355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сандро Веронези » Колибри » Текст книги (страница 4)
Колибри
  • Текст добавлен: 31 октября 2021, 14:03

Текст книги "Колибри"


Автор книги: Сандро Веронези



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Господине-е-е-е! (1974)

Было воскресенье, раннее утро, но площади Савонаролы нигде не было – она исчезла. Исчезли деревья; небо исчезло; исчезли машины, вокруг пустота. Как в фильме, который они с мамой смотрели под Рождество, – там спускается туман, и старичок теряется возле дома – здесь тоже спустился туман, и Марко Каррера, как тот старичок, тоже потерялся возле дома. Туман во Флоренции – явление редкое, а такой – вообще редчайшее. Даже своих ботинок не видно.

Было воскресенье, раннее утро, и был совершенно абсурдный день. Ограничение движения транспорта – Austerity[22]22
  Режим жесткой экономии, строгость (англ.).


[Закрыть]
, как это назвали, – и одно это уже было форменным издевательством: год послушания родителям, год жизни без драк и без ссор с братом и сестрой, хорошие оценки в школе, проявления здравого смысла, рассудительность и толерантность – все, чтобы убедить родителей купить мотороллер «Веспа»[23]23
  «Веспа» – культовый итальянский мотороллер. Производится концерном Piaggio с 1946 г. и до сих пор. Является родоначальником европейской конструкторской школы мотороллеров и первым успешным скутером в мире.


[Закрыть]
, и вот пожалуйста, он одержал победу в день своего рождения, и именно в этот день вступил в силу закон, запрещающий ему ездить по воскресеньям. Но этого мало. Абсурдными были причины, по которым приняли этот закон: нефть и бензин стали отпускать по талонам – бац, ни с того ни с сего. То, что Марко Каррера слышал по телевизору, было лишено смысла. По его убеждению, чтобы дожить до нормированного распределения потребительских благ, необходимо пройти промежуточный этап, когда дефицит того или иного товара начинает ощущаться явно. А тогда все случилось с бухты-барахты: молниеносная война[24]24
  Молниеносная война, или война «Судного дня», Шестидневная война – четвертая арабо-израильская война, начавшаяся в день праздника Йом-Кипур 6 октября 1973 г. Проигравшие арабские страны – поставщики нефти применили меры экономического воздействия на союзников Израиля – ввели эмбарго на продажу нефти странам Западной Европы и повысили цену на сырую нефть втрое.


[Закрыть]
, решение стран ОПЕК сократить экспорт нефти, и поэтому всем следовало немедленно отключить рубильник. В течение месяца по ночам перестали зажигаться фонари, сократили время телевещания, дома запретили пользоваться обогревательными приборами – и никаких автомобилей по воскресеньям, включая мотороллеры «Веспа». Что ж получается, его цивилизацию ничего не стоит поставить на колени? И именно по достижении им четырнадцати лет, когда он стоит на пороге взрослого мира? Именно тогда, когда он перестал участвовать в соревнованиях по горным лыжам, чтобы по полной программе наслаждаться своей «Веспой» даже по воскресеньям и даже зимой, вместо тренировок в Абетоне, куда нужно было ездить и зимой, и весной каждые выходные, – тренировки и соревнования, тренировки и соревнования только для того, чтобы потом увидеть местных, летящих стрелой и показывающих двое-втрое лучшее время?

Пешкодралом. Без разговоров. А в тот день был еще и туман.

Было воскресенье, раннее утро. Марко Каррера сделал несколько шагов и уже в нескольких метрах от дома испытал неуверенность, поскольку не мог сориентироваться в пространстве. Где он находится? На тротуаре или на проезжей части? Где находится его дом? Справа или слева? Спереди или сзади? Не слышно было даже шума машин, которые могли бы дать представление о месте, где он находился.

