрую одежду и прикладывались к ней губами, если мучила жажда.

Особенно жутко было ночью. Море, правда, оставалось спокойным, но так угрожающе гудело, словно это подавали голос со дна морского скопища каких-то чудовищных рыб. Хоть бы рассвело поскорее, молил я про себя.

Наутро смотрю – сержанта и след простыл. Подсчитал – нас всего девять осталось. Заснули, наверно. Вся беда в этом. Только начнешь клевать носом, руки сами собой разжимаются, а акула уже подстерегает. Все это я видел собственными глазами, однако смерть уже не пугала, более того, не вызывала ни жалости, ни боли. Соседа рядом сон одолевает, а у тебя нет сил его окликнуть, ты видишь, как отрываются от доски его руки, как он начинает тонуть, а к нему уже приближается акула. В общем, видишь все, но будто ничего не соображаешь.

О барышне своей я, разумеется, тоже перестал думать. Может, так оно лучше было? Иначе утонул бы! И разная там философия насчет собственной смерти в такой момент тоже ни к чему. Верно? Полная отрешенность, так это, кажется, называется? Впрочем, не в том ли истина, чтобы в таких вот переделках оставаться отрешенно-неистовым? Но не наоборот, неистово-отрешенным? Тогда и дня не продержишься! Как сейчас помню, первыми стали тонуть те, кто поумнее в силу полученного образования. Плыли с нами двое офицеров, так они первыми и погибли. Потом пришла очередь унтер-офицера, который вечно хвастался своим средним образованием. Словом, выжило только трое – матросы, в том числе я, – все с начальным образованием.

Я уже сказал, что ночью было страшнее, чем днем. Пугали звезды. А закроешь глаза, непременно уснешь и тут же воплотишься в будду. Вот и стараешься, таращишь их из последних сил. Ведь, когда я служил у хозяина, мне, бывало, по трое суток не приходилось спать. Авось выдержу, только на это я и надеялся. А рядом со мной умирали люди. Умирали тихо. Хоть бы кто-нибудь вспомнил на прощанье мать родную или хвалу воздал его императорскому величеству.

На четвертое утро я перестал видеть. Что было дальше, не помню. Кажется, где-то вдали загудел корабль, и я потерял сознание. Каким-то чудом нас подобрало японское судно. Пришли мы в себя лишь через трое суток. Подобрали нас четверых, но один так и помер, не приходя в сознание. Вместе с нами захватили и нашу одежонку, валявшуюся на доске. Обнаружив в этом тряпье свой пояс-талисман, я даже прослезился от радости. Сам я, правда, не помню, но мне говорили, будто, находясь в забытьи, я плакал и все кричал: «Таби пропал! Таби пропал!» Может, я имел в виду тот самый, размером в восемь мон три бу? Врачи даже опасались за мой рассудок.

А на помешанных солдат я, знаете ли, нагляделся. К концу войны, когда затонуло и второе судно, на котором я плавал, мы оказались на маленьком островке в море Хальмахера. Когда мы высадились, это был красивый, зеленый островок. Прямо на берег выбрасывало рыбу волной, мы были сыты и жили без всяких забот. Но высадилось нас двести человек. Это, конечно, нарушило жизнь туземцев. Вскоре рыба исчезла, ловить ее можно было только в открытом море, и мы обглодали даже ростки на деревьях, которыми питалась сорная курица. Еще недавно зеленый островок почти совсем оголился. Несколько раз мы воровали кабанов, их мясом питались туземцы, и жарили их на кострах. Местные ребятишки, которые прежде с любопытством нас разглядывали, теперь бежали прочь при нашем появлении.

Война кончилась, стрельба утихла, но о дальнейшей нашей судьбе никто ничего не знал.

– С голоду подохнем, а наверняка скажут: пали смертью храбрых.

– Кто скажет, если война кончилась.

Теперь солдаты спокойно вели подобные разговоры, и никто их за это не бил.

