Текст книги "Актриса"
Автор книги: Салли Боумен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Да, да, эти вопросы все еще мучили его, эти и тысячи других, и он – о гордыня! – он презирал себя за ревнивое свое любопытство и никому в нем не признавался. Он же сам сделал выбор и теперь изо всех сил старался не сойти с курса.
Все хорошо, он понимал, добрая Мадлен хотела его успокоить. Ну а если бы вместо слова «хорошо» было написано «нехорошо»? Ну да, все плохо, мучительно, ненадежно, девочка страдает… И что тогда? Эдуард устало уронил голову на руки. А ничего. По привычной своей осмотрительности он, конечно же, не мог не предвидеть всякие варианты. И поэтому проконсультировался с юристом, изложив ему предварительно некоторые детали – естественно, не называя имен. Юрист осторожно на него посмотрел, видимо, сочувствуя. Сложив ладони в замочек, сказал:
– Изложенные вами, господин барон, обстоятельства имеют в своде законов вполне четкое толкование. – Помолчав, он уточнил: – Существует термин «предполагаемый отец». В случае, описываемом вами, предполагаемый отец не имеет прав. Равно как и претензий, – мягко добавил он.
– Никаких?
– Никаких, господин барон.
…Эдуард встал. Заперев ящик стола, опустил ключ в карман. Прочь от этого стола, от этого дома… Выведя из гаража одну из своих машин, черный «Астон-Мартин», он целый час на хорошей скорости колесил по парижским улицам. Темнело, он несся в темноту, слушая Бетховена, фортепьянные пьесы «Семь багателей» в исполнении Шнабеля, запись 1938 года. Он очень любил эту запись и часто ставил дома. Музыка, поначалу печальная и нежная, потом становится все более мощной и грозной, пьяняще-радостной, взрывается бурей звуков.
Вернувшись домой, он велел своему слуге Джорджу принести бутылку арманьяка. И вот бутылка принесена, Джордж ушел; Эдуард достал сценарий и снова в него погрузился.
К сценарию фильма, на сей раз именуемого «Эллис», были приложены отзывы литературных и прочих консультантов, подвизавшихся теперь в «Сфере»: кто-то хвалил, кто-то ругал. Эдуард отодвинул их в сторонку и занялся исключительно сценарием. Он был длинный, рассчитанный явно не на традиционные полтора часа; Эдуард читал его два часа, внимательно, делая на полях пометки.
Начало: Эллис Айленд, 1912 год, действие раскручивается вокруг трех семейств – ирландского, немецкого и мадьярских евреев. Показано, как они постепенно превращаются в американцев. Становление нации, так сказать. Надо полагать, непременно лягнут за сходство с Гриффитсом[17]17
Имеется в виду фильм американского режиссера Дейвида У. Гриффита «Рождение нации» (1915).
[Закрыть], подумал Эдуард, то-то удивится наш гений Ангелини.
В основном речь ведется у него о молодом поколении, а особое внимание уделено молодой немочке Лизе, она сирота, и в самом начале фильма ей только четырнадцать лет. Роль написана, безусловно, для Элен. Вот она и принесет ей – Эдуард предчувствовал – приз Киноакадемии.
Дочитав последний абзац, он долго сидел, не размыкая переплетенных пальцев. Что ж, он знал режиссерские возможности Ангелини. Сценарий задел его за живое: вещь, конечно же, не бездарная.
Ну не даст он денег на съемку «Сфере», тут как тут отыщутся другие компании, жаждущие заполучить Ангелини. Его авторитет растет. Да еще такая приманка, как Элен Харт, – это же гарантия хороших кассовых сборов. Неважно, в какой студии, фильм все равно появится, разве что с большими проволочками, чем в их «Сфере».
Он медлил. Ведь одним росчерком пера на смете фильма он, возможно, вычеркнет Элен из своей жизни. В этом «Эллис» она просто будет обречена на успех; но помешать уже не в его силах. Вот где таилась гибель его надеждам – в этой тоненькой папочке…
Помедлив еще немного, он снял с авторучки колпачок и вывел платиновым пером свою подпись.
– Луиза, душенька! Я понимаю, что ты имеешь в виду! Но ведь это невозможно, поверь…
Они уже обошли весь дом и снова вернулись в гостиную с видом на море. Луиза сидела, внимательно слушая (такое случалось нечасто), а Жислен, простирая для пущей убедительности к ней руки, пыталась доказать ей, что дом нужно переделать целиком.