В половине девятого у него была назначена встреча на вокзале, откуда они с Пелледжеро, Верди и сестрами-близняшками Соллима должны были ехать в Лукку на финальные соревнования первого тосканского чемпионата в групповых играх в закрытых помещениях в возрастной категории «учеников», в сопровождении учителя и представителя руководства. (Это, кстати, еще одна причина, чтобы забросить лыжи: начиная с этого года, благодаря повсеместному переходу на мячи из вулканизированной резины можно было проводить теннисные турниры даже в зимнее время, а для Марко Карреры было гораздо важнее сосредоточиться на теннисе в течение всего года, нежели разбрасываться между теннисом и лыжами. Несмотря на то что его рост не увеличивался, в теннисе он с каждым годом становился сильнее, был метким и агрессивным, а это в совокупности с тем фактом, что противники недооценивали его из-за роста, в прошлом году позволило ему добиться потрясающих результатов. В лыжах не было психологии, стратегии, соперника, которого видишь на корте: там была только сила гравитации, и его рост – метр пятьдесят, а главное, вес – сорок восемь килограммов – были непреодолимым препятствием.)

Короче, было воскресенье, раннее утро, и все фонари на площади были погашены из-за строжайшего режима Austerity. Вокруг – ни души, только клубы тумана. Надо было дойти до улицы Джакомини и сесть на автобус до вокзала Санта-Мария-Новелла, но вдруг оказалось, что это непросто. В самом деле, где находится улица Джакомини? Обычно с другой стороны площади относительно его дома, вдоль бокового фасада церкви Святого Франциска, но опять же вопрос: где находится его дом? Где находится площадь? Где находится церковь?

Чудовищная авария произошла внезапно, как все аварии. За минуту до этого Марко Каррера потерялся в тумане, вокруг ни души, ни звуков, ни ориентиров, а минутой позже все уже случилось: рев мотора, удар, надрывно загудевший клаксон, который заклинило от столкновения, и даже первые крики. Все, казалось, произошло одновременно, без какой-либо хронологической последовательности. Впрочем, там, где нет пространства, там нет и времени, как говаривал дядюшка Альберт.

Первые крики состояли всего лишь из одного слова, которого Марко до сих пор не слышал.

– Господине-е-е-е!

Всего лишь одно слово, которого Марко никогда раньше не слышал, выпущенное в туман, словно сигнальная ракета. Оно как будто говорило (конечно, ему, Марко, потому что вокруг не было ни души): «На помощь! Мы здесь! Авария здесь!»

Здесь, но где?

– Господине-е-е-е!

В общем, Марко направился туда, откуда доносился крик. Он сделал пару шагов, и время, кажется, ожило: застрявший клаксон умолк. Скрежет железа. Другие непонятные слова, явно произнесенные мужчиной, – голос, что кричал «Господине-е-е-е!», был женским.

Вдруг из стены тумана возникла женщина, она была до ужаса близко. Цыганка. Лицо в крови и искажено криками «Господине-е-е-е!». Звуки мужского голоса тоже слышались где-то поблизости, но самого мужчины было не видно. Появился человек – старый цыган, у которого кровь стекала со лба на шею, – но это не он бормотал. Рядом с ним стоял «Форд Таурус», дверцы распахнуты настежь, из капота валит дым. Марко кое-как продвигался в этой молочной каше, не понимая, что ему делать, и не соображая, что же он ищет. Может, другую машину? Он искал другую машину? Может, у него было предчувствие? Может, он узнал ее по гудку?

– Господине-е-е-е!!

Вот она, другая машина. Врезалась в фонарь, практически без носа. Похожа на «Пежо-504», машину его отца. Серый металлик – в точности как у него. И еще один цыган, моложе первого, с виду без телесных повреждений; это он открыл дверцу и что-то бурчал, пытаясь вытащить из машины человека. Человека без сознания, а возможно, и мертвого.

Похоже, это была девушка.

Похожая на Ирену, его сестру.

– Господине-е-е-е!!

