Текст книги "Эксгумация юности"

Автор книги: Рут Ренделл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава десятая

Не имея особой одежды для подобных случаев, Алан надел на свадьбу свой лучший вечерний костюм, однако первый же мужчина, которого они увидели, был одет в костюм для утренних и дневных торжеств. День выдался отличный, очень теплый и солнечный. Он не думал, что здесь есть сад, но он при гостинице был – большой, с лужайками, множеством роз, кустарником, высокими деревьями и палисадником у самого берега реки.

Человек, облаченный в наряд йомена[20]20
  В феодальной Англии – свободные землевладельцы.


[Закрыть], которого Розмари назвала церемониймейстером, провожал гостей внутрь большого шатра, примыкавшего к заднему фасаду гостиницы. Заняв место в очереди гостей, Алан увидел впереди и позади себя нескольких женщин, одетых весьма элегантно по сравнению с бедняжкой Розмари. Он внезапно почувствовал к ней невероятную жалость, и ему стало стыдно. Эх, если бы кто-нибудь подошел сейчас к ним и сказал, как хорошо она выглядит, или даже поинтересовался, где она купила свой костюм… Но никто ничего подобного не сделал, и вскоре они уже обменивались рукопожатием с Дэвидом и целовали Фрею. Розмари, которая уже посетовала на то, что странно, должно быть, видеть невесту и, если уж на то пошло, жениха до начала церемонии, вспомнила пословицу:

– Благословенна невеста, на которую падает луч солнца…

Алан сомневался, что вздрогнул бы при этих словах полгода назад. А сейчас он вздрогнул. Мог ли он представить, что Фрея удостоит его таким взглядом? Она стояла в белом кружевном платье, с огромным букетом белых роз в левой руке, а ее глаза вдруг сузились, замерли на нем всего на несколько секунд и осуждающе сверкнули. Или, может быть, ему показалось? Выйдя в сад, Розмари разыскала Джудит, Фенеллу с мужем и направилась к ним. Было бы лучше подойти к незнакомым людям и представиться, но Алан знал, что Розмари так никогда не сделает. Он подумал – или, возможно, ему вновь показалось, – что и другая его внучка бросила на него взгляд, который, с одной стороны, нельзя назвать враждебным, но, с другой, в нем сквозило некое порицание, свойственное матери, недовольной своим непослушным ребенком. У Джудит на лице была ироническая улыбка, наполовину скрываемая широкими полями дамской шляпки. Он наклонил голову под шляпой, чтобы поцеловать ее, и вдруг понял: они все знают. «Моя дочь и мои внучки знают. Так же, как и Элен Бэчелор…»

Тучи над его головой сгущались. Алан почувствовал настоящий страх. Не за себя, а за Розмари – за то, что она может сделать. То, что, вероятно, он не мог предусмотреть. Он понимал, что невозможно представить, как среагирует женщина, как бы хорошо и долго он ее ни знал, когда столкнется с ситуацией, совершенно чуждой для нее, выходящей за рамки ее образа жизни и всех, кого она знает. Это могут быть слезы вперемешку с криком, громкими угрозами и – не дай бог! – озвученным намерением совершить самоубийство.

– О чем задумались? – весело приветствовала всех Розмари. К ней только что подошла какая-то женщина, которую представила Фенелла, и похвалила ее красивый костюм.

Алан промолчал. Что он мог сказать? Конечно, это неправда. Еще одно представление – на этот раз Фенелла познакомила их с мужем женщины:

– Бабушка, дедушка, я не думаю, что вы знаете сэра Уильяма Джонсона. Это мой крестный отец.

Разве они с Розмари присутствовали при крещении Фенеллы – тридцать пять лет назад? Он совершенно не помнил ни этого события, ни того, чтобы кто-нибудь потом рассказывал о высоком и стройном мужчине в визитке с цветком гардении в петлице. На голове у него красовалась копна аккуратно подстриженных, слегка вьющихся и абсолютно седых волос. В этом человеке было нечто такое, что, как любила повторять Розмари, наводит на какую-то мысль. Он попытался напрячь память и вспомнить, но слабый проблеск уже безвозвратно исчез. Ясно было лишь то, что сэр Уильям (которого Фенелла теперь называла «дядей Биллом») – примерно того же возраста, что и он сам.

