Текст книги "Хочу отдохнуть от сатиры…"

Автор книги: Саша Черный

Из цикла «Утешение»

 
Кто любит прачку, кто любит маркизу,
      У каждого свой дурман, —
А я люблю консьержкину Лизу,
      У нас – осенний роман.
 
 
Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой, —
      Смешна любовь напоказ!
Но все ж тайком от матери строгой
      Она прибегает не раз.
 
 
Свою мандолу снимаю со стенки,
      Кручу залихватски ус…
Я отдал ей все: портрет Короленки
      И нитку зеленых бус.
 
 
Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу,
      Грызем соленый миндаль.
Нам ветер играет ноябрьскую фугу,
      Нас греет русская шаль.
 
 
А Лизин кот, прокравшись за нею,
      Обходит и нюхает пол.
И вдруг, насмешливо выгнувши шею,
      Садится пред нами на стол.
 
 
Каминный кактус к нам тянет колючки,
      И чайник ворчит, как шмель…
У Лизы чудесные теплые ручки
      И в каждом глазу – газель.
 
 
Для нас уже нет двадцатого века,
      И прошлого нам не жаль:
Мы два Робинзона, мы два человека,
      Грызущие тихо миндаль.
 
 
Но вот в передней скрипят половицы,
      Раскрылась створка дверей…
И Лиза уходит, потупив ресницы,
      За матерью строгой своей.
 
 
На старом столе перевернуты книги,
      Платочек лежит на полу.
На шляпе валяются липкие фиги,
      И стол опрокинут в углу.
 
 
Для ясности, после ее ухода,
      Я все-таки должен сказать,
Что Лизе – три с половиной года…
      Зачем нам правду скрывать?
 

1927, Париж

 
В углу сидит в корзинке фокс —
Пятинедельный гномик.
На лбу пятно блестит, как кокс.
Корзинка – теплый домик.
С любой туфлей вступает в бокс
Отважный этот комик.
 
 
В корзинку маленький апаш
Зарыл свои игрушки:
Каблук, чернильный карандаш,
Кусок сухой ватрушки,
И, свесив лапки за шалаш,
Сидит, развесив ушки.
 
 
Понять не может он никак, —
Притих и кротко дышит:
Там у окна сидит чудак
И третий час все пишет.
Старался фокс и так и сяк,
Но человек не слышит…
 
 
Рычал, визжал, плясал у ног
И теребил за брюки,
Унес перчатку за порог
И даже выл от скуки,
Но человек молчит, как дог,
К столу приклеив руки.
 
 
Как глупо палочкой водить
По беленькой тетрадке!
Во всю помчался лучше б прыть
До кухонной площадки…
Над печкой солнечная нить,
Полы вокруг так гладки…
 
 
Блестит солидный, темный шкаф.
Сиди и жди. Ни звука.
На печке бронзовый жираф —
Таинственная штука.
Фокс взвизгнул с болью в сердце: «Тяф!»
Молчать – такая мука…
 
 
И вдруг серьезный господин
Вскочил, как на резинке,
Швырнул тетрадку на камин
И подошел к корзинке…
И фокс, куда девался сплин,
Вмиг оседлал ботинки…
 
 
Как дети оба на ковре,
За лапы рвут друг дружку.
Фокс лезет в яростной игре
На самую макушку…
На лай, как эхо, во дворе
Дог гулко рявкнул в пушку.
 
 
Лучи сползаются в пучки.
Стрекочет сердце глухо…
Щенок устал. Закрыл зрачки,
Лизнул партнера в ухо…
Застыли строгие очки,
Трамвай жужжит, как муха.
 
 
Щенок в корзинке так похож
На карлика-лошадку…
По тельцу пробегает дрожь,
Врозь лапки, нос – в лопатку…
А человек вздохнул: «Ну что ж…»
И снова за тетрадку.
 

1928

 
Пятилетняя девчонка
В рыжем клетчатом пальто
Посреди пустой панели
Едет в крошечном авто.
 
 
Нос и руль сияют лаком,
Щеки – розовый коралл,
А в глазах мелькает гордость
И восторженный опал.
 
 
Только женщины умеют
Так божественно сиять!
В небе почки зеленеют.
Псам и детям – благодать.
 
 
Вдруг навстречу валким шагом
Надвигается ажан:
Он, как морж, усат и плотен,
Он, как девочка, румян.
 
 
С высоты своей гигантской,
Закрутивши ус в кольцо,
Он взглянул на пухлый носик,
На смешное пальтецо…
 
 
Поднял руку, сдвинул брови
И застыл в своем манто.
Разве можно по панели
Путешествовать в авто?!
 