– Слов нет, эти легкие, намеченные тобой поправочки очень остроумны. Но взгляни на то, что ты хочешь оставить! Какое все громоздкое, неуклюжее! Нет, нам придется начать с нуля. Менять так менять: от и до…
– Ты считаешь? Тебе виднее, Жислен… Реакция Луизы на уговоры была довольно вялой.
Жислен настороженно на нее посмотрела. Неужели ей уже прискучила затея с переменой? Вдруг передумает, не захочет возиться? С нее станется, тревожно подумала Жислен. У Луизы же семь пятниц на неделе.
Жислен еще раз прошлась взглядом по стенам. Вилла роскошная, что и говорить. Отлично расположена: почти на вершине холма и немного в стороне от самого Сен-Тропеза, в двенадцати километрах. Комнаты светлые, просторные, чудная терраса, да еще сорок гектаров земли, гуляй – не хочу, никто не помешает… Ну а интерьер… Ее бы воля, она бы все оставила как есть. Хотя Жислен не слишком жаловала автора этой добротной скукоты, рафинированного английского педика, она видела и немалые плюсы. У англичанина точный глаз: он прекрасно чувствует цвет и свободно владеет формой. Превосходные ковры, портьеры – только в них вколочено целое состояние…
Поскольку дом принадлежал не ей, а Луизе, Жислен решила оставить свое мнение при себе. Ее тревожило равнодушие Луизы, она приготовилась к спорам, к всяческим уверткам. Ничуть не бывало. Жислен нервничала, уж не стряслось ли чего-нибудь серьезного?
Завтракать решили на террасе. За столом Жислен возобновила атаки, но Луиза, потягивая вино, смотрела на море. Жислен без толку пыталась ее растормошить.
– Простота. Предельная простота, моя дорогая. Для этого нужна смелость. Простота элегантна, кому, как не тебе, это знать. Ведь ты у нас – воплощенная элегантность.
Жислен замолчала, надеясь, что ей что-нибудь скажут. Но Луиза в ответ на комплимент лишь мечтательно улыбнулась.
– Спокойные, только спокойные тона, – не сдавалась Жислен. – Наш дорогой Сири, старый греховодник, знал, что делал: только приглушенная гамма, кремовая, беловатая. Немного голубого, как напоминание о море. Погляди, до чего восхитителен этот тускло-зеленый, настоящий розмарин…
– Зеленый? Никогда не любила этот цвет, неважно какого тона, – вяло воспротивилась Луиза.
Жислен, надевшая как раз сегодня свое зеленое платье, глубоко вздохнула.
– Обойдемся и без зеленого, – поспешила она успокоить встрепенувшуюся Луизу. – Что, если мы попробуем розовый, как ты на это посмотришь? Лучше и не придумать. Совсем бледный, под цвет ракушек, и в очень умеренных дозах. Чтобы никакой самодовлеющей женственности. Никаких рюшечек-оборочек. Простота и целесообразность. И мебель подберем строгую, без всяких экивоков. Ну разве не восхитительно?
– Простота и целесообразность? – Луиза растерянно улыбнулась. – Да, звучит очень заманчиво.
– Стены только крашеные, можем удачно варьировать, – не отпускала свою жертву Жислен. – Никаких вульгарных обоев, в этом доме обоям делать нечего. Да… Еще ведь окна, мы непременно должны обыграть эти чудные окна. Думаю, можно пригласить Клару Делюк. Заказать ей образцы тканей для всей виллы. Она такая выдумщица! Я ее просто обожаю!
Луиза тихо вздохнула и с едва заметным раздражением отодвинула свой бокал.
– Конечно, конечно. Я же сказала, все выглядит очень заманчиво. Я целиком тебе доверяю. Целиком. А у меня действительно нет времени… Жислен, когда ты чем-нибудь увлечена, ты буквально припираешь к стенке, не даешь передохнуть…
Жислен посмотрела на Луизу с откровенной неприязнью; к счастью, та в этот момент отвела глаза; ну ладно, она еще заставит эту мечтательницу спуститься на землю.