Папа, я возьму твою машину? Ирена, не начинай. Но мне нужно съездить в Абетоне, потом в Больгери, потом на вечеринку в Импрунету, как я туда, по-твоему, доберусь? Попроси кого-нибудь подкинуть. Ни за что на свете! Ирена, у тебя нет еще водительских прав. Зато есть «розовая карточка». С ней ты не можешь ездить без сопровождения. Мои подруги ездят. А ты не будешь. Ну, папочка, перестань, клянусь, я буду осторожна. Нет. Боишься, меня остановят? Да. Ну, пожалуйста, папа! Ирена, я сказал нет. Я все равно возьму. Только попробуй…

Сколько раз за последние недели Марко слышал пререкания отца и Ирены. И сколько раз он вставал на сторону своей самой умной и самой неспокойной сестры – его полярной звезды, его эталона молодости и жизни, взбалмошной, вечно подавленной и озлобленной, с голубой жилкой, пульсирующей на виске, делавшей ее особой, ни на кого не похожей – благородной бунтаркой, высшим авторитетом. Сейчас она лежит на земле, куда ее уложил молодой цыган, пробовавший ее реанимировать – в нарушение элементарных правил оказания экстренной помощи пострадавшим, но этого никто не видел. Он делал это с явным наслаждением: бледная, без видимых повреждений и без сознания. Ирена. Она умерла?

– Господине-е-е-е!

Нет, она не умерла и даже не поцарапалась, только лишилась чувств, и Марко Каррера узнает об этом буквально через минуту. Но взгляд, который он не отводил от нее в продолжение этой минуты, был в точности тот же, которым он будет смотреть на нее в больничном морге через семь лет, в семь утра, в больнице городка Чичина: полный отчаяния, жалости, ярости, ужаса, бессилия и нежности. Взгляд, которым – он знал это каким-то таинственным образом – он должен будет ее окинуть, если правда то, что ему рассказывали, будто в ночь на святого Лаврентия, в Больгери, на том же пляже, где она погибнет, он – ему тогда еще и пяти не было – по совету мамы, маминой подруги, дочерей маминой подруги и самой Ирены – загадал желание, как только увидел падающую голубую звезду, не понимая даже смысла сказанных им в ту минуту слов: «Чтобы Ирена никогда с собой не покончила».

Ирена, его миф. Она не подпускала его к себе, как, впрочем, и других членов семейства, отчего уже в восемнадцать стала крестом, который им приходилось нести, не говоря уже о том, что она как будто сеяла вокруг себя всевозможные несчастья – падения, аварии, переломы, ссоры, депрессии, наркотики, сеансы психотерапии, – складывавшиеся в терпеливое и обобщенное сострадание к ней, чувство, которое ее брату Марко – единственному человеку на свете – всегда было чуждо, поэтому он продолжал ее понимать, оправдывать, держать ее сторону и любить, несмотря на все ее многочисленные глупости. Если все их классифицировать, то в то туманное утро она совершила глупость номер один.

Через много лет после этой аварии, после множества других ее сумасбродств, включая суицид, через много лет после смерти его родителей и – страшно сказать – через много лет после смерти, как ни старайся, не выговорить… его дочери… вот, кажется, получилось; через много лет после всего, можно сказать, Марко Каррера, почти старик, почти одинокий, почти уже одной ногой в могиле, подчеркнет следующие слова в романе, который тогда лежал перед ним: «в нем была потерянность и кромешная мгла». Он думал о ней, об Ирене, которая не погибла в тот раз в тумане, как и во многих других случаях, когда могла бы погибнуть, но в конце концов все же погибла молодой – рано, слишком рано, увы.

Было воскресенье, раннее утро. Господине на сербо-хорватском означает: «О Господи».

Второе письмо о колибри (2005)

Марко Каррере

ул. Форначчи, 117/b

поселок Вилла Ле Сабине

57022 Кастаньето-Кардуччи (Ливорно)

Италия

Кастеллорицо, 8 августа 2005 г.

Вообрази, что я говорю лето,

напиши на бумаге слово «колибри»,

заклей его в конверт,

отнеси к почтовому ящику, спустившись с косогора.

Когда ты откроешь письмо и прочтешь,

На память придут те дни, и ты поймешь, до чего

Я крепко-крепко тебя люблю.

Раймонд Карвер[25]25
  Раймонд Карвер (1938–1988) – американский поэт и новеллист, один из крупнейших мастеров англоязычной короткой прозы второй половины XX века.


[Закрыть]
Луиза.

