Текст книги "Чтоб услыхал хоть один человек"

Автор книги: Рюноскэ Акутагава

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Беседы о литературе

Наши произведения печатают ежемесячные журналы и газеты. Так было в прошлом, ничего не изменилось и сейчас. И я снова задумался над этим, когда смотрел на открытку с изображением собора Нотр-Дам, которую прислал мне приятель из Европы. Дело в том, что живопись в какой-то мере оказалась подчинённой господству архитектуры. Огромные фрески Микеланджело появились благодаря романской архитектуре. Небольшие картины Ван Эйка породила готическая архитектура. Видимо, и литературные произведения ощущают господство ежемесячных журналов и газет, которые их печатают. Действительно, нынешние романы несут в себе газетный дух. Если посмотреть на нынешние рассказы глазами будущего, то и в них, по всей вероятности, между строк можно будет почувствовать журнал. Может быть, это просто моя фантазия. Но то, что из наших произведений всплывают газеты и журналы, – это фантазия более чем реальная, она напоминает экспрессионистский фильм.

Подсчитаем количество романов, повестей и рассказов, печатающихся в газетах и журналах, – в год их более тысячи. Но подумаем над их жизнью – она коротка. Ни один из видов литературы не может лучше отобразить жизнь эпохи, чем роман. И вместе с тем по мере изменения характера жизни больше всех остальных видов литературы теряет свою силу опять-таки роман. Для того чтобы узнать вчерашнюю жизнь, нужно читать вчерашний роман. Но это «для того, чтобы узнать». А не для того, чтобы ощутить жизнь в романе, заставляющем трепетать наши сердца.

Писатели моего времени создают вполне обычные человеческие образы Кё Таданао или монаха Сюнкана. Но рано или поздно они трансформируются в «сверхчеловеческие». Самое чистое и светлое чувство, например чувство любви между мужчиной и женщиной, неизменно волнует нас, даже если мы находим его в «Повести о Гэндзи». Но у кого хватит упорства пробиться сквозь сотни страниц ради нескольких строк, полных жизненной правды? Преодолевает века лишь то, что с предельной выразительностью передаёт это чистое, светлое чувство, – может быть, именно поэтому жизнь лирических стихотворений дольше, чем жизнь романов. Действительно, японская литература чрезвычайно богата, но ни одно произведение не имеет столь долгой жизни, как танка «Манъёсю».

Всё это говорит о том, что роман, а также и пьеса чрезвычайно близки журналистике. Строго говоря, ни один писатель, ни одно произведение не могут жить вне своей эпохи. Таков налог, который вынужден платить роман за то, чтобы с максимальной выразительностью передать жизнь своей эпохи. Как я уже говорил, ни один из видов литературы не имеет такой короткой жизни, как роман. И в то же время ни один из них не живёт такой напряжённой жизнью, как роман. Следовательно, с этой точки зрения жизнь романа окрашена в лирические тона гораздо больше, чем сами лирические стихи. Итак, роман напоминает яркую бабочку, проносящуюся перед нашими глазами во вспышке молнии.

Я возлагаю большие надежды на пролетарскую литературу. Это совсем не ирония. Вчерашняя пролетарская литература выдвигала в качестве непременного условия, что писатель должен обладать общественным сознанием. Но ведь «Повесть о Гэндзи» сделало «Повестью о Гэндзи» совсем не то, что её автором была аристократка и материалом для неё послужила жизнь двора. Вряд ли кто-либо будет это оспаривать. Критики говорят так называемым буржуазным писателям: обретите общественное сознание! Слова эти не вызывают моего возражения. Но мне только хочется сказать писателям, называющим себя пролетарскими: обретите поэтический дух.

