Текст книги "Коммуналка (сборник)"

Автор книги: Рута Юрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Хорошо, что все спят, и никто не видел моего полета (с кровати на горшок, как шутит мой папа).

Я устраиваюсь поудобней в такой неудобной раскладушке и начинаю вспоминать-мечтать.

В детсад меня привели в конце прошлой зимы, так что особо и не привыкнув к нему, я уехала на дачу к своей русской бабушке, маминой маме.

* * *

А уже осенью я пришла в старшую группу, уже не как новенькая. Тут у нас начались всякие приготовления к школе, незаметно и Новый год подкрался.

Сережку Фирсова, как всегда, выбрали медведем. Он так вошел в эту роль, что уже в школе почти до 7-го класса вопрос «А кто будет медведЁм?» у нас не стоял.

Девчонки готовили костюмы снежинок, репетировали вокруг стула, который изображал елку.

Но вечером ко мне в гости приехала моя литовская бабуля.

– И что, – спросила она, – ты собираешься бегать вместе со всем эти стадом накрахмаленных и совершенно одинаковых девочек? – она внимательно рассматривала бумажную корону, украшенную серебристой мишурой. Нам всем выдали такие одинаковые короны и марлевые юбочки. Эту юбочку мама должна была постирать и хорошенько накрахмалить.

Бабушка вопросительно посмотрела на меня.

– Бабуленька, но я же – четвертая снежинка слева.

– Слева от чего?

Я пожала плечами.

– Запомни девочка, – строго сказала мне бабушка, – лучше простоять весь балет на галерке с биноклем, чем быть четвертой! – тут она повысила голос, – снежинкой слева.

Я задумалась. Мне тоже не нравилось ходить парами, лепить одинаковых зайцев, рисовать одинаковые открытки мамам на 8-ое марта. Протест уже созревал во мне, но что-то все не давало ему вырваться наружу. Но никто из моих взрослых и предположить не мог, что за бунтарь вызревает рядом.

– Мы пойдем другим путем, – процитировала бабушка тогда еще неизвестного мне классика.

– Галя! Я забираю Иришку к себе на выходные.

Я была в восторге. Значит, можно будет перемерить все бабушкины шляпки, купленные еще у Мюра и Мерилиза. (Это так раньше ЦУМ назывался, вернее, эти двое его построили, а потом…Ну, вы сами знаете).

И еще у бабули есть боа нежно розового цвета, такого же цвета шелковая шляпка и платье из розового муслина в цветочек, в котором она выходила замуж за моего деда Евстафия в 1920 году. Но на это можно только посмотреть, даже потрогать нельзя.

* * *

Но мы занимались совсем другими делами. Бабуля шила мне карнавальное платье. Оно было из набивного подкладочного шелка под цвет моих зеленых глаз. Потом бабуля сшила мне еще и головной убор, как у доброй феи из фильма «Золушка». Найдя в своем бездонном сундуке кусочек кисеи, она подкрасила его зеленкой, и получилось замечательное покрывало, которое крепилось к кончикам остророгого месяца, которым этот необыкновенный головной убор был увенчан.

Я ликовала! Потому что мои обычные спортивные чешки бабуля за ночь обшила кусочками шелка, оставшегося от платья и украсила бантами.

…Но праздник начался со скандала. Одному мальчику в пару не хватило снежинки. Этой снежинкой должна была быть я…

Подарок-то свой я, конечно, получила. Но он был такой же, как у всех.

И тогда я набралась храбрости и отказалась от этой аляповатой картонки с конфетами.

* * *

Провожая нас после праздника, Александра Львовна сказала мне, вздыхая и гладя меня по голове: «Тяжело тебе в жизни придется, девочка!»

– Почему? – удивленно спросила я.

– Ты наслушалась сказок. Они прекрасны, но реальная жизнь бывает очень сурова и жестока. Нужно быть очень мудрым, чтобы не набить себе из-за этого много шишек. Люди почему-то не любят тех, кто чем-то отличается от них...

Я пожала плечами, а про себя подумала – разве это плохо, – быть непохожим на других?

Странные они, эти взрослые.