 
И она остановилась…
На щеках пунцовый цвет:
Рассмеяться иль заплакать?
Пошутил он или нет?
 
 
Добродушный полицейский
Не хотел ее томить.
Улыбнулись… оба сразу,
Оборвав тугую нить.
 
 
Он дорогу уступил ей,
Приложив к виску ладонь, —
И заискрился в колесах
Легкий мартовский огонь.
 

1928

(Ко дню «Голодной пятницы»)

 
В тесной каморке – беженский дом.
Мать вышивает киевским швом.
Плавно, без устали ходит рука.
Мальчик у ног разбирает шелка.
 
 
В кольца завьет их, сложит в пучки,
Справа и слева стены тонки, —
Громко играть на чужбине нельзя…
Падают нитки, беззвучно скользя.
 
 
«Кис! – говорит он. – Послушай же, Кис!
Ты как из сказки прилежная мисс:
Помнишь для братьев в пещере, без сна,
Платье плела из крапивы она».
 
 
Мать улыбается. Мальчик вздохнул…
«Кис, – говорит он, взбираясь на стул, —
Летом я к морю поеду опять?
Прыгать, смеяться, купаться, кричать…»
 
 
Светлое «да!» – вылетает из губ.
Теплые пальцы треплют за чуб.
Мальчик не видит, как милая «Кис»
Смотрит, смутясь, за оконный карниз.
 
 
Мальчик не знает, что много ночей
В сердце тревога все горячей:
Летнее солнце, здоровье, загар, —
Как раздобыть их мальчику в дар?
 
 
Дремлет мальчишка. Над ним в полусне
Летние дни закачались в окне:
Сосны, опушки, сотни затей,
Крики приятелей – русских детей…
 
 
Странная Кис… Почему-то она
Летом в Париже томиться должна.
Ей и в Париже – твердит – ничего.
Солнце и лес для него одного.
 
 
Разве нельзя вышивать под сосной?
Спать в гамаке под листвою сквозной?
Он бы ей крабов ловил на обед…
Сонные глазки нырнули под плед.
 
 
Мать вышивает киевским швом.
Город бездушный гудит под окном.
Пламень закатный небо рассек.
…
Есть ли кто в поле жив человек?
 

1928

 
Море – камни – сосны – шишки…
Над водой крутой откос.
Две девчонки, два мальчишки,
Пятый – я, шестой – барбос.
У заросшего колодца,
Где желтел песчаный вал,
Я по праву полководца
Объявил войскам привал.
Пили воду. Много-много!
Капли вились мимо уст.
Через полчаса, ей-богу,
Стал колодец старый пуст.
Мы сварили суп в жестянке —
Из креветок и пшена.
Вкус – резиновой солянки…
Пес не ел, а мы – до дна.
Было жарко, душно, сухо.
Час валялись мы пластом.
А барбос, закинув ухо,
Грыз бутылку за кустом.
Мы от взрослых отдыхали, —
Каждый сам себе отец…
Хочешь – спи, задрав педали,
Хочешь – прыгай, как скворец.
 
 
Дымной лентой вьется копоть:
Пароход плывет в Марсель…
Хорошо по лужам шлепать
И взрывать ногами мель!
Крабы крохотные в страхе
Удирают под утес.
Младший мальчик без рубахи
В щель за крабом сунул нос.
Но девчонки, сдвинув шеи,
Верещат, как леший в рог:
«Са-ша Черный! По-ско-рее!
Под скалою ось-ми-ног…»
Боже мой, какая радость!
Прискакавши колесом,
Выдираем эту гадость
Вшестером (считая с псом)…
Брюхо – розовая мякоть,
Лапы – вроде бороды.
Вообще, не зверь, а слякоть,
Отчего ж мы так горды?
Мы несем его в жестянке
И решаем все у пня:
Пусть живет, как рыбка, в банке,
Под кроватью у меня…
 
 
Как рысак, барбос наш скачет,
Мы горды, – а он при чем?
Красный бок далекой дачи
Вспыхнул в соснах кирпичом.
Подбираем по дороге
Все, что выбросил прибой:
Руль с неведомой пироги,
Склянку с пробкой голубой…
Для чего? Не знаем сами.
Обошли знакомый грот.
Ветер влажными крылами
Подгоняет нас вперед.
Из-за мыса вышла лодка,
Вяло вздувши паруса.
Море ласково и кротко,
Словно сытая лиса.
За спиной трясется склянка.
У сарая сохнет сеть…
Осьминог уснул в жестянке:
Тише, дети. Не шуметь!..
 

1928