В последнее время я всё острее ощущаю, что такое пожелание не бесполезно. Например, стихи и проза Накано Сигэхару совсем не такие бледные, как произведения других пролетарских писателей, они неординарны, обладают неподдельной красотой. Надеюсь, что завтра их появится ещё больше. А может быть, уже родились, но не попадались мне на глаза. (Хочу добавить вот что. Недавно я прочёл стихотворение Накано, в котором он критикует «Вечного студента» Кумэ Macao, называя его «вечным мальчишкой». Однако было бы ошибочным утверждать, что Кумэ порицает своего героя за то, что тот стал социалистом. Поэтому слова «вечный мальчишка» расстроят Кумэ. Они будут ему, безусловно, неприятны. В бытность студентом он больше всех нас сочувствовал социалистам. Вот почему, остро воспринимая перемены, приносимые временем, я захотел добавить этот эпизод.)

Десять заповедей писателю

I

Нужно твёрдо усвоить, что из всех видов литературы проза – наименее художественный. Литература в истинном смысле – это только поэзия. Проза занимает место в литературе только благодаря содержащейся в ней поэзии. Следовательно, исторические или биографические произведения фактически тоже проза.

II

Прозаик, помимо того что он поэт, является историком или биографом. Следовательно, он должен быть неразрывно связан с жизнью человека (определённой страны в определённую эпоху). Произведения японских прозаиков от Мурасаки-сикибу до Ихары Сайкаку служат тому доказательством.

III

Поэт – человек, рассказывающий перед всеми свою душу. (Посмотрите хотя бы на любовную лирику, существующую для того, чтобы увлечь женщину.) Поскольку прозаик не только поэт, но ещё и историк или биограф, в самом прозаике должен жить и мемуарист, представляющий собой частицу биографа. Следовательно, прозаик чаще, чем обычный человек, обращается к своей горестной жизни. Поэт в самом прозаике не должен быть особенно силен творчески. Если же поэт в самом прозаике сильнее историка или биографа, то жизнь прозаика неизбежно превращается в сплошную трагедию. (Если бы Наполеон или Ленин стали поэтами, то, безусловно, родилось бы два несравненных прозаика.)

IV

Как показывают три приведённых выше пункта, талант прозаика сводится к трём талантам: таланту поэта, таланту историка или биографа и таланту житейскому. Наши предшественники считали самым трудным не допустить противоборства этих трёх талантов (люди, не считающие это самым трудным, – обыкновенные посредственности). Тот, кто пытается стать писателем, подобен не окончившему автомобильной школы шофёру, который на полной скорости гонит по улице машину. Он не может надеяться, что жизнь его будет спокойной и мирной.

V

Поскольку писатель не может надеяться, что жизнь его будет спокойной и мирной, он должен полагаться лишь на жизненные силы, деньги, философское отношение к жизни (быть способным вести неустроенную жизнь). Нужно твёрдо помнить, что, как это ни неожиданно, спокойная жизнь и писательство – понятия, как правило, несовместимые. И тем, кто стремится к мирной жизни, лучше не становиться писателем. Нужно помнить, что писатель, о котором можно сказать, что он ведёт сравнительно мирную жизнь, – это писатель, биография которого в деталях просто неизвестна.

VI

Тем не менее, если писатель всё же хочет вести сравнительно мирную жизнь, он превыше всех талантов должен закалить свой талант житейский. Это, естественно, не означает, что именно благодаря своему житейскому таланту писатель сможет оставить самобытные произведения. (Хотя, конечно, и не противоречит этому.) Обладать житейским талантом – значит быть господином своей судьбы (при этом нет гарантии, что писатель сможет им быть), быть вежливым и предупредительным с любым, самым отпетым идиотом.

VII

Литература – это искусство самовыражения с помощью слов. Следовательно, писатель должен не жалеть труда, чтобы оттачивать слово. Если человек не способен восторгаться красотой слова, это значит, что он не обладает всеми данными, необходимыми писателю. Сайкаку называли «голландским Сайкаку»[46]46
  «Голландский Сайкаку». – Голландским в Японии того времени именовали всё, пришедшее с Запада. Называя Сайкаку голландским, хотели тем самым подчеркнуть, что он порвал с национальной традицией.