* * *

В это время из-за стола поднялась запыхавшаяся и раскрасневшаяся Ильинична. В подвернутом фартуке она держала протухшие котлеты, которые выгребла веником из-под шкафа.

– Нашла все-таки, – радостно говорит она и утирает рукавом вспотевший лоб, – по запаху вычислила. Впору в милицию собакой-ищейкой устраиваться. Как думаешь, Львовна, возьмут? Вот стервецы, столько добра перевели. Ничего, вычислю и этого разбойника…

И они начинают смеяться.

* * *

Я представляю себе Ильиничну на поводке у милиционера и тоже начинаю смеяться.

И беру все-таки свой подарок, запускаю туда руку и вытаскиваю конфету Грильяж в шоколаде.

Я эти конфеты обожаю!

27 июня 2007

МАЛИНОВЫЙ ПРИВКУС УТРЕННИХ СУМЕРЕК Рассказ

Сон цеплялся за кончики дрожащих ресниц…

Он не хотел уходить. Или это я его никак не отпускала? Словно шептала: «Подожди, не уходи…» И непонятно было, то ли это относится к тающему в предрассветном жемчужном сумраке сну, то ли тому, такому далекому, но не стертому из памяти вкусу на губах.

Странно, но днем, в суете и мелькании событий и лиц, это все хранится в самом дальнем уголочке сердца. И только падающий лунный свет, словно волшебный ключик, открывает дверцу в этот маленький тайник, заставляя сердце стучать так, что, кажется, этот стук эхом разносится по ночной квартире.

Мне было приятно пребывание в таком состоянии, потому что тающий сон вернул мне давно забытые ощущения. Прикосновение губ, горячая ладонь, чувство необыкновенной беззаботности и…ощущение полета.

А я-то думала, что все мои полеты во сне да-а-вно уже закончились. И еще… Я снова ощутила то, давно, казалось, забытое, невосполнимо потерянное. Этот вкус самого первого поцелуя.

С чем его можно сравнить? С медом? Малиной? Наверное…

Пусть покажутся кому-то избитыми эти сравнения, и затертыми эти слова. Но в какую полынную горечь может превратиться мгновенно эта малиновая сладость при внезапном расставании. Без объяснений, без слез, которые высыхают от ярости и от бессилия что-либо изменить.

Еще вчера целовались до одурения на корме речного трамвайчика, что ходит от Киевского вокзала до Китай-города, а сегодня.

Сегодня в его руке чужой портфель, и другая девчонка хохочет и краснеет невпопад от его слов. И не пытается увернуться от его поцелуев. Тех самых, вкус которых еще не слетел с моих губ…

Потом, когда время стирает или хотя бы сглаживает воспоминания, эта горечь уходит, оставляя потрескавшиеся и искусанные губы.

Нет, название у этого вкуса может быть только одно – первый поцелуй.

И это был пролог

* * *

Урок английского языка тянулся невыносимо долго. Мне нечем было заняться, потому что английский я учила не как все, с пятого класса, а занималась с частным преподавателем еще с детского сада.

Мне было скучно. Тянуло в сон. Слушать, как кто-то отвечает выученный текст, пропуская и путая артикли: « Пит энд Джейн из пьюпл », было невыносимо. Я, как обычно, рисовала девичьи мордашки на последних страницах толстой тетради, и что-то мурлыкала под нос.

Англичанка не трогала меня, зная о моих дополнительных занятиях с частным преподавателем. Она могла вызвать меня в любой момент для помощи Лешке Ястребову, запутавшемуся у доски в дебрях Perfect Infinitive , но моя строчка в классном журнале была забита пятерками, и Сонька Золотая ручка (так мы прозвали англичанку Софью Львовну) не обращала на меня никакого внимания.

Моя подружка Галка что-то рассказывала мне вполголоса о своем дачном романе, я кивала невпопад, но Галка не обижалась, для нее было главным высказаться и поплакаться. Моя реакция ее не очень интересовала.

Наконец, мне надоело рисовать и я стала глядеть в окно. Был конец ноября, серые облака висели так низко, что, казалось, они лежат на крыше соседнего дома. Иногда порхали первые снежинки. Два нахохлившихся воробья сидели на подоконнике, тесно прижавшись друг к другу.