– Значит, договорились, – сухо сказала она Луизе. – Но времени у нас в обрез, ты знаешь. Правда, подготовительные работы уже завершены, и договориться я со всеми, кто нам нужен, тоже успела. Постараюсь, сделаю, что могу, чтобы не подвести тебя со сроками, дорогая, только ради тебя…
Луиза даже не потрудилась сказать ей спасибо. Лицо ее опять сделалось томно-мечтательным.
– Этот дом выглядит таким женским. Верно? В том-то и беда. Как я могла довериться гомику, да еще пассивному, кошмар. Меня как раз тогда здорово отвлекли, а этот зануда изводил меня этим самым домом… Жислен, у тебя такое неслащавое, такое мужское воображение. Ты все сделаешь как надо. Хотелось бы… – Она немного помялась. – Хотелось бы, чтобы тут было уютно и удобно мужчине, именно мужчине. Это главное.
Жислен, сузив глаза, посмотрела на мечтательное лицо. Ну ясно, теперь все ясно. Луиза никогда не умела думать о нескольких вещах сразу. Вот откуда ее равнодушие к их разговору: она просто была увлечена мыслями о Филиппе де Бельфоре.
Когда они поднимались по трапу Эдуардова самолета, который должен был доставить их в Париж, Луиза заметно оживилась. Можно было подумать, что она провела вдали от Парижа не несколько часов, а долгие месяцы. Между прочим, в аэропорту ее встретят, кокетливо шепнула она Жислен: Жислен с невинной улыбкой спросила:
– Эдуард? Он, кажется, только что вернулся из Нью-Йорка, да?
– Эдуард?! Еще чего! Филипп де Бельфор! – воскликнула Луиза, остановившись посреди трапа. На последней ступеньке она обернулась и, вдохнув острый запах горючего, счастливо улыбнулась:
– Правда чудесный день? Ах, Жислен, я чувствую себя такой молодой…
Как только они оторвались от взлетной полосы, Луиза потребовала шампанского. Они курили, понемногу подливая себе вина, обстановка была вполне доверительная. Жислен было почти хорошо, а Луизе и подавно. Они обсуждали фасоны платьев и шляпок, и с какими vendeuse[18]18
Продавщицы (фр.)
[Закрыть] каждая из них предпочитает иметь дело. Всласть посудачив о вкусах своих многочисленных общих знакомых, они пришли к единому заключению: вкуса нет ни у кого. Хотя эти женщины никогда не питали друг к другу особой симпатии, здесь, уютно расположившись в самолетных креслах и разгоревшись от шампанского, они все-таки нашли общий язык. Нет, подругами они, конечно, не стали, но приятельницами – вполне.
– Обожаю Баленсиага, – со вздохом призналась Луиза. – Гениальный силуэт. Но его модели не для меня. Я слишком маленького роста. Вот на тебе, Жислен, его платья сидят безупречно. Как влитые.
– Ну и что. Зато ты можешь носить фасоны фирмы «Шанель», а мне они не идут совершенно. Я же до сих пор помню то твое платье, в те чудные дни. Каждую складочку, каждый шовчик помню. Розовое… Ты была тогда с Ксавье, я просто не могла оторвать от тебя глаз. Сколько воды утекло с тех пор… А было это году… в тридцатом, точно не скажу…
Увлекшись, Жислен чуть не выдала, что в ту пору ей было пятнадцать, но вовремя остановилась.
– Ах, Жислен! Я тоже его помню, и тоже каждую складочку! – Она вздохнула. – Как же мы были молоды!
В иной ситуации это «мы», делающее их как бы ровесницами, разозлило бы Жислен ужасно, она обязательно отпарировала бы подходящей колкостью. Но не сейчас. Сказывалось умиротворяющее действие шампанского. Жислен не хотела портить настроение ни себе, ни Луизе. Они болтали чисто по-женски, позволяя себе все больше и больше откровенностей. Жислен попыталась расспросить ее об Эдуарде, но ничего важного не узнала.
– Есть веши, которые страшно меня огорчают. Я, конечно, не должна так говорить о собственном сыне, но это правда. Мы никогда не были близки, ну а в последнее время к нему вообще не подступишься, ни грамма сочувствия или понимания. Где уж ему понять, такой вдруг стал скромник. От женщин шарахается, несмотря на прошлые свои забавы. Не понимает он нас, Жислен, и, боюсь, никогда не поймет…
Жислен покачала головой.