Веревочка, маг, три трещины (1992–1995)

Никому не известно – а должно быть известно всем, – что судьба отношений между людьми решается в самом начале, в момент их зарождения, раз и навсегда, навечно, и чтобы знать заранее, чем они закончатся, достаточно взглянуть, с чего они начинались. Ибо в момент зарождения отношений происходит внезапное озарение, в котором можно даже увидеть их развитие, продолжительность, то, чем они станут и чем закончатся, – все вместе сразу. Это видно как раз потому, что все основное заключается в самом начале, как любая законченная форма, которая намечена уже в ее первом наброске. Но речь идет лишь о мгновении, после которого это озарение исчезает само либо вытесняется нами, и именно поэтому, говоря об истории отношений, люди впоследствии рассказывают о неожиданных поворотах, потерях, радостях или непредвиденной боли. Мы это знали, знали в краткий миг озарения, в самом начале, ну а потом, к сожалению, до конца своих дней забыли. Это похоже на то, когда просыпаешься среди ночи и, пошатываясь, ищешь путь в туалет, теряешься в темноте, на долю секунды включаешь свет и тут же его гасишь, но эта вспышка показывает нам дорогу до ванной и обратно. В следующий раз повторяется то же самое.

Когда у Адели, дочери Марко Карреры, примерно в три года впервые обнаружилось расстройство восприятия, в его глазах полыхнула эта яркая вспышка, и он увидел все разом, но это было совершенно невыносимо – напоминало почему-то об Ирене, – и он недолго думая вытеснил видение и продолжил жить дальше, словно ничего не было. Возможно, с помощью психоаналитика он мог бы восстановить миг прозрения, но так как вокруг него были лишь люди, которые без психоанализа не могли прожить, они внушили ему непреодолимое отвращение к последователям Фрейда. Так, во всяком случае, он сам говорил. Но психоаналитик наверняка бы изрек, что его отвращение было защитным механизмом вытеснения. Факт же состоит в том, что вытеснение случилось немедленно и было очень глубоким, настолько глубоким, что больше это видение не повторялось, даже после того, как все пошло, как пошло и как должно было пойти, – как на долю секунды Марко увидел, а потом больше нет, ни разу в жизни – до скончания его дней.

Учитывая возраст девочки, вполне можно сказать, что первое проявление ее психического расстройства совпало с началом ее отношений с отцом, до той поры весьма и весьма неопределенных, и определила это совпадение она сама, приняв, по всей вероятности, первое самостоятельное решение в жизни. Действительно, одним ясным воскресным утром в августе, пока Марко завтракал с ней вдвоем на кухне их дома в Больгери, а мама решила еще поваляться в постели, Адель Каррера сообщила ему, что из ее спины растет веревочка. Несмотря на свой возраст, она объяснила все очень толково: веревочка шла от ее спины, чтобы прикрепиться к ближайшей стенке. По каким-то неясным причинам веревочка была невидимой, и поэтому Адель всегда должна была стоять, прислонившись к стенке, чтобы люди в ней не запутались или не споткнулись. А если ты не можешь прислониться к стене? – спросил у нее Марко. Адель ответила, что в таких случаях ей приходится быть крайне осмотрительной, и если кто-то проходит у нее за спиной и путается в веревке, она должна обойти вокруг него и распутать, и показала Марку, как это делается. Марко продолжил задавать ей вопросы. А такая веревочка есть у всех или только у нее? Только у нее. А ей не кажется это странным? Да, ей это кажется странным. Ей кажется странным, что только у нее есть веревочка или что у других ее нет? Ей кажется странным, что у других ее нет. А как она поступает дома или в церкви? С мамой, с ним? Но ты, ответила ему девочка, никогда не проходишь у меня за спиной. Именно в эту минуту столь неожиданного откровения – он никогда не проходит за спиной своей дочери – у Марко Карреры пробежал мороз по коже, и с этой минуты начались его отношения с дочерью. Именно в этот момент он все увидел, узнал и испугался, а потом сразу же все забыл: то, что видел, то, что узнал, и то, чего испугался.