Алан уже много лет не был ни на чьей свадьбе. Наверное, свадьба Фенеллы была в этом смысле последней. Церемония проходила в церкви, обряд был ему незнаком и наверняка проводился по Книге молитв альтернативной службы[21]21
  В 1980 г. англиканская церковь выпустила новый молитвенник для «альтернативных форм богослужения».


[Закрыть]. Несмотря на то что ему это все не было особенно интересно, Розмари назвала обряд «пародией». Не удержавшись, она так ему и прошептала. Когда песнопения были закончены и было прочитано последнее стихотворение, специально написанное кем-то из родственников, Алан ощутил немалое облегчение.

Вскоре последовал обед, не в стиле самообслуживания, а в виде нескольких блюд – фаршированных кабачков, пасты, жареных креветок и шотландской куропатки, – которые подавали на столики, рассчитанные на четырех гостей. Алан почувствовал себя в тисках мрачного уныния. Он знал, что подвержен такому состоянию, но уже успел позабыть о нем после воссоединения с Дафни. Это уныние охватило его вместе со страшным ощущением того, что он никогда больше не увидит ее снова, что все его родственники на этой свадьбе, его сын, дочь, внучки и их мужья, отвернутся от него и сплотятся вокруг Розмари, заклеймят его позором и разрушат их счастье с Дафни.

Их соседями по столику стали сэр Уильям и леди Джонсон, и так их рассадила скорее всего Фрея, потому что все четверо были примерно одного возраста. Алан вновь чувствовал, что откуда-то знает Уильяма Джонсона, хотя его глубокий медленный голос был все-таки ему незнаком. Леди Джонсон выглядела моложе своего мужа. Та, которую он называл Амандой, была худой блондинкой. На ней было очень красивое платье почти такого же цвета, как и костюм Розмари, однако даже Алан, не слишком искушенный в женских нарядах, мог догадаться, что оно явно куплено в одном из парижских бутиков. Ее маленькая шляпка, по его мнению, представляла собой мудрый выбор для такого рода сборищ, где каждый крупный «игрок» становился предметом широкого обсуждения. Он с грустью осознал, что начал уже сравнивать Розмари с другими женщинами, большинство которых ему казались более привлекательными и более изысканно одетыми, чем она. Эта неприятная задумчивость была прервана сэром Уильямом, который сказал:

– Мне кажется, я видел вас где-то, только это было давным-давно…

Алан не успел ответить, потому что в этот момент церемониймейстер объявил о предстоящей речи друга новобрачного – человека, которого прежде называли шафером. Алан взглянул на сэра Уильяма и кивнул, но дальнейшая беседа была уже невозможна.

Речь оказалась короткой, правда, без курьезов и непристойных шуток. Не так просто разбавить речь сексуальными намеками, если парочка, за которую поднимают тост, живет вместе уже пять лет. Всем хотелось поскорее приступить к еде, но никто не возражал против бокала шампанского. Очевидно, кроме ответного выступления жениха и довольно странного тоста за королеву, больше никаких речей не ожидалось. На их столик принесли бутылку белого и бутылку красного вина, и Алан сказал:

– Я тоже вас откуда-то знаю. Мне кажется, я даже называл вас Биллом. Ваш голос несколько сбил меня с толку, но я понимаю, что он, должно быть, изменился с тех пор, как мы еще детьми собирались… – он слегка запнулся, – в тех водоводах.

Билл Джонсон засмеялся. Так смеются не от изумления, а, скорее, когда понравился ответ собеседника.