Вам интересно, до какого чина я дослужился? Последнее время в мичманах ходил. Ничего удивительного. Старший офицерский состав из строя вышел, командовать стало некому, и я, как говорится, автоматически получал очередные чины.

Стыдно признаться, но под конец я усаживался в бот, надевал на голову венок из пальмовых листьев и отдавал команды, приподнимаясь на коленях и наблюдая в бинокль за воздухом. А солдаты в это время прятались на дне бота, прижавшись друг к другу, и ни один не посмел сбежать по той простой причине, что к тому времени я уже был выше чином. Что же касается меня, то я предпочел бы остаться простым солдатом и вместе со всеми зарыться в пальмовую листву на дне бота.

Небо, однако, по-прежнему оставалось безмятежно ясным, ни самолетов, ни пулеметных очередей. Четыре года прожил я в тропиках, и кажется мне, что там всегда жарко и ясно. Но прошел год, и безмятежная ясность эта стала нас пугать. Появилось такое чувство, будто все в мире о нас забыли.

Людей начала косить малярия, есть было нечего – только рыба и папайя. Папайю мы стали разводить уже под конец, но ее приходилось все время сторожить, потому что началось воровство. Что поделаешь, борьба за существование! Правда, выращивать папайю легко, срежешь ветку, сунешь ее в землю, через день она корень пустит, а пройдет месяц, смотришь, на ней уже плоды появляются. Отличная штука. И вот вскоре на всех папайях появились таблички с надписями: «Собственность младшего лейтенанта Касихара» или «Собственность мичмана Хандо». А однажды надпись «Собственность ефрейтора Цуцуми» мы увидели на шее крокодила. Ну и смеху было!

К тому времени у нас началась неразбериха: не поймешь, где армейские, где флотские. Взять хоть меня: эсминца давно не стало, какой я матрос, разве что его призрак. Армейские, те все в старших ефрейторах ходили. Высшие чины все перемерли, нового пополнения нет, ротный смотрел, смотрел да и произвел всех в ефрейторы для поднятия духа. Так и получилось, куда ни глянешь, одни ефрейторы.

Кокосовые пальмы, хоть их и мало было, все же росли на острове. Ну и деревья, скажу вам. Высота непомерная. И что бы вы думали, в один прекрасный день влезает на такую пальму один солдат, быстро, как обезьяна, – и, приложив ко лбу руку козырьком, орет не своим голосом:

– Воздух! Воздух! В трехстах километрах обнаружена эскадра противника!

Мы похватали винтовки, блестящие, будто новенькие, – каждое утро их начищали. А как же! Самим императорским величеством нам пожалованы.

Стоим, ждем. Все тихо. Небо по-прежнему пугающе ясное. А ефрейтор наш спустился с пальмы, подбежал к старшему унтер-офицеру, отдал честь и говорит:

– Докладывает ефрейтор Накамура. Позвольте угостить вас суси[17]17
  Суси – шарики из вареного риса, покрытые рыбой, яйцами, овощами и приправленные уксусом и сахаром.


[Закрыть].

Унтер по привычке отдает команду «смирно», и мы, оборванные, одетые во что попало, некоторые в одних набедренных повязках, выпятив грудь, слушаем его. А ефрейтор между тем начинает вертеть руками, будто и впрямь лепит суси. И тут мы наконец догадываемся, что он просто спятил. А ведь он только что выкарабкался из малярии – видимо, сказалось сильное истощение.

– Послушайте, – унтер манит нас рукой, – ефрейтор Накамура хочет угостить нас суси. Давайте поедим, – а сам в это время шепчет: – Сделайте вид, будто едите.

Мы рады стараться. Один требует приготовить суси с тунцом, второй – с каракатицей. Бедняга все принимает всерьез, лепит свои суси и раскладывает их перед нами на столе. Мы же делаем вид, будто уплетаем их.

– Нравится вам, господин унтер-офицер?

– Вкусно. Все довольны.

– Очень вкусно, давно не ели таких суси, – поддакиваем мы, продолжая спектакль.

– А приправа как? Продукты сегодня хорошие, должно быть вкусно, – с торжествующим видом заявляет Накамура.