До конца того лета эта веревочка была их секретом. На самом деле Марко сразу рассказал обо всем Марине, взяв с нее обещание ничего не говорить малышке, поскольку та просила никому не рассказывать. Марина тем августом старалась не ходить за спиной дочурки – ни дома, ни в саду, ни на пляже, – однако без больших успехов, поскольку вспоминала об этом, когда было уже поздно. В этих случаях она наблюдала, как малышка обходит ее спереди в противоположном направлении, чтобы бережно и аккуратно выпутать ее из трудной ситуации, – и умилялась. Потом наблюдала за непосвященными бабушкой и дедушкой, которые всегда проходили за спиной ребенка как будто нарочно, и за малышкой, точно так же обходившей их в обратном направлении с той же тщательностью и аккуратностью, и вновь умилялась. Потом наблюдала за только что установившимися отношениями между дочерью и отцом, восхищаясь его инстинктивным умением не проходить никогда – что правда, то правда, – никогда у нее за спиной, и опять умилялась. Марко смотрел, как она умиляется, и умилялся тоже. Для обоих это было лето полного умиления. Обеспокоиться не пришло в голову ни одному.

С сентября девочка должна была пойти в детский сад, Марко воспользовался случаем и убедил ее в необходимости рассказать о веревочке маме. Адель повторила ей на кухне то же самое, о чем пару месяцев назад рассказала ему. Марина опять умилилась. Она тоже задала дочурке пару вопросов, но это были не такие вопросы, которые задавал ей папа, – более практичные и не столь романтичные – и поэтому более трудные для ребенка: когда она заметила у себя веревочку? Из чего веревочка сделана? Могла ли она порваться? Из путаных объяснений дочери Марко и Марина поняли, что мысль о веревочке за спиной пришла ей в голову, когда они вместе с ней смотрели по телевизору соревнования по фехтованию на Олимпийских играх в Барселоне: Триллини[26]26
  Имеется в виду Джованна Триллини – итальянская рапиристка, выигравшая рекордное число золотых олимпийских медалей (четыре) в личном и командном первенстве, девятикратная чемпионка мира. Первую золотую медаль выиграла на Олимпийских играх в Барселоне в 1992 г.


[Закрыть]
, женская команда рапиристок, провод, прикрепленный к спине, передающий на дисплей рефери сигнал об уколах соперниц, потом победа, золотые медали, триумф, маски роботов, из которых вдруг появлялись лица девушек, их улыбки, волосы – все это, как они поняли, произвело сильнейшее впечатление на ребенка. И никакого беспокойства в связи с этим они снова не испытали.

Велели дочке не говорить об этом воспитательницам в детском саду, во всяком случае, если ничего не случится. Ничего и не случилось. Детский сад был маленький, помещался в обычной квартире в проезде Кьярини, вблизи пирамиды Цестия, где можно было сколько угодно простоять у стены, не привлекая к себе внимания. Проблемы Адели были такие же, как и у всех детишек, – расставание с родителями, адаптация, новые привычки. Веревочки никто не заметил. Впрочем, Адель вела себя очень спокойно, когда кто-то проходил у нее за спиной: освобождая этого человека, взрослого или ребенка, она обходила его в обратную сторону так осторожно, что никто ничего не замечал. А дома папа и мама играли с ней в веревочку. Марко перепрыгивал через нее как через скакалку либо запутывался и падал. Марина развешивала на ней свежевыстиранное белье. В течение всего того года – он оказался счастливым – родители ничуть не беспокоились. И в следующем году все шло как по маслу, не считая одного случая, когда детский сад выехал на экскурсию в Маккарезе[27]27
  Городок в сельской местности, расположенной в области Лацио, вблизи Фьюмичино.


[Закрыть]
, на сельскохозяйственную ферму, и Адель отказалась выходить из автобуса. Обычно она не испытывала проблем на открытом воздухе, как-то умела справляться со своей веревочкой, но тут заупрямилась, и одной из двух воспитательниц пришлось на время экскурсии остаться с ней в автобусе. Когда Марина приехала забрать дочь и ей сообщили о произошедшем, она сразу же поняла причину того, что воспитательницы называли капризом, но тогда она очень спешила и не сочла уместным рассказывать им историю про веревочку. В машине она все же спросила у дочери, было ли ее решение не выходить из автобуса связано с веревочкой, и девочка ответила, что да: в том месте было много животных, а с веревочкой и с животными очень опасно. Все это она пояснила крайне спокойно и рассудительно, что свидетельствовало о ее осторожности, и Марина в очередной раз умилилась. Вечером она рассказала об этом Марко, и он тоже умилился. Родители стали играть с ней в веревочку. Причин для беспокойства не было.