– О чем ты, Луиза? Ну кто из них может понять женщину? Особенно в интимных вопросах?
– Редко кто, – согласилась Луиза, – хотя, конечно, попадаются и среди них… понятливые.
Женщины переглянулись. Настал момент полного, не нуждающегося в словах взаимопонимания. Теперь можно было бы перейти и к более интригующим излияниям, но такая доверительность требует обоюдной к ней готовности. Степень откровенности должна быть равной.
Зная это, Жислен решилась.
– Дорогая, я никогда не говорила тебе, но мой-то благоверный, представляешь…
Луиза широко раскрыла от удивления глаза, когда Жислен поведала ей о некоторых постельных причудах Жан-Жака, уверенная, что Луиза тоже сталкивалась с подобными мужскими выходками. Как ни странно, говорить на эти темы было вовсе даже и не трудно, скорее наоборот. Когда Жислен умолкла, Луиза, попросив еще шампанского, взяла реванш.
– Ты шутишь, Луиза! Чтобы Ксавье – такое! Не может быть!…
Луиза торжественно кивнула: очень даже может… Вот когда им обеим действительно стало весело. От мужей очень удобно было перейти к любовникам, и тут Жислен была на высоте. Впрочем, Луиза тоже не отставала. Мужские имена так и сыпались. Выяснилось, что некий молодой человек – из прошлых времен – исхитрился, оказывается, завести интрижку с ними обеими одновременно. Они расхохотались.
– Вспомни, Луиза, – теперь-то ты можешь мне сказать – по-моему, он был не слишком силен…
– Ну да, совсем даже не силен! – Луиза вытирала выступившие от хохота слезы. – И зачем мы тогда связались с ним, Жислен? Вот дурочки! – Она немного помолчала. – Скажи мне, только честно. Ты когда-нибудь чувствовала себя виноватой перед мужем?
Глаза Жислен вдруг сухо блеснули.
– Нет, не чувствовала. Говоря по правде – совсем наоборот.
– Ах, Жислен, ты просто прелесть. Ты так со мной искренна.
Вторая бутылка тоже была пуста; их дружба стала определенно крепче. Самолет, круто накренившись, развернулся, и Жислен поняла, что явно перестаралась с шампанским. Вот в этот самый миг, когда голова у Жислен закружилась от хмеля, Луиза, тоже под хмельком, и совершила роковую ошибку.
Поддавшись настроению и желанию ощутить себя благодетельницей, а может, из-за неодолимой потребности хотя бы произнести милое ей имя де Бельфора, она придвинулась к Жислен поближе и порывисто сжала ее руку.
– Жислен, милочка! Ты как-то обмолвилась, что Жан-Жак… что… словом…
– Что словом? Да, не дает он мне ни единого су.
Если б я полагалась на него, мне пришлось бы одеваться в универмаге «Прентан». Я сама все оплачиваю, в том числе и счета от портных.
Глаза Луизы сделались круглыми от ужаса и сострадания.
– Взгляни-ка, – Жислен вытянула руку и поиграла на свету перстнем.
– Чудное колечко. Я давно его у тебя приметила, дорогая…
– Не мое, дали поносить, – с горечью призналась Жислен. – И другие драгоценности, они ведь мне не принадлежат, почти все.
– Ах, милая! Это же несправедливо! Послушай-ка лучше, что я тебе скажу. Просто рядом с тобой не оказалось знающего человека. Ты можешь удвоить, утроить свои доходы. Без малейших усилий. Филипп говорит…
С кокетливой стыдливостью она оборвала себя на половине фразы.
– Он такой умница, правда, правда. Жислен. С тех пор, как я его слушаюсь… это так забавно. Ты тоже можешь попробовать.
Жислен пристально на нее посмотрела.
– Значит, твой советчик Филипп? Филипп де Бельфор? А я думала, Эдуард…
– Да ну! Эдуард! – Луиза сморщила носик. – Эдуард для подобных вещей слишком щепетилен. Он такой консерватор. В уме ему не откажешь, верно, но у него нет дерзости. А у Филиппа есть.
Жислен была заинтригована. Луиза придвинулась ближе, к самому ее уху.
– Представляешь, сто тысяч! – прошептала она и тут же, сияя, откинулась на спинку кресла.
– Франков? – не очень понимая, о чем речь, переспросила Жислен.