[Закрыть] совсем не за то, что он сломал установленные в его время каноны прозы. А за то, что он познал прелесть слова, почерпнутого им из поэзии.

VIII

Прозаическое произведение данной страны в данную эпоху базируется на определённых канонах (определяемых историческими условиями). Человек, решивший стать писателем, должен стараться следовать этим канонам. Выгода следования им заключается в том, что: 1) можно создавать своё произведение, опираясь на плечи предшественников; 2) поскольку будешь выглядеть добропорядочно, литературные псы тебя не облают. Это, однако, не означает, что таким способом, безусловно, можно оставить после себя самобытные произведения. (Вряд ли нужно доказывать, что одно не противоречит другому.) Гений просто ломает все эти каноны. (Вместе с тем неизвестно, так ли он их ломает, как думают люди.) Гений в той или иной степени витает в небесах, то есть движется вне социального прогресса (или перемен) в литературе и не способен плыть по течению. Его можно сравнить с планетой вне литературной солнечной системы. В связи с этим его не понимают в то время, когда он живёт, да и в будущем он не сразу получает признание. (Это характерно не только для одной прозы, но и для всей литературы вообще.)

IX

Человек, стремящийся стать писателем, должен настороженно относиться к философским идеям, идеям в области естественных и экономических наук. Любые идеи или теории, пока человек – зверь, не способны господствовать над жизнью этого человека-зверя. Нужно видеть всё, как оно есть, и изображать всё, как оно есть, – это и называется описанием с натуры. Лучший метод, который должен избрать писатель, – описание с натуры. Слова «как оно есть» следует понимать так: «как оно есть в его глазах». А не «как оно есть, когда перед глазами долговая расписка».

X

Любое правило написания прозаического произведения не есть Золотое правило[47]47
  Золотое правило. – Имеется в виду Золотое сечение Евклида.


[Закрыть]. Разумеется, и мои «Десять заповедей» не являются Золотым правилом. Кому быть писателем, тот им будет, кому не быть – не будет.

Примечание. Я скептик во всем. Но должен признаться, что, сколько ни старался сохранить свой скептицизм, сталкиваясь с поэзией, у меня ничего не получилось. И в то же время должен признаться, что я изо всех сил старался его сохранить.

Предисловие к сборнику переводов на русский язык

Я, разумеется, очень рад, что мои произведения переводятся на русский язык. Среди всей современной иностранной литературы нет такой, которая оказала бы на японских писателей и даже скорее на японские читательские слои такое же влияние, как русская. Даже молодёжь, не знакомая с японской классикой, знает произведения Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова. Одного этого достаточно, чтобы стало ясно, насколько нам, японцам, близка Россия… Тот факт, что современная японская литература испытала на себе огромное влияние современной русской литературы, объясняется, несомненно, тем, что современная мировая литература в целом испытала на себе огромное влияние современной русской литературы. Но ещё более важная проблема заключается в том, что объяснение этому, как мне думается, следует искать в сходстве характеров русских и японцев. Мы, современные японцы, благодаря произведениям великих русских реалистов в общих чертах смогли понять Россию. Постарайтесь и вы, русские, понять нас, японцев. (Мы, японцы, чувствуем себя в мире совершенно одинокими в сфере искусств, исключая изобразительное и прикладное.) Среди современных японских писателей я не самый крупный. Более того, я даже сомневаюсь, самая ли я подходящая фигура, с которой следовало бы познакомить Россию. Япония после 1880 года родила множество талантов. Эти таланты либо, подобно Уолту Уитмену, восславляли человека, либо, подобно Флоберу, правдиво рисовали жизнь буржуазии, либо, наконец, воспевали традиционную японскую красоту, присущую одной лишь нашей стране. Если вслед за переводами моих произведений русские познакомятся и с произведениями этих талантов, радоваться буду не я один. Моё предисловие кратко, но его написал японец, который считает ваших Наташу и Соню нашими сёстрами.

С этой мыслью и читайте написанное мною.