Поменяли квартиру, а после летних каникул и детский садик. Он был расположен не близко, а как раз наоборот – за районом Тор-Маранча на улице Тор-Карбоне, между Аппиевой и Ардеатинской дорогами, практически в деревне, но был намного лучше и красивей, воздух чище, размещался в бывшей вилле Анны Маньяни – так, во всяком случае, считала Марина. По мнению Марко, это бессмысленно осложняло их жизнь (вечно нужно было что-то менять, улучшать, расширяться, непрерывно расти), новый детский сад находился у черта на куличках, воздух все равно вонючий, и стоило это гораздо дороже. Возобладало мнение Марины, поскольку она бралась отвозить девочку в детский садик и привозить обратно ежедневно, – и это была первая серьезная трещина в их отношениях, кровоточащая рана на гладкой, ничем еще не поврежденной поверхности их брака, ибо понятно, что возить ее ежедневно Марина как раз и не могла, поэтому Марко приходилось проводить три четверти часа в безумных пробках, чтобы отвезти ребенка в садик или привезти обратно, отсюда разногласия и взаимные упреки: она инкриминировала Марко, что тот не уделяет внимания дому и нисколько ей не помогает, а он – что она не соблюдает условия их договора. В придачу в новом детском саду немедленно вскрылась проблема Адели. Девочка не захотела туда ходить. Когда за ней приезжали, она стояла одна-одинешенька в углу и горько рыдала. Марко интерпретировал это как доказательство того, что он был прав, менять садик было ошибкой, ребенок страдал из-за отрыва от прежней среды, из-за отсутствия знакомых воспитательниц, подружек и так далее, но Марина при нем спросила у девочки, правда ли, что ей так плохо в детском садике из-за веревочки, и дочь ответила «да», но ничего больше не добавила. Не успели они записаться на прием к директрисе, как та сама вызвала их на беседу. Не дав возможности директрисе объяснить им причину приглашения, они сами рассказали ей о веревочке. Директриса пришла в негодование. Она была возмущена, что от нее скрыли столь серьезную проблему, а когда Марко и Марина попытались ее заверить, что все это лишь какая-то ерунда, тем самым доказав, насколько халатно и безответственно в течение двух лет они относились к серьезной проблеме, она задала им хорошую головомойку. Директриса заявила, что речь идет о болезни, о более чем очевидном расстройстве восприятия галлюцинаторно-бредовой этиологии, которую надо лечить, а не пестовать, как делали они. Она дипломированный специалист в области детской психологии, сказала она, и знает, что говорит. Директриса назвала безголовым родителям имя специалиста, с которым нужно связаться, и как можно быстрее. Так в жизни дочери Марко Карреры впервые появился психотерапевт, доктор Ночетти. Это был своего рода мужчина-ребенок неопределенного возраста, с понурыми старческими плечами и седыми, пепельными, слабыми и редкими волосами, с живыми глазами ребенка и на удивление гладкой кожей. У него на шее висели очки на тесемке, которыми он не пользовался. И хотя было ясно, что перед ними человек с высоким уровнем интеллекта, в его способе рассуждения Марко не улавливал ничего общего с собственным: казалось, будто доктор жил в другом мире, читал исключительно те книги, о которых Марко никогда не слышал, смотрел фильмы, которые Марко никогда не видел, слушал музыку, которую Марко никогда слышал, и наоборот. При таких условиях не представлялось возможным установить с ним какие-либо иные отношения, кроме тех, которые устанавливались сами по себе, и это облегчало дело. Конечно, при полном неприятии психотерапевтов, характерном для Марко, чтобы доверить этому человеку дочурку, Марко пришлось приложить немало усилий. Прежде всего потребовалось поверить директрисе сада, которая направила их сюда, дипломам и аттестатам, развешенным на стене кабинета доктора Ночетти, расположенного на улице Колли-делла-Фарнезина (спрашивается, как туда добраться на машине), и главное, поверить в интуицию Марины, которая сразу же заявила, что совершенно уверена в этом до крайности странном человеке. Но когда Марко приложил усилия и поверил, ситуация упростилась: они стали возить Адель на сеансы в его кабинет два раза в неделю (Марина почти всегда, Марко почти никогда), и чувство, которое они испытали перед директрисой детского сада – стыд за собственную глупость и безответственность, – стало понемногу исчезать.