– Какая ты чудачка, Жислен. Фунтов стерлингов. Благополучно переведены в мой швейцарский банк. Это сумма за два месяца.
– За два месяца? – У Жислен пересохло в горле.
– Да, я проверяла, за два месяца, – тут она заговорщицки улыбнулась. – Мне сразу захотелось продать эти акции и заполучить набежавшие проценты, но Филипп не велел. Он предполагает, что стоимость их подскочит еще процентов на двадцать, если не больше. Правда, чудно? Почти никаких усилий – а результат налицо. Понимаешь, что я имею в виду?
Еще бы не понять. Сто тысяч фунтов. За два месяца. О, Жислен сразу бы нашла им применение. Драгоценности, настоящие, ее собственные… Разъедающая, жгучая обида разлилась внутри; она вдруг поняла, что никогда еще не испытывала к Луизе такой ненависти, как сейчас, когда Луиза решила побыть добренькой. Сто тысяч – приятный пустячок при ее доходах, а сияет, точно сопливая девчонка, выигравшая в грошовой лотерее.
– Великолепно, просто замечательно, – взяв себя в руки, сказала Жислен. – У тебя есть деньги для подобных экспериментов. А у меня, к сожалению…
– Кто не рискует, тот не имеет, заруби себе это на носу. Надо только уловить тенденцию, чтобы кто-нибудь натолкнул на подходящую идею. Послушай, Жислен. У тебя есть сейчас какие-нибудь свободные деньги?
– Ну-у… разве что те, которые я получила от Ротшильдов. А еще я месяц назад закончила дом Хэрриет Смитсон…
– Дорогая, я назову тебе одно словечко. Точнее, три словечка. Только ты не особенно мешкай. И забудь, забудь, что услышала их – от меня. Обещаешь?
– Обещаю.
– Никому об этом ни слова. А особенно Эдуарду. Я могу на тебя положиться, Жислен? Если Эдуард узнает, что я больше доверяю в денежных делах не ему, а кому-то другому, он ужасно рассердится, и это все испортит…
– Ни слова, дорогая, клянусь…
Они обменялись взглядами, Луиза улыбнулась. Потом осторожным голосом четко выговорила:
– «Сеть отелей Ролфсона».
Словно тысячи колокольцев зазвенели в ушах Жислен, предупреждая об опасности, но на душе почему-то сделалось необыкновенно спокойно. Она уже предвкушала выгоды, которые сулила ей предательская тайна.
А на другой день Эдуард, сидя у себя в офисе, недоуменно вглядывался в столбцы цифр; напротив него сидел де Бельфор. Это была их первая после возвращения Эдуарда из Нью-Йорка встреча, причем на этот раз на ней настоял сам Эдуард. Тем не менее вид у де Бельфора был совершенно невозмутимый.
Эдуард снова пробежался усталым взглядом по цифрам. Как же он ругал себя за то, что позволил себе потерять целый день. У него накопилось столько дел, а он чем вчера занимался? Ну да, выбирал подарок для Катарины, читал сценарий очередного фильма Ангелини… а ему кто-то успел подложить часовую мину, и она зловеще тикает. Конечно, он не может уследить за всем, операцию с отелями Ролфсона он поручил де Бельфору – с того и спрос… но сам-то он как мог прошляпить опасный момент? Эдуард, все больше злясь на себя, тасовал листки с курсами акций. Наконец поднял голову от бумаг и ледяным тоном спросил:
– Пока я был в Нью-Йорке, мы с вами все время перезванивались. Почему вы мне ничего не сказали?
Де Бельфор развел руками.
– Я думал, вам досконально известно обо всем, что касается этой сделки. Насколько я понял в одной из наших бесед. Или я ошибаюсь? – с нагловатой небрежностью переспросил он.
У губ Эдуарда легли жесткие складки.
– Такая беседа у нас действительно была, и вы пообещали, что сами за всем проследите. Ведь вы знаете, что я был занят переговорами с «Партексом». А в Лондон ездили вы, вы должны были быть начеку. Ваша прямая обязанность. Ну а вчера? Вчера вы могли меня предупредить, когда я вернулся…
– Не стал беспокоить из-за такой безделицы. Я проанализировал ситуацию еще разок и решил, что пока поводов для беспокойства нет. На мой взгляд, нет.
– Понятно.