Вдруг на мою тетрадь откуда-то сзади спланировал бумажный голубок. Крылышки его были разрисованы разноцветными фломастерами. Измененным почерком на крыльях самолетика было написано « Письмо с интерференцией ».

Эту интерференцию мы как раз только что прошли по физике на прошлой неделе.

– И, как всегда, прошли мимо, – сострил мой папа, который помогал мне решать задачки по физике. Он щелкал их, как орехи, пока я скучала, сидя с ним рядом… Нет, Нобелевская премия по физике мне явно не грозила.

Я давно уже решила, что получу эту премию на литературном поприще!

* * *

Меня невозможно было обмануть изменением почерка. Феерическая раскраска прилетевшей записки сразу рассказала мне, от кого это послание.

Позавчера, на физике, сопя и толкаясь локтями, мы с Гариком разрисовывали свои тетрадки этой самой интерференцией. Мы пыхтели, еле-еле сдерживая смех, чтобы физичка не выгнала нас из класса. И были больше похожи, наверное, на первоклашек, чем на выпускников.

– Игорь, тише, пожалуйста! – одернула физичка моего соседа по парте.

Столкнувшись взглядом с учительницей, я покраснела. Мне, отличнице, стало стыдно. А физичка только покачала головой, мимолетно улыбнувшись.

* * *

Я развернула записку. И тут же свернула ее обратно, словно испугавшись, что Галка прочтет вместе со мной то, что предназначено только мне одной. Одной единственной! Я была та еще максималистка.

И, в отличие от подруги, я не любила показывать записки, предназначавшиеся только мне.

Но Галка все бубнила мне что-то про своего Вовчика. Про то, какие он присылал ей прошлым летом в Судак письма. Галка читала их на пляже, где мама строго по часам пускала ее к воде и впихивала в нее фрукты. Витамины! И как эти фрукты казались Галке солеными. То ли от морских брызг, то ли от слез, которые она глотала, читая Вовчиковы послания.

Перед заходом солнца она бродила за руку с мамой по Генуэзской крепости. И в редкие минуты, когда ей удавалось вырвать свою руку, на фоне моря и зубчатых стен Галка воображала себя принцессой, которую заточил в замке злой дракон, приготовив на съедение, как только сядет солнце. И так щипало в горле!

Вовчик умел писать любовные письма. Просто дачный Шекспир. Загуливая днем в отсутствие Галки с ее дачной подружкой, по ночам он писал Галке письма. Когда осенью она показала мне толстенную пачку, я сказала, что из этого может получиться хороший роман «Письма моей Любви». Осталось найти издателя.

Галка не обиделась.

– Вот ты их и издашь, чтоб эту свою премию получить! – твердо сказала она. Мне оставалось только согласиться.

* * *

Я отгородилась от подруги учебником и развернула записку. Там было всего два слова. Да, только два слова. Но, если перевести на русский язык, получится три. Даже если бы он написал это по-английски, то все равно бы получилось три слова.

Но Гарик, почему-то, написал по-французски и по-испански – поэтому слов было только два – Je t'aime и te quero. Ой, нет, их было четыре!

Наверное, решил, что у полиглота больше шансов на взаимность. Не поленился в словари посмотреть. Приятно.

Мы сидели с Гариком за одно партой целых семь лет.

Мы были братом и сестрой, двумя сторонами медали. Двумя чашами весов.

Мы были Инь и Янь .

В качестве влюбленного в меня мальчика и предмета влюбленности я никогда его даже и не рассматривала. Слишком близко он всегда был. У него всегда была припасена для меня запасная ручка, остро заточенный карандаш и чешская резинка «Слон» на черчении. А на случай насморка – чистый носовой платок. Этот платок он носил в портфеле в целлофановом пакете, потому что платочек был надушен моими любимыми польскими духами « Быть может… »

* * *

Но в восьмом классе, совершенно неожиданно для всех, нам разрешили сесть так, как мы хотим. И я, потупив глаза, попросила его поменяться местами с Галкой. Я не хотела уходить с первой парты в среднем ряду. Это было застолбленное мною место аж с самого первого класса. На него даже никто и не покушался каждое новое первое сентября.

Я достала из кармана школьного фартука зеркальце и установила его на парте так, чтобы мне был виден мой корреспондент.