Завещание
(Письмо старому другу)

[48]48
  Адресовано писателю Кумэ Macao.


[Закрыть]

Ещё никто не описал достоверно психологию самоубийцы. Видимо, это объясняется недостаточным самолюбием самоубийцы или недостаточным психологическим интересом к нему самому. В этом своём последнем письме к тебе я хочу сообщить, что представляет собой психология самоубийцы. Разумеется, лучше не сообщать побудительные мотивы моего самоубийства. Ренье в одном из своих рассказов описывает самоубийцу. Герой его сам не знает, зачем идёт на это. В статьях, помещаемых на третьей полосе газеты, ты можешь столкнуться с самыми разными побудительными мотивами: жизненные трудности, страдания от болезни или духовные страдания. Но я по собственному опыту знаю, что это далеко не все мотивы. Более того, они, как правило, лишь обозначают тот путь, который ведёт к появлению настоящего мотива. Самоубийца, как говорит Ренье, нередко и сам не знает, зачем он совершает самоубийство. Оно включает сложнейшие мотивы, определяющие наше поведение. Но в моем случае – это охватившая меня смутная тревога. Какая-то смутная тревога за своё будущее. Возможно, ты не поверишь моим словам. Однако десятилетний опыт учит меня, что мои слова унесёт ветер, как песню, пока близкие мне люди не окажутся в ситуации, схожей с той, в которой нахожусь я. Поэтому я не осуждаю тебя…

Последние два года я думаю только о смерти. И вот в таком нервозном состоянии я прочёл Майнлендера. Ему удалось блестяще, хотя и абстрактно, описать путь движения к смерти. Это несомненно. Мне хочется описать то же самое, но конкретно. Такое понятие, как сочувствие семье, ничто перед этим всепоглощающим желанием. Ты, разумеется, назовёшь это inhuman[49]49
  Бесчеловечный (англ.).


[Закрыть]. Но если то, что я хочу совершить, бесчеловечно, значит, я до мозга костей бесчеловечен.

Чего бы это ни касалось, я обязан писать только правду. (Я уже проанализировал смутную тревогу за своё будущее. Собирался полностью рассказать о ней в «Жизни идиота». И только социальные условия, в которых я живу, – тенью тянущиеся за мной феодальные понятия – заставили умышленно не касаться этого. Почему умышленно? Потому что мы, люди сегодняшнего дня, обитаем в тени феодализма. Кроме сцены я хотел описать фон, освещение, поведение персонажей – в первую очередь моё собственное. Более того, что касается социальных условий, я не могу не испытывать сомнений в том, известны ли мне самому достаточно ясно социальные условия, в которых я живу.) Первое, о чем я подумал, – как сделать так, чтобы умереть без мучений. Разумеется, самый лучший способ для этого – повеситься. Но стоило мне представить себя повесившимся, как я почувствовал переполняющее меня эстетическое неприятие этого. (Помню, я как-то полюбил женщину, но стоило мне увидеть, как некрасиво пишет она иероглифы, и любовь моментально улетучилась.) Не удастся мне достичь желаемого результата и утопившись, так как я умею плавать. Но даже если паче чаяния мне бы это удалось, я испытаю гораздо больше мучений, чем повесившись. Смерть под колёсами поезда внушает мне такое же неприятие, о котором я уже говорил. Застрелиться или зарезать себя мне тоже не удастся, поскольку у меня дрожат руки. Безобразным будет зрелище, если я брошусь с крыши многоэтажного здания. Исходя из всего этого, я решил умереть, воспользовавшись снотворным. Умереть таким способом мучительнее, чем повеситься. Но зато не вызывает того отвращения, как повешение, и, кроме того, не несёт опасности, что меня вернут к жизни; в этом преимущество такого метода. Правда, достать снотворное будет делом не таким уж простым. Но, приняв твёрдое решение покончить с собой, я постараюсь использовать все доступные мне возможности, чтобы достать его. И одновременно постараюсь приобрести как можно больше сведений по токсикологии.

Следующее, что я продумал, – это место, где покончу с собой. Моя семья после моей смерти должна вступить во владение завещанным мной имуществом. Моё имущество: сто цубо[50]50
  Цубо – японская мера площади, равная 3,3 кв.м.


[Закрыть] земли, дом, авторские права, капитал, составляющий две тысячи иен, и это все.

Я тревожился, как бы из-за самоубийства мой дом не стал пользоваться дурной славой. И позавидовал буржуям, у которых уж один-то загородный дом всегда есть. Мои слова, наверное, удивят тебя. Да я и сам удивлён, что мне пришло такое в голову. Мне эти мысли были неприятны. Да иначе и быть не могло. Я хочу покончить с собой так, чтобы, по возможности, никто, кроме семьи, не видел моего трупа.

Однако, даже выбрав способ самоубийства, я всё ещё наполовину был привязан к жизни. Поэтому потребовался трамплин. (Я не считаю самоубийство грехом, в чем убеждены рыжеволосые. Известно, что Сакья Муни в одной из своих проповедей одобрил самоубийство своего ученика. Его сервильные последователи снабдили одобрение словами: в случае «неизбежности». Но сторонние наблюдатели, говоря о «неизбежности», никогда не оказывались в чрезвычайных, невероятных обстоятельствах, вынуждающих принять трагическое решение умереть. Каждый кончает с собой только в случае «неизбежности», как он его понимает. Люди, решительно совершавшие в прошлом самоубийство, должны были в первую очередь обладать мужеством.) Таким трамплином, как правило, служит женщина. Клейст перед самоубийством много раз приглашал своего друга (мужчину) в попутчики. И Расин хотел утопиться в Сене вместе с Мольером и Буало. Но, как это ни прискорбно, я таких друзей не имею. Правда, одна моя знакомая захотела умереть вместе со мной. Наоборот, став с годами сентиментальным, я хотел в первую очередь сделать так, чтобы не причинять лишних страданий своей жене. Кроме того, я знал, что совершить самоубийство одному легче, чем вдвоём. В этом есть к тому же своё удобство, можно свободно выбрать время самоубийства.

И последнее. Я постарался сделать всё, чтобы никто из семьи не догадался, что я замышляю покончить с собой. После многомесячной подготовки я, наконец, обрёл уверенность. (Я вдаюсь в подобные мелочи потому, что пишу не только для тех, кто питает ко мне дружеское расположение. Я бы не хотел быть виновником того, чтобы кого-то привлекли к ответственности по закону о пособничестве в совершении самоубийства. Должен заметить, что на свете нет более комичного названия преступления. Если буквально применять этот закон, количество преступников возрастёт неимоверно. Даже если аптекари, продавцы оружия, продавцы бритв заявят, что им «ничего не известно», слова их неизбежно вызовут сомнение, поскольку внешний вид обратившихся к ним людей всегда выдаёт их намерения. Помимо этого, само общество и его законы являются пособниками в совершении самоубийства. Наконец, подобные преступники обладают, как правило, добрым сердцем.) Я хладнокровно завершил подготовку и теперь остался наедине со смертью. Моё внутреннее состояние близко тому, как его обозначил Майнлендер.

Мы, люди, будучи животными, испытываем животный страх смерти. Так называемая жизненная сила – не более чем другое название для животной силы. Я тоже одно из таких животных. Но, потеряв аппетит, человек постепенно теряет животную силу. Сейчас я живу в прозрачном, точно изо льда, мире, мире больных нервов. Вчера вечером я разговаривал с одной проституткой о том, сколько она зарабатывает, и остро почувствовал, сколь жалки мы, люди, «живущие ради того, чтобы жить». Будь мы в состоянии забыться вечным сном, мы обрели бы для себя если не счастье, то хотя бы покой. Но это ещё вопрос, когда я смогу решиться покончить с собой. Лишь природа стала для меня во много раз прекраснее. Ты упиваешься прелестями природы и, наверное, посмеёшься над противоречивостью человека, готового совершить самоубийство. Но дело в том, что прелести природы в мой смертный час отражаются в моих глазах. Я видел, любил, наконец, понимал больше, чем другие люди. Одно это, хотя оно и доставляет мне массу страданий, приносит и некоторое удовлетворение. Очень прошу тебя несколько лет после моей смерти не публиковать этого письма. Может быть, я покончу с собой так, будто умер от болезни.

Примечание. Я прочёл биографию Эмпидокла и почувствовал, к какой глубокой древности восходит жажда стать богом. В этом своём письме я, во всяком случае осознанно, не делаю себя богом. Наоборот, представляю себя жалким человечком. Ты помнишь, как мы, сидя под священной смоковницей, рассуждали об Эмпидокле, бросившемся в кратер Этны? Тогда я был одним из тех, кто хотел стать богом.

Письма

1909

ПИСЬМО ХИРОСЭ ТАКЭСИ [51]51
  Хиросэ Такэси (1874–1964) – школьный учитель Акутагавы.


[Закрыть]

6 марта 1909 года, Хондзё

Благодарю Вас за письмо. Я уже читал несколько вещей из «Книги джунглей» в переводе Дои Харуакэ (в «Сёнэн сэкай»). Маленькие, глупые, но смелые обезьянки, вскормленный волками Маугли, спящие в тени густой листвы кокосовых пальм, тропический ландшафт, овеваемый приятным ветерком и купающийся в жарких лучах солнца – какое свежее, радостное впечатление производит всё это. Невыразимо хочется прочесть в оригинале. Но в нынешних условиях достать книгу никак не мог, и мне пришлось отказаться от этой мысли. В оригинале читаю сейчас «Росмерсхольм», беспрерывно обращаясь к словарю.

Если говорить о «Росмерсхольме», то ни в каком другом произведении я, как мне кажется, не встречал такой всепоглощающей атмосферы «мук смерти, то есть мук жизни», в духе Мережковского. Благодаря однотомнику переводов на английский язык я познакомился с Ибсеном. Душевные муки Боркмана. Смерть героя «Призраков». Решимость героини «Кукольного дома». Возрождение героини «Женщины с моря». Всё это волнует, возвещая нарождение новой жизни. Особенно сильно изображены последние минуты героя и героини «Росмерсхольма». Под большим влиянием этого произведения написаны «Одинокие» Гауптмана. Я ещё раньше прочёл «Одиноких» в японском переводе, но «Росмерсхольм» показался мне гораздо сильнее.

Выдающееся произведение Запада ещё чересчур сложно для восточного недоросля. Когда я сначала выискиваю по словарю слова, то совершенно не представляю, что к чему. Потом, когда перевожу фразу за фразой, сюжет начинает слегка проясняться. И только читая в третий раз, уясняю наконец ситуацию в целом. Под градом неясных намёков, особенно в первом акте, я уже готов был признать себя побеждённым. Между «Росмерсхольмом» я читаю «Кво вадис»[52]52
  «Кво вадис» (в русском переводе «Камо грядеши») – роман Г. Сенкевича.


[Закрыть], но продвигаюсь крайне медленно. Иногда, вновь и вновь перечитывая уже знакомые страницы, я прихожу в уныние.

Сегодня, чтобы уяснить трудные места в «Кво вадис» и «Росмерсхольме», я, точно моллюск, на целый день спрятался от всех. Наверное, и на выставку Гахо не пойду – буду читать вторую часть «Воскресения». (…)

Неделю, оставшуюся до конца экзаменов, я запретил себе читать, писать письма и совершать дальние прогулки. Что касается прогулок, с этим ещё можно смириться, можно даже заставить себя не писать, но временами я не в силах отказаться от чтения и тогда, хоть я и испытываю угрызения совести, прикрывая книгу учебником по химии, тайком читаю. (…)

Уважающий Вас, Акутагава Рюноскэ