Но поскольку мы, его клиенты, еще не успели свихнуться, эта игра нам скоро надоедает и все начинают постепенно расходиться. С больным остается только унтер.

К вечеру, с заходом солнца, меня вдруг охватило беспокойство, может, и унтер умом тронулся? Я застал его в слезах.

– Хрен слишком крепким оказался, – тихо промолвил он, вытирая глаза.

Ефрейтор, угощавший нас суси, до армии, наверно, служил где-то в закусочной. На вид он был несколько моложе меня. Со следующего дня больной совсем перестал принимать пищу, но то и дело взбирался на пальму, возвещая о приближении противника. На четвертый день он умер. Мы вырыли яму и похоронили его.

Кто знает, возможно, и меня ждет такая же участь? Только я, пожалуй, буду ко всем приставать со своими таби. От этой мысли на душе у меня стало совсем скверно. Еще бы... Вы, вероятно, заметили, какая ступня у аборигенов с Новой Гвинеи? Не правда ли, кончики пальцев у них круглые и толстые, словно у ящериц? Можно представить себе, что это будут за таби. От одного их вида свихнешься!

И что бы вы думали, стерегу я однажды свою папайю, от нечего делать рассматриваю ночное небо и вдруг на месте созвездия Орион вижу таби. Ну, думаю, началось. Страх меня обуял. До прихода на флот я только и знал что свое ремесло, да еще о барышне мечтал, но теперь уже не надеялся встретиться с ней в этой жизни: если императорский флот в таком плачевном состоянии, то что осталось от тыла. Не зря говорили, что все сто миллионов японцев падут смертью храбрых.

Пояс сэннинбари служил мне теперь полотенцем, та часть его, где были стежки, полностью сохранилась. Только отпечатанная на нем картинка с изображением тигра успела слинять. Может быть, это предзнаменование? Убежать-то тигр убежал за десять тысяч ри, а вернется ли назад, думал я, разглядывая пояс.

Вскоре отдал концы и унтер, начальник сумасшедшего ефрейтора. Оправившись после малярии, он подцепил тропическую лихорадку и от сильного жара скончался. Лихорадка – болезнь не смертельная, просто унтер был чересчур слаб и не выдержал. Я плакал от жалости к нему и все вспоминал, как он тогда сказал: «Хрен слишком крепким оказался». Неужели добрым людям нет места на этом свете...

Когда к острову подошло австралийское судно и мы были взяты в плен, нас оставалась всего половина, причем пятьдесят человек, в том числе и я, умирали от малярии. Плен явился для меня спасением. Я уже не надеялся выжить. Изморенные болезнью, мы добровольно сдались в плен. Лишь один, как я уже говорил, покончил с собой, но я думаю, что не из патриотических соображений, а просто на нервной почве.

Больных сразу отдали на попечение Красного Креста, и я долго лежал в одной из больниц на острове Хальмахера. После малярии у меня началась дизентерия. Да, вы правы, когда к малярии привязывается дизентерия, это дело безнадежное...

Рядом с больницей находился лагерь военнопленных. Говорили, что среди союзных держав австралийцы хуже всех обращались с пленными, а по-моему, все обстояло нормально, особенно если вспомнить, как тебя трое суток по волнам Тихого океана носило... Убедившись, что убивать нас никто не собирается и рано или поздно всех отправят в Японию, матросы приободрились. Что до офицеров, то как-то само собою установилось мнение, что все они военные преступники и в Японии их ждет виселица. Как пленные, все были вроде бы на одинаковом положении, однако офицерам очень помогало образование, они умели говорить по-английски, и австралийские солдаты относились к ним более уважительно.

Кого только не было в нашем лагере! Представители всех родов войск, кто только смог уцелеть. Среди них мне особенно запомнился армейский унтер Судзуки, как и я только что перенесший малярию. Мы чудом вырвались из когтей смерти и теперь, оба худые, с запавшими глазами, похожие на покойников, лежа рядом, вели друг с другом задушевные беседы.