Зеркало все-таки таинственный предмет! Мое зеркальце, которое я таскала в кармане с пятого класса, несмотря на все мамины запреты, складывалось книжечкой. Раньше во всех новых дамских сумочках во внутреннем кармашке обязательно лежало зеркальце. А поскольку мама моя была большой любительницей сумочек и часто их меняла, то в ящике ее туалетного столика этих зеркалец было полно.

Вот я и выбрала самое красивое.

Затаив дыхание, я наблюдала за Гариком. Влюбленная на пару с Галкой в испанского певца Рафаэля из фильма « Пусть говорят », я мало обращала внимания на вьющихся вокруг меня одноклассников.

Надо же, я и не заметила, что мой бывший сосед по парте так изменился. Отрастил волосы под «битла». Слегка вьющиеся его волосы могли бы стать предметом зависти или влюбленности для любой девочки. Верхнюю губу едва заметно оттеняли пробившиеся юношеские усики. А смуглая кожа только подчеркивала такие яркие глаза, темно-карие, с голубоватыми белками.

И вдруг! О, Боже! В своем зеркальце я столкнулась с его взглядом. Вот только не хватало покраснеть. Дурацкая привычка!

И, разумеется, я покраснела.

* * *

Еще с первого этажа было слышно, как в актовом зале школы настраивается наш школьный ансамбль « Гуроны ».

Пахло елкой. А в раздевалке была такая суета и толчея! Девчонки толкались локтями у зеркала, хихикали и тайком подкрашивали ресницы и пудрили носы.

Это был наша последняя Новогодняя елка в школе. Было шумно, весело и немножко тревожно. Где-то там, « под ложечкой », как говорит моя бабушка.

Сегодня мне было разрешено распустить волосы. Бабушка строго следила за тем, чтобы волосы мои всегда были в полном порядке, наверное, поэтому они и до сих пор лежат у меня волосок к волоску, какой бы ни был ветер. Приучила.

Вот только пудры и помады у меня не было.

Я красила губы земляничным кремом, купленным в галантерее у метро за 15 копеек, сэкономленные от школьного завтрака. И к вечеру у меня было ощущение, что я весь день облизывала кусок земляничного мыла. Галка, которая по поводу крема съязвила, мол, променяла булочку на баночку, притащила карандаш живопись, выпрошенный у соседки-студентки, и мы принялись подводить глаза. Стрелочки в уголках глаз были тогда на самом пике моды. Вот только бы не забыть стереть их перед входом в квартиру, а то такой нагоняй от папы получу.

Как-то раз весной, после окончания пятого класса, папа вез меня на дачу. И в электричке ему показалось, что я накрасила брови. Что тут поднялось! Он вытащил платок из своего кармана, заставил меня послюнить его, и стал принародно стирать померещившуюся ему краску с моих бровей. К станции Жаворонки мы подъехали красные, как вареные раки, и надутые друг на друга. А глаза мои опухли от слез.

Увидев меня, мама всплеснула руками. Папе была прочитана лекция на тему « У девочки с рождения брови словно нарисованы ». Неделю я не разговаривала с папой, несмотря на его явный подхалимаж в виде ежедневных шоколадок «Аленка», так любимых мною.

* * *

Мы поднялись с Галкой на второй этаж и ахнули!

Актовый зал был просто волшебной сказкой. Шефы привезли и установили несколько елок точно по периметру зала у колонн, поддерживающих потолок. И теперь вместо колонн стояли четыре сверкающие ели. Игрушки на них были на любой вкус, потому что по школьной традиции каждый выпускной класс приносил что-то новое, и за тридцать пять лет существования школы их скопилось такое количество!

В центре потолка висел вращающийся шар, обклеенный зеркальными квадратиками.

Директриса разрешила девятым классам тоже присутствовать на этом вечере, девчонки стояли кучками и тайком бросали взгляды на сцену. Все ждали появления школьного ансамбля, где Гарик был солистом.

Свет вдруг погас, но через минуту включился – на сцене в полном составе был школьный ансамбль. Девчонки взвизгнули от восторга, стали аплодировать. Ребята на сцене не заставили себя долго упрашивать, и врубили шейк. Танцевали все сразу, плотной толпой. Выпускники выкидывали такие коленца, потому что понимали, что это последний школьный новогодний вечер и хотели, чтобы это запомнилось им навсегда.

Свет в зале стал потихоньку меркнуть, закрутился шарик под потолком у сцены, ансамбль заиграл самую модную по тем временам медленную танцевальную мелодию « Сумерки ».

Гарик положил гитару и стал спускаться со сцены. Девчонки замерли в ожидании – кого же он пригласит.

Он подошел ко мне и протянул руку. Я подала ему свою, не подозревая, что это рукопожатие, танец и дальнейшее событие будет сниться мне всю жизнь. Как только наши руки соприкоснулись, как будто проскочила какая-то искра, которая кольнула в сердце каждого из нас. Я положила ему руки на плечи, он обнял меня, и мы медленно пошли в танце. Вокруг нас образовалось свободное место.

«Словно сумерек наплыла тень,

То ли ночь, то ли день…»

Зеркальный шарик осыпался мириадами волшебных снежинок в полутемном зале. Гарик все крепче и крепче прижимал меня к себе, а я не сопротивлялась. Я не хотела сопротивляться. Закрыв глаза, я представила себя той девушкой, с которой танцевал в фильме обожаемый мною Рафаэль…

Мы как будто приклеились друг к другу, погружаясь в какое-то странное облако вдруг материализовавшихся грез.

А ансамбль на сцене превратился в ленту Мебиуса, беспрерывно играя «Сумерки».

– Ты не выбросила ту мою записку мою записку? – спросил меня Гарик. Я отрицательно покачала головой. (Она, эта записка, и до сих пор лежит закладкой в самой любимой моей книге).

Так, кружась в танце, незаметно мы очутились за одной из елок. Что-то случилось с моими руками – они сами крепко обвились вокруг его шеи…Я закрыла глаза и…

…Уснуть вечером мне было трудно. Я ворочалась с боку на бок и вздыхала. Бабуля присела на краешек кровати, погладила по голове.

– Ба, он меня поцеловал... По-настоящему…

Бабуля, догадываясь, о ком идет речь, улыбнулась: «Еще бы не поцеловать такую девочку. Спи».

И она перекрестила меня на ночь…

Эпилог

Солнечный лучик, отраженный в окне дома напротив, моментально рассеял жемчужный сумрак моей спальни. Я окончательно проснулась. Но боялась открыть глаза. Боялась, что вместе со сном уйдет и ощущение полета, и вкус первого поцелуя...

С кухни уже пахло кофе и тостами с сыром, которые я обожаю.

Это муж балует меня по выходным. Из комнаты сына еле слышно было постукивание клавиатуры компьютера. Значит, еще и не ложился…Безобразие!

Муж вошел на цыпочках в спальню и тихонько присел на краешек кровати. Я притворилась спящей.

– Красавица! Просыпайся! – муж нежно поцеловал меня, и я взлетела еще выше!

– Странно, – сказал он, – почему-то у тебя сегодня губы с привкусом малины…

14 октября 2006 г.

РАЗБИТЫЙ ЧАЙНИК Рассказ

…Обожаю петь в ванной.

Неважно, крашу ли я глаза или принимаю душ, песни просто сами поются. Это у меня с детства привычка такая. Правда, репертуар с годами поменялся. В детстве, помню, все больше патриотические песни меня переполняли: «Слышишь чеканный шаг? Это идут Барбудос…» или, ой, умора, «…Гайдар шагает впереди…». Потом, классе в восьмом, – «...В каждой строчке, только точки после буквы Л…» или «…хмуриться не надо, Лада!». Пластинку Мулермана я привезла из Ленинграда, когда мы ездили туда на экскурсию. Мы уже опаздывали в музей, но классная руководительница, не могла вытащить нас из очереди в Гостином дворе.

Нынче же в моде была Анна Герман: «Дурманом сладким веяло, когда цвели сады…».

Хорошо, что мы живем в отдельной квартире. Иначе соседи давно бы уже колошматили кулаками в дверь ванной с вежливой просьбой «…заткнуться поскорее и освободить места общего пользования…».

Родители мои с умилением слушали мои утренние концерты: они молча отрабатывали свой отказ в покупке пианино, когда меня приняли в музыкальную школу в третьем классе. Они тогда только что внесли первый взнос за квартиру, в которой мы живем сегодня.

Я посмотрелась в зеркало. Мечта! И как это можно самой себе не нравиться? Со мной такого не бывает. Даже когда после долгого сна мое отражение больше похоже на фото Кола Бельды, я говорю себе: «Красавица моя, ты сегодня хороша, как никогда!» Пусть кинет в меня камень тот, кто заставит меня поверить, что это не так. Да-с, не родился еще такой человек.

Я высыпала содержимое косметички прямо в раковину. Мама ругает меня за это, говорит, что такой беспорядок бывает только у сороки в гнезде, куда она тащит все блестящее и просто то, что можно стащить. Вот уж она когда-нибудь доберется и проведет там ревизию.

Какая ревизия!

Вот помада. Транспарентная, цвет – орех. Она блестит на моих губах, как лак на новом автомобиле. С Веруней отхватили в Ванде на Полянке. И еще крем-пудру. Жидкую. Называется makeup флюид. Цвет – легкий загар. Давали только по две штуки в руки, поэтому приходится пользоваться экономно, то есть – на выход. Эх, в девятнадцать лет – каждый день – выход.

А на день рождения бабуля притащила мне вообще невиданный подарок. Английскую тушь в тюбике с кисточкой. Коричневую. Это просто прекрасно, потому что после туши за 33 копейки, как бы она ни была хороша, так глаза дерет, что хоть на стенку лезь.

В дверь ванной тихонько постучали… Я прервала песню на самом любимом месте и спросила: «Что?»

– Ира, хватит ощипываться, опоздаешь, – это был папа.

Скажет же, «ощипываться!», я ж не курица. Он и в далеком детсадовском детстве, когда я собиралась утром и постоянно подтягивала сползающие рейтузы, твердил мне тоже самое. Но не виновата же я, что все рейтузы такие «сползучие».

– Отстань от нее, – послышался мамин голос, – Девочка в порядок себя приводит. У нее сегодня – военная кафедра. Ира, холодно сегодня, рейтузы не забудь!

Как же! Рейтузы. Я вообще с самого детства эти рейтузы ненавижу. Помню, мама купила мне новые, а они оказались такие кусачие, что я в слезах приходила домой. Но мама мне не верила – это же финские, такие мягкие. И цвет модный – маренго.

– Вот и носи их сама! – глотая слезы, сказала я. И в ближайшие выходные, когда мы обычно всей семьей ходили в кино, мама надела мои рейтузы. Фильм был приключенческий. Но для нас с папой это была комедия. Мы смотрели не на экран, а на маму, которая вертелась беспрестанно в колющих ее рейтузах. В понедельник утром на стуле в прихожей лежали мягкие новые рейтузы. Судьба тех колючек осталась неизвестной. А нынешние рейтузы я, в тайне от мамы, превратила в милые штанишки до середины бедра.

Родители ревновали меня друг к другу. Я была для них единственная и неповторимая. Они уже забыли, что пытались поторопить меня.

– А, – сказал папа, – лейтенанты и майоры. Придумали тоже, девчонок заставлять учить строевой устав.

– Отстань, Сергей, для девочки главное – хорошо выйти замуж. Вся эта ее кибернетика и математика – дело второе, – ответила мама, – Ира, мы уходим!

Хлопнула входная дверь.

* * *

Теперь можно заняться боевой раскраской. Сегодня у нас три пары на военной кафедре.

Так, посмотрим расписание.

Первая пара – майор Сапронов, современная военная доктрина. Жуть.

Вторая – Капитан Советский Валерий Иванович. Практикум на ЭВМ Минск-32. Терпимо.

Третья – Современные языки программирования. PL1. Старлей Ерохин. Витюша. Хорошенький, вечно смущающийся выпускник академии. Душка!

Собственно, ради этой третьей пары я и стараюсь.

Каждый раз, когда я, хлопая наклеенными ресницами и глядя в пол, прошу его повторить мне, бестолковой, он краснеет, путается в словах и роняет мел. А группа, даваясь от хохота, сползает потихоньку под парты.

* * *

На занятия я не опоздала. У меня своеобразные отношения с этой категорией, называемой время. Даже если выйду на двадцать минут позже обычного, все равно притащусь первая. Все бы ничего, но, когда иду на свидание, приходится гулять где-нибудь в досягаемости моего взгляда от назначенного места. И соблюдать маскировку.

Группа собралась на построение в коридоре военной кафедры. Пятнадцать девчонок и три парня. Смех!

Майор Сапронов как всегда отправил «студента Балихина с безобразной стрижкой» в парикмахерскую. Попугал нас тем, что в прошлый раз студентка Чесменская из второй группы увезла по рассеянности секретную тетрадь домой. А ее могли украсть шпионы! Потом разгромил американских империалистов, поведал нам историю советско-кубинского военного сотрудничества и отпустил, сказав, что пары старлея Ерохина сегодня не будет.

Я расстроилась. Сегодняшнюю мою раскраску Веруня оценила на пять с плюсом.

Веруня что-то так долго копалась в раздевалке, что мне пришлось расстегнуть пальто, чтоб не упариться. Я стояла в холле института у ступенек военной кафедры и читала объявления на информационных стендах.

Вдруг кто-то окликнул меня. Я подняла глаза. Это был… Нет, не старлей… Капитан Ерохин. Он был в парадной форме. Хорошо, что этот польский флюид скрыл мой появившийся румянец.

– Приходите сегодня в клуб офицеров Академии Фрунзе, – прошелестел он. А мне показалось, что он прокричал, чтоб все услышали.

Я не могла вымолвить ни слова…

– Придете? Я Вас буду встречать у входа в семь.

Я кивнула головой. Хорошо, что в этот момент наконец-то появилась Веруня и, подхватив меня под руку, потащила на улицу…

* * *

– Привет, радость моя, – сказала я самой себе, глядя в зеркало в ванной. Не люблю рано вставать, но сегодня я принимаю зачеты на кафедре Кибернетики. Значит, в десять я должна быть уже в институте. Мои студенты знают, что все зачеты и экзамены я принимаю с десяти. И ни минутой раньше.

Стоя под душем и мурлыкая «…единственная моя, с ветром обрученная…», я раздумывала, чтобы такого подарить Веруне на серебряную свадьбу. Нет, подарок с мужем мы уже купили, но я хотела подарить еще что-то такое, чтобы только мне и Веруне было понятно и весело.

И вдруг меня осенило – чайник! Конечно же, заварочный чайник. Как это я сразу не сообразила.

* * *

О, этот чайник. Рисунок на его выпуклом боку мне запомнился на всю жизнь. Это были два алых мака. И пчела, зависшая над ними.

– Пчела-наркоманка, – сказал мой сын, когда я рассказывала ему эту историю…

Это чайник мы покупали вдвоем по дороге в институт. Веруня только что вышла замуж, и это была ее первая покупка в «семью».

Мы долго бродили в посудной секции и, видно, так надоели продавщицам, что одна из них принесла из подсобки этот чайник.

– Это и «битого» сервиза, – сказала она, – Английский. Продаем по отдельности то, что осталось цело. Берете?

– Сколько? – спросила Веруня.

– Рупь девяносто пробивайте. Касса в обувном отделе…

Продавщица протянула Веруне кулек грязно-серой оберточной бумаги.

– Веруня, дай я понесу, – предложила я, – ты ведь все равно разобьешь.

– Нет, – Веруня прижала к себе чайник, как ребенок прижимает игрушку, чтоб никто не отнял.

Я хорошо знала Веруню. У нее постоянно ломались каблуки, рвались цепочки и терялись кошельки в несметном количестве. Это была не безалаберность. Это была милая девичья рассеянность, которая украшала Веруню, заставляя ее вскидывать удивленно свои красивые бровки. Еще бы! Как здорово сломать каблук, зная, что кавалер понесет тебя на руках. Или подарит новую цепочку с кулончиком, взамен утерянной.

Итак, чайник был уложен на дно болоньевой сумки с конспектами, и мы вышли из магазина. До начала лекций оставалось еще часа полтора, и мы шли, не торопясь, и «продавали глаза», останавливаясь у каждой заинтересовавшей нас витрины.

В этот день ректору вздумалось выставить вахтера у входа в институт, чтоб проверял студенческие билеты. Я предъявила свой, лежавший у меня в кармане, и прошла в вестибюль. Какое-то разноцветное объявление привлекло мой взгляд, и я подошла поближе, чтобы прочитать его.

В это время за моей спиной раздался характерный звук разбившейся посуды. Я поняв в чем дело, я обернулась, едва сдерживая улыбку, чтобы не обидеть подругу.

В дверях института Веруня собирала то, что лишь минуту назад было изящным чайником из английского сервиза.

* * *

…Я выключила душ. Сделала из полотенца тюрбан и вышла из ванной. В этот момент зазвонил домофон. Сняв трубку, я услышала голос водителя, который приезжает за моим мужем по утрам: «Ирина Сергеевна, докладываю, машина у подъезда. Товарищ генерал может спускаться».

– Серебряков, вольно! – сказала я и повесила трубку, – Витюша, машина у подъезда.

Муж вышел из спальни: «Мы идем сегодня вечером за подарком Веруне? Ты уже решила, что покупать будем?»

– Решила, решила. Поторопись, а то в пробку у Кунцевской попадете.

Дверь за мужем захлопнулась, а я, по своей привычке, поспешила к окну. Присев на широкий подоконник я стала смотреть, как муж выходит к машине. Это был наш ежедневный ритуал. Он подходил к машине, брался за ручку дверцы и оглядывался на наши окна. А я, как всегда, посылала ему воздушный поцелуй.

Вот и сейчас, сдув поцелуй с ладони, я помахала ему рукой.

А он, как и много лет назад, засмущался и порозовел, оттенив румянцем поседевшие виски…

* * *

P.S. А вечером мы купили чайник. С двумя маками на боку. Я присмотрела его в отделе дизайнерских подарков.

Вот только пчелки не было на боку. Улетела...

Мой сын, знающий наизусть историю про чайник, сказал с юношеским максимализмом: «Наркоманы так долго не живут…»

10 сентября 2006 г.

САЙТ «ОДНОКЛАССНИКИ» Рассказ

Перед обедом в среду в отдел ворвалась секретарша Людочка, – Пташкина! – она сделала ВОТ такие глаза, – на ковер, к главному! Быстро!

Я, стараясь проглотить ненавистный комок в горле, вошла в кабинет к главреду.

– Добрый день…

Не дождавшись ответа, опять обнаружила в горле ненавистный комок.

– Ну, Пташкина, все порхаем? Через две недели должен быть готов макет журнала. Тебе осталось 10 дней испытательного срока. Либо ты остаешься в редакции, либо…Короче, где рассказ? – сердито спросил главный редактор.

Рассказа не было, не было даже темы для рассказа. Я чувствовала себя школьницей на ковре в кабинете директора школы, во всяком случае, точно также чертила мыском своих туфель узоры на ковре, на котором стоял редакторский стол. Узор состоял из цветов, кружочков и квадратиков, и пару раз я покачнулась, чуть потеряв равновесие. Эти туфли я купила с первой получки. Да, платили здесь хорошо, даже без учета гонорара.

– Вы меня слушаете? – спросил главный редактор, в голосе которого появились грозные нотки, – Вы, думаете, если Вы племянница, – он показал пальцем в потолок, то на Вас не распространяются общие для всех условия при приеме работу – три месяца испытательного срока? Или Вы забыли, куда вы пришли работать, мы же один из самых популярных глянцевых журналов. Его читают даже там, – и он опять показал пальцем в потолок. Вы гордиться должны, что попали в такое издание. День всех влюбленных на носу, я уже обложку утвердил.

Я посмотрела на нос редактора. Дня влюбленных там не было.

– Через неделю либо у меня рассказ на столе, либо… Сейчас вы свободны, да хорошенько подумайте о нашем разговоре, иначе Вам и там не помогут, – и он третий раз ткнул пальцем в потолок.

Выходя из кабинета, я тайком взглянула на то место на потолке, куда указывал главредовский палец. Мне показалось, что там должна была остаться дырка…Странно, потолок был цел.