Тем не менее в первые месяцы Адель не изменила своего отношения к садику, и поездка туда по утрам была настоящей трагедией; но девочка с большим удовольствием ездила два раза в неделю на сеансы с магом Манфротто – так доктор Ночетти велел называть себя своим маленьким пациентам (вот тоже: что это за имя? Где он его выкопал?); и когда дома с величайшими предосторожностями ее спрашивали, чем они занимаются с магом Манфротто, запершись в кабинете на целые пятьдесят минут, Адель, не задумываясь, отвечала: «Играем». Больше она ничего не добавляла и не уточняла, в какие именно игры они играют. Незадолго до Рождества Марко и Марину попросили зайти в кабинет на улице Колли-делла-Фарнезина – обоих, было подчеркнуто, и без ребенка. Отметая полностью теорию фехтования на Олимпийских играх и не давая объяснений, на чем построено его собственное заключение, доктор Ночетти проинформировал их, что, по его мнению, эта веревочка привязывала Адель не к стенкам, как она сама говорила, а к папе: она создала особую тесную связь с отцом, вероятно, в силу того, что боялась его лишиться.

Хоть и неожиданно, но эта интерпретация веревочки Адели показалась им обоим довольно здравой, и вместо того, чтобы возразить или попросить объяснить подробнее, Марко и Марина задали доктору одновременно один и тот же вопрос: так что же теперь? А теперь, не моргнув глазом отвечал маг Манфротто, будет гораздо лучше, если Адель будет проводить гораздо больше времени с отцом. По возможности как можно больше. Идеальным было бы, добавил он, если бы ребенок проводил меньше времени с матерью и больше с отцом. По возможности как можно больше, снова повторил он. Еще бы, конечно, возможно, Марко был счастлив, когда оставался с дочерью, но это означало, что они должны были провести революцию в своей семье и в своих отношениях; в самом деле, их семья была устроена по старинке: отец играет меньшую роль в жизни ребенка по сравнению с матерью. И хотя все что угодно можно было сказать по этому поводу, кроме того, что такую модель жизненного уклада Марко позаимствовал у своей семьи, она, надо признать, для него как для мужчины была весьма удобной: не надо было размениваться по мелочам, он имел больше времени для реализации своих многочисленных интересов, и, наконец, эта модель предусматривает, что посуду всегда моет Марина. Но чего не сделаешь ради дочери? Если надо, расшибешься в лепешку.

Итак, они действительно устроили революцию в своей жизни. Марко смирился и два раза в день проводил по три четверти часа в машине, добираясь до улицы Тор-Карбоне – без стенаний, поскольку речь шла о пользе Адели, – и занимался теми ее делами, которыми до сих пор занималась мать. Он стал проводить больше времени дома, решительно сократил количество своих хобби (фотография, теннис, покер), а также пересмотрел свое рабочее расписание специалиста-офтальмолога, отказавшись от научных симпозиумов и конференций и от нескольких лестных предложений, но, к своему удивлению, не воспринял это как жертву, а напротив, почувствовал, что живет гораздо лучше, чем прежде. В жизни Марины, лишившейся всех этих мелких забот и проблем, наоборот, разверзлась глубокая пропасть, и стоит заметить, что к этой революции она была подготовлена меньше, поскольку впервые в жизни у нее появилась бездна свободного времени, а свободное время – коварная вещь для таких, как она, людей неустойчивых. И это, безусловно, предопределило вторую трещину в их отношениях, ибо истина, что праздные руки (если слегка переврать народную поговорку) – пособники дьявола, во всяком случае, для этой истории как нельзя справедлива. Но пагубные последствия для их союза проявятся еще не скоро: пока нас интересует то, что случилось с веревочкой Адели, а случилось с ней то, что она исчезла.