– Водоводы, да-да, давно уже я не произносил этого слова. Мы приходили туда всего пару месяцев, но я часто потом вспоминал. Мне это даже снится иногда. – Его голос сделался еще глубже, но в нем, как ни странно, были различимы мальчишеские нотки. – Моя семья проживала на холме, а вы, думаю, – на Шелли-Гроув. Теперь я вспомнил и вас, и еще парочку других, кто там был. Там, помнится, была очаровательная девочка по имени Дафни, кажется, и еще мальчик из непростой семьи… Ах да, и куча детей из семейства Бэчелор.

– Я тоже там была, – заметила Розмари.

Алан уловил сердитую нотку в ее голосе, но сразу понял, что она, скорее, связана с тем, что в разговоре было упомянуто имя Дафни. Жена Билла Джонсона тоже услышала это имя. Она, казалось, проявила интерес, взглянув на мужа, и Билл ответил ей весьма дипломатично (поскольку и правда, как узнал потом Алан, когда-то служил дипломатом):

– Конечно-конечно, Розмари была единственной из девочек, которая ходила туда с завидной регулярностью. Вы двое, наверное, там и познакомились?

– Совершенно верно, – довольно холодно ответила она. – Мы знаем друг друга всю жизнь. Мы неотделимы друг от друга, не так ли, Алан?

Хотя это имело мало общего с церемонией, свидетелями которой они только что стали, Алану вдруг пришла в голову строчка из старых обрядов бракосочетания:

– Что Господь сочетал, того человек да не разлучает!

Фраза прозвучала для него не слишком утешительно.

Обед был не самым подходящим временем, чтобы обсуждать отрезанные кисти рук, которые нашли в водоводах. Но Билл Джонсон все-таки не удержался и потом упомянул об этом. Он также сказал, что учился в Кембридже вместе с Дафни. Алан почувствовал приступ ревности, но слегка успокоился, когда Билл сказал, что в университете у них не было почти никаких контактов друг с другом. Впрочем, Джонсон добавил при этом, что лицо Дафни забыть невозможно. Аманда, которая почти не принимала участия в беседе, но слушала и иногда обменивалась репликами с Розмари, заметила, что им всем надо бы снова встретиться. Возможно, за ужином в каком-нибудь ресторане. Она сказала, что позвонит. Алан не верил в подобные обещания – насчет приглашений и встреч после многолетней разлуки. О них почти всегда забывали. В любом случае Розмари наложит свое вето.

Они расстались с соседями по столику, чтобы погулять в саду и стать свидетелями прощания Фреи и Дэвида перед отъездом на медовый месяц в Марокко. Компанию охватило обычное уныние, которое всегда наступает, когда пара новобрачных покидает церемонию. Гости начали потихоньку разъезжаться. Алан оказался недалеко от Джудит и расспросил ее о Билле Джонсоне.

– Когда мы с Морисом жили в Судане, Билл работал послом в Хартуме. Мы очень часто встречались; тогда в этой стране англичан было не так много. Сейчас, наверное, их там тысячи. Морис попросил, чтобы он стал крестным отцом Фенеллы. Он был очень хорошим крестным отцом, всегда помнил ее день рождения, да и вообще…

– Предполагается, что крестный отец, – холодно проговорила Розмари, – ведет крестника к священнику для конфирмации. В соответствующем возрасте.

– О, мама, прошу тебя! Такие вещи никого больше не волнуют.

– В детстве мы все, конечно, были немного знакомы. – Алан знал, что говорил обо «всех» и «немного», чтобы успокоить Розмари, и презирал себя за это. – Раньше ты никогда не говорила об этом.

– Говорила, папа, но ты, видимо, плохо слушал. Я ведь и не знала, что, будучи детьми, вы играли вместе, были в одной компании…

Нет, день выдался не слишком удачный, во всяком случае, для некоторых из гостей. К своему стыду, подумал Алан, он мог вынести из этого дня лишь одну полезную вещь: у него, возможно, появился шанс использовать Билла Джонсона в качестве своего будущего алиби. Нащупав в кармане мобильный телефон, он подумал, что, как только улучит момент, сразу же позвонит Дафни. Но такой момент все никак не наступал…

Перед уходом к ним подбежала Фенелла.

– О, бабушка, в среду на следующей неделе у меня встреча в Эппинге. Я подумала, что могла бы зайти и повидаться с вами на обратном пути. Ты ведь будешь дома?

Розмари ответила, что, конечно же, будет рада ее видеть.

– Ну а ты, дедушка?

Ни у кого никогда не было никаких встреч в Эппинге, подумал Алан, если только не нужно было к дантисту или в парикмахерскую. И почему у него спрашивают, будет он или нет? Потому, что она хочет или не хочет, чтобы он там был?..

Он едва не ответил, что не знает. Но нет же! Его не будет, он уедет к Дафни.

– Нет, – сказал он ледяным голосом, – меня не будет. Я вернусь довольно поздно.

Глава одиннадцатая

Когда он думал об этом, что случалось нечасто, Майкл твердил себе, что все-таки неплохо ладит с детьми. Если бы пришлось придумать какие-то конкретные эпитеты, то отношение к нему со стороны Джейн и Ричарда вполне можно было назвать «почтительным», а его к ним – «нетребовательным». Они, казалось, постоянно находятся в различных частях мира, и поскольку общение главным образом происходило по электронной почте, было трудно сказать, где его дети сейчас, в данный момент. Он никогда не просил, чтобы они навещали его дома, но иногда они все-таки это делали, и это было частью их почтительности. Обычно они приносили ему какой-нибудь подарок. Один раз Джейн подарила ему айпод, потому что ему нравилось в одиночестве слушать музыку, а Ричард – с полдюжины шелковых рубашек ручной работы из Сеула. Обоим уже было больше сорока. У разведенной Джейн было двое детей, вполне взрослых. Ричард так и не женился. Майкл предполагал, что он гей, но в разговорах никогда эту тему не поднимал. Вообще многие темы во время их нечастых свиданий не затрагивались – например, о жизни и смерти, о семейных отношениях. Когда дети возвращались в страну на четыре-пять дней, то неизменно останавливались в гостиницах, каждый день навещая отца. На сеи раз – по крайней мере для Джейн – все было иначе. И она сообщила об этом по электронной почте.

В этот раз она захотела остановиться у него. Вообще выглядело довольно нелепо, что она раньше селилась в гостинице, всего в нескольких милях от большого дома ее отца, где места могло вполне хватить еще на несколько человек. Не говоря уже про расходы.

Никто из детей никогда в его присутствии не говорил о деньгах. Когда он прочитал электронное послание, то направился наверх и осмотрел спальню на втором этаже, рядом с той, где спал сам. Комната была в порядке – небольшая, с односпальной кроватью и крошечным шкафчиком для одежды. При этом ванной придется пользоваться совместно. Он поднялся еще выше, в комнату Вивьен. Естественно, Джейн захотела бы остановиться именно здесь.

Сняв обувь и аккуратно завернув край белого шелкового стеганого одеяла, он прилег на кровать, на той ее стороне, которая всегда предназначалась для него, и, закрыв глаза, мысленно обнял супругу за талию, представляя, что чувствует тепло ее тела. Он редко говорил с нею вслух, но сейчас не смог сдержаться.

– Ты не против, если наша дочь будет спать здесь, любимая?

Конечно, она не против. Здесь не было вопросов. И Джейн воспримет это как само собой разумеющееся, возможно, даже не обратив внимания на некоторые священные атрибуты этой комнаты, – ту особую заботу, с которой здесь все хранилось. Его дети были не слишком наблюдательны и сентиментальны. Майкл во всем винил себя, вспоминая, что и сам не очень с ними деликатничал. Да, он был добр, снисходителен, даже щедр, но не чуток. Все это, а также любовь, он приберег для их матери. И все-таки он был очень раним. Он представлял свои чувства в тот момент, когда Джейн войдет в эту комнату и воскликнет, что здесь все так же, как и тогда, когда была жива мама. А еще спросит, почему он сам здесь не спит.

Реакция Джейн и в самом деле оказалась довольно предсказуемой. Она переступила через порог и, вдохнув аромат белых роз, которые он поставил в вазу для нее, обняла его и воскликнула:

– О, папочка, может быть, я слишком навязчива? Ты ведь наверняка сохранил это место таким для общения с мамой…

Позже, когда она обустроилась в «священной комнате», он взял ее на обед в ресторан. Майкл не был расположен готовить, поскольку опасался, что его стряпня вряд ли придется дочери по вкусу. Они говорили о ее детях, которых он едва знал, и о ее новой работе. Она была врачом-педиатром, причем весьма энергичным. Он рассказал ей о Зоу, и Джейн заставила его вздрогнуть, удивившись, что старушка все еще жива…

– Ты еще больше удивишься, если я скажу тебе, что мой отец тоже еще жив.

– Неужели?! Ему, должно быть, уже лет сто, не меньше.

– Когда люди так говорят, то думают, что преувеличивают, но фактически так и есть. Ну хорошо, не сто, а девяносто девять.

– И ты с ним не видишься, не так ли?

– Почти никогда, – ответил Майкл. – С тех пор как умерла его жена, он живет в роскошном доме для престарелых, где у каждого есть личный дворецкий и джакузи.

– Ты шутишь!

– Я, конечно, ничего этого не видел. Об этом рассказала Зоу.

На следующее утро позвонила Бренда Миллер и сообщила печальную новость: Зоу тяжело заболела, и ее отвезли в больницу. У нее пневмония.

– Я немедленно приеду…

А Джейн пробормотала:

– Не вовремя я…

Однако ей пришлось смириться с тем, что он уедет. У Джейн, по ее словам, была уйма дел, и нужно было увидеться со многими людьми.

– Я там не останусь, – сказал дочери Майкл. – Этим же вечером вернусь домой.

– Не забудь передать от меня привет.

Зоу скорее всего сейчас не до приветов, подумал Майкл, но вслух обещал, что передаст. Пневмонию когда-то прозвали другом стариков, потому что без лекарств, протекающая довольно безболезненно и медленно, она означала спокойную смерть. Врачи попытаются поддерживать Зоу, и, без сомнения, некоторое время у них будет получаться. Но возможно, она сама попросит не реанимировать ее дряхлое тело…

Она всегда говорила, что он ее сын, а она – его мать. Эти простые, но такие проникновенные слова вызвали слезы, которые Майкл едва сдерживал, когда приехал к ней домой. Он плакал на заднем сиденье в такси по пути в больницу.

Зоу была в сознании. Неразлучная Бренда сидела рядом с ее постелью.

– Я выйду, – сказала Бренда. – Оставлю вас наедине.

Он взял Зоу на руку. Ее голос превратился в едва слышный шепот. Она была в здравом рассудке, однако с явным трудом подбирала слова.

– Твои отец… Когда я уйду… он останется совсем один. – Зоу ненадолго затихла, всматриваясь в его лицо. Ее глаза засветились. – Я довольно резко тогда высказалась о нем. Возможно, я была… не права. По поводу алиби – может, это мне приснилось?

– Нет-нет, Зоу, конечно, нет.

– Я не знаю… Когда меня не станет, ты сообщишь в «Урбан-Грейндж»? Скажешь, что ты – его сын? Они не подозревают о твоем существовании. Скажи им, и все.

Похоже, слова давались Зоу с большим трудом. Она закрыла глаза и откинула голову на подушку. Майкл на мгновение подумал, что она умерла, но рука, которую он держал, была теплой, ее пальцы шевелились. Он поднес ее руку к своим губам, и Зоу улыбнулась. Это была крошечная, едва заметная улыбка. Сидя возле ее постели и все еще держа ее руку, он вспомнил о своей несчастной рыжеволосой матери, пусть она и поступила с ним нехорошо, бросив в раннем детстве. Он вспомнил о Крисе, муже Зоу, который всегда находил время для одинокого маленького мальчика; о Вивьен, он всегда помнил о ней, в ее смерть до сих пор не верил, и призрак супруги постоянно находился где-то рядом.

К постели Зоу подошла медсестра. Майкл отпустил руку, ее взяла медсестра, нащупывая пульс. Она улыбнулась, сказав, что он может здесь оставаться столько, сколько захочет, и что она сейчас принесет ему чашку чая. Прошли часы, и он не знал, сколько именно. Он выпил чай, потом медсестра принесла еще одну чашку, и он снова взял Зоу за руку. Постепенно он заснул. А когда проснулся, рядом стояла встревоженная медсестра.

– Ваша мама все еще спит, – тихо и немного смущенно сказала она. От этих слов из глаз его брызнули слезы. Майкл коснулся губами лба Зоу, после чего отвернулся и встал.

Когда на следующий день Зоу тихо скончалась, он был рядом. У нее было лишь одно последнее желание, не совсем типичное, и он выполнил его, как только зарегистрировал смерть и сделал все необходимые распоряжения по поводу похорон. Первое, что он сделал, когда добрался домой, сообщил Джейн о смерти Зоу.

– О, папа, – воскликнула Джейн, – давай обниму тебя…

Что тут скажешь? Это предложение, от которого нельзя отказаться. Он подчинился объятиям дочери. Она сказала, что уже сообщила брату о тяжелой болезни Зоу и Ричард должен был приехать уже завтра.

– Чтобы поддержать тебя, – добавила она.

Приехал Ричард. Настолько же холодный и практичный, насколько эмоциональной была его сестра. Оба пришли на похороны. Они сидели по обе стороны от Майкла в крематории, поддерживая отца и морально, и физически, и каждый держал его за руку, когда гроб с телом Зоу исчез в пламени.

Лишь когда они оба уехали и освободили спальни, Майкл кое-как вскарабкался на верхний этаж и открыл дверь в комнату Вивьен, буквально трепеща от страха. Он стоял, вцепившись в ручку двери, мысленно готовясь увидеть беспорядок в комнате: плохо убранную кровать, увядшие цветы в вазе с вонючей желтой водой… Не сердись, не расстраивайся, любимая…

Он открыл дверь и вошел в драгоценную комнату. Но его ждал приятный сюрприз: мертвые цветы были убраны, все лежало и стояло на своих местах, нигде не было ни пылинки. Приподняв край стеганого одеяла, Майкл увидел, что дочь даже сменила простыни. Его хорошая, добрая дочь…

В эти дни он постоянно плакал. Видимо, это была своего рода компенсация за то, что не выплакался в детстве, когда поводов для этого было немало. Ему нужен был кто-то, с кем можно было бы поговорить, – тот, кто выслушает его и поймет. Он машинально взял трубку и набрал номер Дафни. Какой-то чужой голос сообщил, что никто не может ответить на его звонок и что ему стоит перезвонить попозже…

Ему следовало – хотя что в данном контексте означало слово «следовало» сказать было трудно – позвонить в роскошное прибежище отца, «Урбан-Грейндж». Он даже не знал, где расположен этот приют. Но на помощь пришел Гугл. Это оказалось довольно просто. Он не ожидал, что сразу же наткнется на соответствующую рекламу. Место описывалось как самый роскошный (опять это слово!) приют для престарелых жителей Великобритании, устроенный со всеми удобствами и поистине королевскими привилегиями внутри большого пал-ладийского особняка, затерянного в глубине графства Суффолк. Майкл обнаружил целую галерею превосходных цветных фотографий. Особняк был окружен садами, где росли экзотические деревья и красиво подстриженные кустарники. Цветочные клумбы окружали изящные оградки. Повсюду на территории приюта стояли беседки и разные причудливые постройки, назначение которых с первого взгляда определить было трудно. Просторные апартаменты каждого из постояльцев выходили в свой собственный садик, в который можно было попасть через большую стеклянную дверь. Заботливые медсестры, сиделки, врачи. Первоклассное медицинское оборудование. Сколько же, интересно, стоило пребывание в такой роскоши? О деньгах в рекламе нигде не упоминалось. Видимо, это было сделано намеренно, ведь деньги – вещь тривиальная и вульгарная. С другой стороны, подумал Майкл, разве не вульгарно показывать отзывы удовлетворенных постояльцев? Один отзыв оставила некая леди Дорис Перивейл («Здесь намного лучше, чем в любом из моих домов»), еще один – принц Али Катех («Номер один в дворцовой категории»),

В разделе контактов Майкл нашел телефонный номер и адрес электронной почты. Он записал номер на обратной стороне конверта – единственном клочке бумаги, оказавшемся под рукой, сунул в карман и тут же забыл об этом. Но он не забыл снова позвонить Дафни, и на этот раз она ответила.

Джон Уинвуд никогда не был склонен к излишним переживаниям. Если он чувствовал, что что-то доставляет ему неудобства, то тут же выбрасывал из головы и прекращал об этом думать. Но вот что касается его статуса женатого (или неженатого) мужчины, то от этих мыслей избавиться не удавалось. Давным-давно, в конце сороковых, это беспокоило его если не все время, то по крайней мере несколько минут в день. А иногда и больше. Его жена Анита была мертва, и он сказал всем, что она умерла. Он стал вдовцом. Однако у него не было свидетельства о смерти, и получить его он так и не смог.

Ему снова захотелось жениться. Особых видов на кого-нибудь у него не было, но несколько кандидатур он рассмотрел. Во время войны многие жены овдовели. Была некая Маргарет Льюис, муж которой погиб где-то в египетской пустыне. Другую звали Берилл Николс; она осталась одна, когда ее муж Гэри так и не вернулся домой из Дюнкерка. Третья, Рита, официантка в баре в Холлибуше, сняла свое обручальное кольцо после поражения союзных войск под Арнемом. Из этих трех, за которыми Вуди в той или иной мере ухаживал, деньги водились лишь у миссис Льюис. Причем не какая-то горстка фунтов, а действительно много денег.

Он продал Эндерби и снял небольшую квартирку над магазином в Лейтоне. Это было не такое место, куда можно было бы пригласить даму. И уж конечно, не Маргарет Льюис, которая жила в большом доме в Чигвелле. Его собственные деньги уже подходили к концу, но он по-прежнему придерживался принятого решения никогда не работать. Несколько лет тяжелого труда на фабрике и на скотобойне навсегда отбили у него желание искать работу. Еще один вынесенный им урок заключался в том, что ревность женщины заставляет ее вести себя опрометчиво и совершать необдуманные поступки. Мужская ревность, насколько он понял, была похожего свойства. Хотя сам он никогда не был ревнив. Рита была симпатичнее Берилл, а Маргарет по своим внешним данным уступала им обеим. Когда был жив ее муж, она слишком много времени провела на пляжах Ниццы и Корсики, и ее лицо и плечи были покрыты складками и пятнами от загара. Ей было уже за сорок, и она была явно не худышкой. Зато у нее водились деньги. У нее был просторный дом, прекрасный автомобиль и большой доход. Источник этого дохода Вуди узнал только после того, как испытал на себе ревность.

Их отношения нельзя было назвать интимными – в отличие от отношений с той же Берилл или Ритой. Он сказал Маргарет, что она просто заставила его проводить ночи с этими двумя женщинами, потому что, как он выразился, «у мужчины есть определенные потребности». Ее целиком поглотила ревность. Ей хватило глупости встать перед зеркалом, подозвать его поближе и, указав на складки и пятна, спросить, не это ли заставило его искать утешения в объятиях других. Возможно, получилось глупо, но на Вуди все-таки подействовало. Он решил закрыть глаза на изъяны ее внешности и попросил выйти за него замуж. Пообещал, что если она согласится, то у него не будет больше никаких женщин, что он даже не посмотрит в их сторону. Естественно, Маргарет ответила согласием, оставив Вуди в состоянии, ранее ему неведомом: в крайнем беспокойстве. А если священник или регистратор попросят предъявить свидетельство о смерти его первой жены? Он продолжал волноваться на протяжении всего срока помолвки, которая, к счастью для него, продлилась всего шесть недель. Их брак регистрировал священник. Он ни о чем не спрашивал.

У Маргарет всегда были деньги, она как будто родилась вместе с ними – как и майор Роури Льюис. Ни один из них никогда не работал. Поэтому Маргарет не спрашивала Вуди, почему у него не было работы или какого-то личного дохода. Она предполагала, что у всех представителей ее круга в той или иной степени водятся деньги. В конце концов, он рассказал, что у него ничего нет, поскольку деньги, вырученные за дом и за драгоценности, закончились. Маргарет, все еще влюбленная в него, сказала, чтобы тот не волновался, поскольку ее денег хватит обоим. Так было лишь на первых порах.

Она довольно быстро разлюбила мужа и начала потихоньку урезать его расходы. В его распоряжении были дом в Чигвелле и автомобиль «Лагонда», и она выдавала ему десять фунтов в неделю. Разве это все, на что он рассчитывал? Доступа к ее личному банковскому счету у него не было. Иногда он вспоминал, как задушил хорошенькую Аниту и продал все ее кольца, но те дни ушли в прошлое. Он боялся, что, если попробует нечто подобное провернуть с Маргарет, полиция быстро его заподозрит – они ведь всегда сначала подозревают мужа – и начнет раскапывать его прошлое. Они спросили бы, где и когда умерла Анита, и потребовали бы у него свидетельство о смерти. Тогда к нему снова вернулись бы все прошлые неприятности. Ведь ответить было нечего. Единственное, что оставалось, это терпеть все как есть: Маргарет – спокойная и счастливая, а он имеет свои десять фунтов в неделю. В голове у него промелькнула мысль о том, чтобы украсть кое-что из драгоценностей супруги и продать. Однако он сам отбросил эту идею как неосуществимую, поскольку жена за время их брака научилась с подозрением относиться ко всем его поступкам.

Когда она умерла, ему было почти шестьдесят, а ей приблизительно на пять лет больше. У нее нашли рак, и в те времена эта болезнь считалась неизлечимой. На похоронах его ждала неожиданность. Какая-то таинственная женщина (так ее для себя назвал Вуди) уселась прямо на передней скамье, предназначенной для родственников и близких друзей. На вид ей было лет пятьдесят, и она кого-то ему напомнила. Только он никак не мог вспомнить, кого именно. Она приезжала как-то на вечеринку с сандвичами и вином, устроенную одной из подруг Маргарет в Чигвелле, но так как не представилась Вуди, он с тех пор о ней и не вспоминал.

Однажды среди ночи он вдруг проснулся и понял, о ком напоминала ему эта таинственная женщина. О Маргарет! Племянница, что ли? Возможно. Он снова заснул, с удовольствием думая об акциях Маргарет, ее банковских счетах, об этом доме и о «Ягуаре», который пришел на смену «Лагонде». По-видимому, она составила завещание, но это было не важно. Все должно было перейти к нему.

Завещание было оглашено нотариусом, и здесь его ждал неприятный сюрприз. Да, Вуди получил дом, с этим было все в порядке, но почти все деньги (за исключением несчастных десяти фунтов в неделю, которые причитались ему), а также акции, автомобиль и вся мебель отошли к женщине, которую Маргарет не видела с тех пор (говорилось в завещании), «как ее забрали у меня в возрасте трех месяцев и передали на воспитание супружеской паре, неким Джеймсу и Стеле Бродертон».

Еще на похоронах присутствовала Шейла Фрейзер, еще более состоятельная, чем Маргарет. Вуди – с присущим ему в этом деле рвением – навел кое-какие справки и выяснил размеры ее состояния. Женщина не отличалась ни внешностью, ни умом и была увлечена естествознанием. У них не было почти ничего общего, но именно она указала ему на высокий уровень смертности среди ежей, погибших под колесами машин, и заставила его пообещать внести в завещание какой-то благотворительный фонд. Предполагалось ведь, что он умрет первым, поскольку он был почти на тридцать лет ее старше.

Но он не умер, снова овдовев. Она прожила с ним довольно безликую и во многом несчастную жизнь. Однако так ни разу ему об этом не сказала. А он и не заметил…