Тон де Бельфора стал несколько агрессивным, он терпеть не мог, когда с ним спорили. Эдуард в который раз погрузился в цифры и через некоторое время снова посмотрел на де Бельфора, в эти нагло-невозмутимые глаза:
– По цифрам ясно как божий день: что-то не так.
– По-моему, все нормально.
– Нормально? Да вы внимательней посмотрите.
Сейчас май. Уже с февраля цены на акции отелей Ролфсона постоянно растут.
– Особой драмы я тут не нахожу. – Де Бельфор пожал плечами. – Случается. Наша коммерческая тайна надежно охраняется. А от слухов никто не гарантирован. Рынок штука чувствительная, чуть что – глядишь, и цены подскочили.
– Вот именно. Подскочили. Это ясно, это я учитывал. Обычные скачки при переходе собственности из одних рук в другие. Но тут-то вырисовывается совсем иная картина. Стабильный рост начиная с февраля. Ни одного падения.
– Действительно, картина не совсем типичная, – поспешно согласился де Бельфор. – В финансовом деле не существует жестких канонов. Вернее сказать, из всякого правила бывают исключения. Вспомните, у Мэкиннона в пятьдесят девятом году было нечто подобное. Если рост цен продолжится, мы можем предложить за отели Ролфсона чуть большую, чем намечали, сумму. Все равно прибыль от нас никуда не денется. Впрочем, вряд ли нам понадобится набавлять. Не будет же курс до бесконечности подниматься. Упадет. Выждем еще недельку.
Эдуард нахмурился. Доводы де Бельфора были вполне убедительными, но тревога не уходила. С годами у финансистов развивается способность чувствовать рынок кожей, вырабатывается своего рода инстинкт. У Эдуарда этот инстинкт был от природы, а опыт обострил его до предела. Он снова перевел глаза на цифры – явно, явно что-то стряслось. Он снова принялся допрашивать де Бельфора:
– Так вы уверены, что информация о нашей сделке никуда не просочилась?
– Абсолютно. Во-первых, с самого начала мы ее тщательно закодировали. Во-вторых, название компании и назначенную нами цену знают четверо, от силы пятеро человек. Вот завтра, когда мы начнем распечатку уведомительных писем, остальным держателям акций ролфсоновских отелей действительно сложновато будет соблюсти конфиденциальность. Я и сам порядочно узнавал из подобных писем и поэтому с радостью придержал бы их печатание. Но и тут мы крайне осторожны. Договорились со скромненькой бирмингемской фирмой. Мы уже обращались к ним, и «Монтегю Смит» обращался. Раньше никаких сюрпризов не случалось.
– А в газетах – только об этом? Или ждать чего-нибудь похлеще?
Эдуард швырнул ему газетную вырезку. Де Бельфор мельком заглянул в текст.
– Этот блеф? Кому это интересно? Никто не клюнет на эту пачкотню. Шутки какого-то типа с Флит-стрит. Чистый блеф…
– Но тип определенно намекает на наши дела с Ролфсоном и возможный рост стоимости отелей.
Де Бельфор вздохнул:
– Мы уже обсуждали подобный вариант. Никто ни от чего не может быть застрахован. Но мне кажется, учитывая масштабы нашей сделки и первоначальную цену, нам нечего волноваться, даже если цены будут еще ползти вверх, и мы легко можем предположить, как среагируют на это совладельцы акций. В общем, – он выпрямился и расправил плечи, – я совершенно не вижу причин для паники…
– Кто-то скупает акции, – ледяным голосом обрезал Эдуард. – Вы же не глупец, вы же сам видите.
Кто-то скупает их, и регулярно, уже с февраля и по многу. Объяснение этому может быть только одно. Кто-то прознал о наших договоренностях с Ролфсоном.
– Да чепуха все это… – Де Бельфор повысил голос, но Эдуард будто не слышал его слов:
– Скупает и продолжает скупать. За три дня стоимость поднялась на семь пунктов. Кто-то не просто знает о нашей сделке, но и явно рассчитывает на перемену цены. И если это вправду произойдет, получит кругленькую сумму.
– Неделя у нас наверняка еще есть. – Де Бельфор поднялся, весь красный от злости. – От этих цифр сплошная головная боль. Убежден, через несколько дней курс упадет. Подождем.
– Я ждать не намерен.
– Но у нас нет других вариантов.
– Варианты всегда можно найти. – Эдуард тоже поднялся и посмотрел на де Бельфора тяжелым долгим взглядом. Потом очень спокойно произнес:
– Я отложу покупку отелей.
– Мы не можем откладывать, ни в коем случае.
Кровь еще сильнее прилила к крупному невыразительному лицу де Бельфора, потом резко отхлынула. Он вперил в Эдуарда белесые, почти бесцветные глаза. Эдуард терпеть не мог этого его холодного рыбьего взгляда. Де Бельфор почти мгновенно овладел собой и с нажимом произнес:
– Если мы пойдем на это, то выпустим инициативу из своих рук и уже не сможем диктовать свои условия. Если бы я не знал вас, то решил бы, что вы поддались панике. Нелепо. Нелепо из-за пустяка все загубить; все, что мне стоило не одного месяца работы…
Эдуард ничего не ответил. Он повернул и щелкнул рычажком коммутатора.
– Соедините меня с «Монтегю Смитом», лично с Ричардом Смитом.
Последовала пауза. Де Бельфор, молча отвернувшись, принялся с внезапным интересом разглядывать картину Ротко. Он услышал, как за его спиной Эдуард произнес очень спокойным, зловеще-спокойным голосом:
– Попросите его прервать совещание. Да, да, прямо сейчас, будьте добры.
Из окна роскошного номера гостиницы «Кап д'Антиб», занавешенного не менее роскошными портьерами, Льюис Синклер обозревал Средиземное море. Элен не было: ее опять умыкнули какие-то борзописцы, а Тэд, прочно обосновавшийся сзади на стуле, читал газету, терзая его уши бесконечным шуршанием. Льюис не чаял, когда Тэд учитается и выметется наконец вон.
Если ты гость кинофестиваля, то обязан тащиться именно в эту гостиницу – престиж, понимаете ли. Это простые смертные могли себе позволить жить не на выселках, а в самих Каннах, в «Карлтоне» или «Маджестике»; все «самые-самые», по словам Тэда, пасутся здесь, в этой распрекрасной и очень дорогой гостинице, от которой до города целых сорок минут езды.
«Сфера» оплатит счет, – утешил Тэд. – Нам необходим этот отель. Вернее, не нам, а Элен. Пусть видят, что она имеет обыкновение жить в отелях такого класса».
И вот они тут, в «отеле такого класса». Прикатили за четыре дня до начала фестиваля, чтобы Тэд мог слоняться по всяким «полезным» сборищам, а шустрый пресс-агент Элен Берни Альберг – по редакциям, набиваясь, где можно и нельзя, на интервью… А чем прикажете заниматься ему, Льюису? Понятно чем: плавать в бассейне; глушить виски; потом снова плавать.
Тэд опять с хрустом перевернул страницу, и Льюис со свирепым видом обернулся. Выразительный взгляд, похоже, возымел действие, поскольку Тэд, к удивлению Льюиса, почти сразу поднялся со стула.
– Так. Быстренько в ванную. Переодеваемся. Важно не опоздать.
Льюис пропустил эти слова мимо ушей. Страх Тэда опоздать действовал ему на нервы. Ну опоздают они. И что тогда? Подумаешь, какой-то очередной жулик, из тех, что умеют снимать сливки с кинофестиваля, решил закатить ужин. Насколько понял Льюис, этот умник сумел прибрать к рукам всю Ривьеру. Славно устроился: перепродает здешние виллы америкашкам, шурует направо и налево, а фестиваль помогает ему отлавливать будущих клиентов. Недаром он похож на разжиревшую акулу.
– Обещалась быть Сьюзен Джером, – самодовольно сообщил Тэд. Сьюзен считалась чуть ли не самым авторитетным в Америке кинокритиком.
– Ну и что? – пожал плечами Льюис.
– И глава Международной ассоциации актеров. Такие встречи весьма полезны, сам понимаешь.
– Полезны тебе. А мне эта Сьюзен нужна как нарыв в заднице.
– Ей нравятся наши фильмы, Льюис…
– Ей нравятся твои фильмы. Я читал последний ее панегирик и что-то не припомню, чтобы меня там упоминали.
Тэд с удрученной миной принялся насвистывать. Льюис опять красноречиво на него посмотрел – свист прекратился.
– Ты должен был сказать мне об этом. Должен. Я ведь в соседнем номере, а стены тонкие. Что же мне теперь, уши, что ли, затыкать? Я твой друг, Льюис, пойми. Ну с кем еще ты можешь поделиться?
Льюис ничего не ответил. Только вздохнул.
– Знаешь что? – сказал он. – Не пора ли тебе убраться отсюда к чертовой матери, а?
Тэд выполнил эту дружескую просьбу, так что Льюису не пришлось отходить от окна, в которое он глазел еще довольно долго.
Можно было пойти поплавать или прошвырнуться по саду, спуститься в бар, почитать газету, поспать, наконец. Льюис пытался выбрать самый соблазнительный вариант, но ему что-то не выбиралось. Ему ото всего было тошно.
Кончилось тем, что он плеснул в стакан джину, хорошенько разбавив его тоником и не пожалев льда. Со стаканом в руке снова подошел к окну. По дорожкам сада нетвердой из-за высоких каблучков-гвоздиков походкой прогуливалась весьма достойная внимания особа. Полупрозрачное белое платье эффектно облегало соблазнительные формы. С головы струилась блестящая грива ослепительно белых волос, девица опиралась на руку очень маленького старикашки, который был большой голливудской шишкой. Стефани Сандрелли, очередная модификация Мэрилин Монро. Льюиса по какому-то там случаю на каком-то там сборище знакомили с ними, и с этим старикашкой-агентом и с девицей. И что это было за сборище?.. А, какая разница. Изо дня в день новые имена, лица… как в тумане. Он плеснул себе еще джина. Элен опаздывала.
Явившись наконец, она прямо с порога произнесла тем самым ненавистным ему тоном:
– Ах, Льюис.
Упрек был робким, почти незаметным, но Льюис услышал его – и рассвирепел, этот ее тон всегда выводил его из себя.
Круто развернувшись, он пошел ей навстречу, Элен плотнее притворила дверь.
– Льюис, я опоздала. А еще нужно переодеться. Нет времени. Пожалуйста, не надо. Не сейчас.
Льюис не слушал ее. Он был уверен, что на этот раз все получится. Именно если так, в спешке; если она не будет отнекиваться, черт ее возьми…
Она покорилась почти сразу, не слишком его отговаривая. Льюис старался не смотреть ей в лицо. Он прижался лицом к ее шее, и все шло замечательно, наконец-то…
Но он неосторожно все-таки посмотрел и увидел то, что привык видеть, – жалость. И безнадежность. Он знал, и она знала… заранее. Элен попыталась его обнять, и стало еще хуже. Он вскочил и, сам того не ожидая, начал на нее кричать:
– Это из-за тебя. Только из-за тебя, черт возьми. Перед кинокамерой изобразишь что угодно – понарошку, а в настоящей постели с тобой делать нечего.
Тэд в соседнем номере наверняка все слышит. Ну и пусть: он специально повысил голос.
Должен же он хоть с кем-нибудь поделиться… А Тэд его лучший друг – это правда.
Кому еще такое расскажешь – кроме Тэда?
– …Сьюзен Джером. Грегори Герц – новый режиссер. Американец. Пробивной. Джо Стайн, председатель Эй-ай – Международной ассоциации актеров. Миссис Джо Стайн страшно заинтересовалась «Мезон Жасмэн». Я наплел им, что вилла принадлежала Колетт – ну, недельку-то она в ней провела…
Глаза Густава Нерваля, знаменитого торговца недвижимостью, жмурились от удовольствия. Они с Жислен сидели на балконе его номера в «Кап д'Антиб», и радушный хозяин перечислял очаровательной мадам Бельмон-Лаон приглашенных на сегодняшний ужин; как подобает хорошему рассказчику, самые впечатляющие имена он оставил на десерт.
– Тадеус Ангелини – видели его «Короткую стрижку»? Наверняка «Пальмовая ветвь» достанется этому фильму. А вот Элен Харт. Очень красива, очень обаятельна и очень, я полагаю, умна. При ней, естественно, супруг.
– М-м. Замечательно. – Жислен с интересом еще раз присмотрелась к хозяину. Этот смуглый крепыш обладал своеобразным обаянием и поразительной энергией, когда представлялась возможность заполучить деньги. Она не раз слышала о нем – на Ривьере он личность известная. И он тоже о ней слышал.