Случилось то, что, перейдя от роли родителя, возвращающегося домой около восьми вечера, к роли того, кто постоянно занимается девочкой, то есть того, кто участвует в автомобильных родео, чтобы отвезти ее в сад, к магу Манфротто, к педиатру и так далее, того, кто покупает ей одежду, моет в ванне и готовит еду, Марко понял, что обладает решающим словом в выборе ее занятий. Он решил, например, отдать ее на следующий год в первый класс обычной школы, находящейся по соседству с домом, школы имени Витторино да Фельтре, расположенной на одноименной улице в квартале Монти, и Марина была вынуждена согласиться с его решением, несмотря на то что ей это не нравилось (она выступала за частную школу), точно так же как Марко в свое время был вынужден согласиться на детский сад в конце Ардеатинской дороги, несмотря на то что сначала возражал жене. Уход за ребенком гарантировал власть – это главное открытие, и, находясь при исполнении своих обязанностей, Марко Каррера окончательно прозрел, когда решил записать ребенка в секцию фехтования. Подумал и сделал это одним январским коротким и мутно-молочным днем: пробное занятие, и вперед, без предварительных обсуждений с женой: записал дочь в секцию фехтования и стал возить два раза в неделю на тренировки, поставив Марину перед свершившимся фактом. Впрочем, что в этом плохого? Даже если бы его мысль оказалась ошибочной, что плохого в том, что девочка немного займется спортом? Но решение оказалось правильным, оно сработало, и веревочка почти сразу исчезла. Правда, детям не давали электрифицированную экипировку, поэтому она не пропала, ведь Адель действительно ее чувствовала, чего Марко больше всего опасался; но маски они надевали, и, начиная с первых занятий, Адель столкнулась с миром масок, гнущихся шпаг, молниеносных ударов и выброса адреналина, из которого, как они поняли в свое время, и произрастала веревочка. Итак, фехтование, тот вид спорта, о котором Марко понятия не имел, решило проблему веревочки за спиной его дочери, и решило радикальным образом, которым решаются все детские проблемы – если вообще решаются, – то есть как будто их и не бывало. Не говоря никому ни слова, Адель в один прекрасный день перестала обходить людей, когда они проскальзывали за ее спиной. Кончено. Дома девочка перестала о ней говорить. Кончено. Перестала капризничать, не желая идти в детский сад, и в детском саду перестала стоять в уголке и горько плакать. Кончено.

Однако, к большому удивлению Марко, маг Манфротто не вычеркнул ни одной запятой из своей теории веревочки: по его словам, фехтование тут ни при чем, веревочка исчезла, поскольку в ней отпала необходимость благодаря постоянному присутствию отца в жизни девочки. Марина также заявила, вопреки своему недавнему согласию с теорией фехтования Марко, что она разделяет мнение доктора: то, что веревочка исчезла, когда девочка стала посещать спортивный зал, было чистым совпадением. Ладно, в конце концов, вопрос с веревочкой на спине ребенка был решен положительным образом и как раз вовремя, то есть до того, как Адель начала посещать первый класс начальной школы, где все могло только осложниться; и это, безусловно, было успехом и большим облегчением для всех, но его моральную цену – вопрос заключается в этом – заплатил один только Марко, поскольку дело ушло в архив согласно одной-единственной версии, которая гласила, что веревка появилась потому, что он мало времени проводил с дочкой (то есть все произошло по его вине), и исчезла не потому, что он отвозил малышку в фантастический мир, из которого она возникла (то есть и тут нет никакой его заслуги), а только благодаря интуиции доктора Ночетти. Ладно, подумал Марко Каррера, это неправда, но с этой версией можно согласиться. Ничего не стоит принести себя в жертву. Дело в конечном счете касалось лишь нескольких человек (его жены, доктора Ночетти, директрисы детского сада и его самого), и оставлять спорный вопрос открытым не имело смысла. Поэтому он не стал возражать и отблагодарил мага Манфротто. Ради всеобщего согласия. Ради здоровья ребенка. Ну что вы, какие обиды.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю