Текст книги "Свет и радость (ЛП)"

Автор книги: Розен Эли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Глава 4

– Я сегодня прочитала статью, – говорит мама на следующий вечер, обращаясь к Саре и Нине, хотя мы все мечемся по кухне. – Там советуют каждый день звонить одному другу или родственнику и говорить, что ты за него благодарна.

– Если ты вдруг позвонишь мне и скажешь, что благодарна, я решу, что тебя убивают, – бормочу я, переворачивая шипящие латкес (после того, как мама снова небрежно пододвинула ко мне все ингредиенты).

Но, разумеется, меня никто не слышит. Мама с сестрами продолжают оживленно обсуждать статью, спорить, приводить примеры, даже не глядя в мою сторону.

Меня это меньше задевает, когда рядом Кэл, потому что он как раз на меня и смотрит. Сегодня он уже помог мне чистить картошку. Он заглянул ко мне, даже когда Этан потащил его на другой конец комнаты показывать новую книгу. Он послал мне ободряющую улыбку, пока накрывал на стол вместе с папой. Засунул мне в рот кусочек сыра, когда у меня руки были по локоть в крахмале от картошки.

Мне грустно, что Хануке сегодня конец, и наш хрупкий маленький ритуал, к которому я успела привыкнуть, исчезнет. Я знаю, что это не конец общения с Кэлом – впереди сочельник и Рождество. Но у меня ощущение, что именно моя семья вытаскивает наружу его легкую, открытую сторону, в которую я влюбилась. По тем крохам, что я поняла о его родных, рядом с ними он снова зажимается в панцирь. Я более чем готова подставить плечо Кэлу после всего, что он сделал для меня за эту неделю. Но мысль о том, что мне придется смотреть, как он рядом с ними становится скованным и неуверенным, немного разрывает сердце, даже если мне ужасно любопытно, что же это за семья такая, что заставляет его так себя вести.

Мои мечты прерывает Кара, которая влетает на кухню, как маленький ураган, и по пути толкает меня плечом.

– О… черт! – выдыхаю я, когда мой указательный палец касается горячего масла в сковороде с латкес, и резкая боль простреливает руку.

– Следи за языком, Мириам! – окликает меня Сара, даже не повернув головы, как всегда, ни о чем толком не подозревая.

Но я не могу ни о чем думать, кроме боли.

– Черт, черт, черт, – шиплю я, встряхивая рукой, будто могу просто стряхнуть ожог. Шатаюсь к раковине, открываю холодную воду и жалобно всхлипываю, подставляя палец под струю. Время тянется, мысль расплывается от острого, жгучего ощущения.

И прежде чем я успеваю толком это осознать, Кэл оказывается рядом, буквально проталкиваясь ко мне, глаза расширены, а мои подростковые племянницы Либби и Лайла остаются у него за спиной, как сбитые кегли.

– Ты сильно обожглась? – спрашивает он и осторожно приподнимает мою руку, стараясь не касаться пальца, который уже налился краснотой.

– Немного, – признаюсь я.

– Я видела в ТикТоке, что помогает слюна и компресс, – вклинивается Либби. Я смотрю на нее с недоверием и уже собираюсь объяснить, что медицинские советы из ТикТока обычно так себе. Но тут меня отвлекает Кэл, который подносит мою руку к губам и берет обожженный палец в рот.

Я не верю Либби и ее бреду про слюну и компрессы, но от шока мне на секунду и правда становится легче. Все вокруг будто растворяется, и остается только стук моего сердца в кончике пальца, тепло рта Кэла и такая сосредоточенная забота в его взгляде, что хочется растечься по полу. Эта целеустремленность, направленная на меня, – как идеальное обезболивающее, от которого ожог перестает существовать.

– Э-э, это, конечно, мило, но не поможет, – подает голос Дженни из другого конца комнаты. Все разом оборачиваются к ней. Конечно, я могу быть самым игнорируемым членом семьи, но мы почему-то регулярно забываем, что Дженни – врач. – История про слюну и ожоги слегка преувеличена. Фактор роста эпителия тут не столь важен, как бактерии. И уж точно это менее полезно, чем обычные аптечные средства. Так что я бы взяла ибупрофен и миску холодной воды.

Мне не должно быть так тяжело от того, что Кэл выпускает мой палец и быстро извиняется, возвращая руку под холодную воду. Но он не отпускает мою кисть.

– Вот почему социальные сети ржавят вам мозг, – бросает Сара Либби.

– То, что что-то не доказано…

– Я слышала, помогает масло, – с наивной уверенностью добавляет Лайла.

– У вас в семье, на минуточку, есть настоящий врач, – комментирует Сара.

– Я не говорила, что она ничего не смыслит.

– Зато Кэл, как я вижу, ни на секунду не сомневается, – усмехается папа.

– Может, он тоже видел этот ТикТок!

– Никто не кидается сосать ожог, только потому что видел это в ролике, – отрезает Дженни. – Это как с тем мифом про то, что от ожога медузы помогает моча.

Мама ахает:

– Это тоже неправда?!

– Его понять можно, – вступает Джереми. – Если бы моя жена погибла в аварии, я бы тоже выскочил на помощь новой девушке, как только смог.

Кухня затихает, будто кто-то нажал на паузу. Все одновременно поворачиваются к Джереми. Пульс, который до этого стучал в пальце, отдается в висках. Я отчаянно пытаюсь сохранить лицо, потому что, как бы меня ни шокировало то, что только что прозвучало, мне все-таки нужно вести себя как девушка Кэла, которая, разумеется, знает такие вещи. Но, господи.

– Джереми!? – Сара хлопает мужа по руке.

– Простите! – вскрикивает он, потирая предплечье, будто она могла ударить серьезно. – Я имею в виду, это не секрет. Тогда же был огромный скандал в новостях.

– Я знаю, но… посмотри вокруг, – шикнула на него Сара.

– По-моему, это мило!

– Говорить о чьей-то умершей жене – не мило, – сухо парирует мама.

– Я про то, как он бросился ее спасать, – уточняет Джереми.

– У тебя жена умерла? – тихо спрашивает Этан у Кэла.

– Это было давно, – торопливо говорит ему Джереми, как будто этой фразой можно закрыть вопрос.

– Я… э… – Я впервые за весь разговор по-настоящему смотрю на Кэла. Его лицо ничего не выдает. А я застряла. Мой самый примитивный порыв – наорать на всех, вытащить Кэла из кухни и обнять, пока он снова не засмеется. Но здоровая часть мозга шепчет, что решать должен он сам. Он живет с этим давно, намного дольше, чем я его знаю.

Кэл, однако, не отвечает никому из взрослых. Он опускается на корточки до уровня Этана – так же, как вчера на фестивале.

– Да, – мягко говорит он. – Четыре года назад. Она погибла на горнолыжном курорте.

– И про это писали, потому что ты играешь в футбол? – уточняет Этан.

– Да.

– Значит, если ты женишься на Мириам, она не умрет?

Он тихо усмехается, наконец понимая, откуда этот лавинообразный поток вопросов. Кладет Этану руку на плечо:

– Нет. С Мириам ничего не случится. Обещаю.

Этан кивает с полной, детской уверенностью – такой, какой не выдерживает ни одна реальность.

Кэл поднимается, снова смотрит на меня пристально:

– Как палец?

– Кажется, он… э… – Я запинаюсь. Чувствую на себе взгляд всей семьи – ирония, да. В обычный день я бы этого жаждала. А сейчас все, чего мне хочется, вывести Кэла из комнаты, дать ему хоть глоток воздуха. – Кажется, ему нужен свежий воздух, – говорю я, поднимая брови.

– Отлично, пойдем прогуляемся, – отвечает он сразу, хватает меня за здоровую руку и выводит на улицу.

Глава 5

В декабре тепло. Легкий ветер шевелит кроны, и их шепот становится нашим фоном, пока мы молча идем по набережной. Фонари тянут за нами наши тени. Волны бьются о каменный берег. Старые дома на другой стороне – такие же, какими на них смотрели век за веком. И все же момент новый, будто я вижу все впервые. С Кэлом легко молчать.

Он останавливается, глядя на воду.

– Прости, что не сказал тебе.

Я качаю головой:

– Я не злюсь, что ты не сказал. – Кладу здоровую руку ему на грудь. Под тонким свитером он теплый и надежный. – Мне жаль, что тебе пришлось это пережить.

Он кладет свою ладонь поверх моей. Несколько секунд мы просто дышим рядом. Его печаль ощутима кожей, и от нее у меня ноет все – от обожженного пальца до самого сердца. Все мое желание, вся неделя мечтаний – стирается осознанием, что ему было больно. Он принес в мою жизнь столько света в неделю, которую я заранее считала обреченной, а я даже не заглянула под поверхность. И я понимаю – так бывает у него всегда. Он привык быть щитом. Но здесь не работа. И наша глупая авиасделка давно уже перестала быть просто игрой. Он подтолкнул меня к тому, чтобы я начала защищать себя. И теперь все, чего я хочу, – защищать его.

Но прежде чем я успеваю подумать, что это значит, он снова идет вперед.

– Я не хотел скрывать, – говорит он. – То есть… наверное, хотел. Но я не думал, что это важно. – Он проводит рукой по холодным перилам вдоль стены. – Со тобой было так легко разговаривать в самолете. Впервые я просто был мужчиной, беседующим с женщиной. Ты не знала ничего о футболе. Ты не думала обо мне как о человеке, у которого умерла жена и который порвал колено. Все было так легко. И я не хотел это терять. Не хотел терять ту свою версию. Когда ты пошутила про «буфер», я подумал только о том, что хочу оставить это ощущение.

– Я понимаю, – киваю я. – Я тоже этого хотела.

Он все это время смотрит вперед, но теперь ненадолго поворачивается ко мне. Я до сих пор не могу привыкнуть, с какой мягкостью он двигается, несмотря на свои размеры. Он мягче, чем можно предположить, просто взглянув на него. Хотя, может, таким он становится только со мной.

Мы сворачиваем с набережной и выходим к краю парка.

– Ты хочешь рассказать мне о ней? – спрашиваю.

– О том, что случилось?

– Нет. – Я качаю головой. – О ней.

Он выдыхает. И в этом выдохе так много. И облегчение, что я спрашиваю именно об этом. И тоска по тому, что не вернуть.

Я жду, не торопя его.

– Я знал ее всю жизнь, – наконец говорит он, и уголок его губ поднимается. – Мы вместе ходили в детский сад. Жили на одной улице.

– То есть и она была твоей соседкой?

– Да, – улыбка становится шире. – И она с детства была бесстрашной. Гораздо смелее, чем я. Я видел, как в семь лет она взбирается на самую верхушку мушмулы. Мне казалось, это лучшее зрелище в моей жизни. А позже, подростками, она научилась выпрыгивать из окна второго этажа моего дома и тут я понял: смелость у нее в крови. Я таким не был. Я всегда был тише. Осторожнее. Наверное, я бы вообще не стал играть в футбол, если бы рядом не было ее, подталкивающей меня.

– Когда вы начали встречаться?

– Она поцеловала меня, когда нам было по тринадцать. И после этого я уже ее не отпускал. – Он снова выдыхает тяжело. – Пока она не погибла четыре года назад.

– Поэтому ты перестал приезжать на Рождество?

– Один год у меня была игра. Но я мог прилететь на следующий день, хоть на сутки. Просто это был идеальный повод не сталкиваться с Рождеством. В доме родителей она повсюду. А в праздники вдвойне. Каждый орнамент, каждая традиция, каждое блюдо. Последние три Рождества я просто не мог… не мог. Но в этом году… – он касается рукой шрама на колене. – Из-за травмы у меня появился вынужденный перерыв. И я много говорил об этом со своим терапевтом Норой. Она помогла мне понять, что я должен перестать избегать. Пора перестать. Я знаю, что должен жить.

– И ты живешь, – говорю я искренне, пытаясь передать, как сильно меня это восхищает. – Просто ты делаешь это своим темпом. Осторожная смелость – тоже смелость.

Он разворачивается и обнимает меня. Но это не обычные объятия. Он полностью обнимает. Сжимает, как человек, которому тяжело отпускать. Я поднимаю взгляд, а он уже смотрит на меня. Внимательно. Тепло. С заботой.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы снова убрать мне прядь за ухо. Кончиками пальцев. Это движение я вспоминала всю неделю и вот оно снова. Только теперь я прижата к нему.

Я чувствую, как поднимаюсь на носочки, будто меня тянет вверх все желание, которое я пыталась скрывать.

Я бы отдала все, чтобы он поверил: он имеет право жить дальше.

Его пальцы скользят к линии моей челюсти. Я замираю, хватаясь за его свитер. Он слишком высокий и ему придется наклониться. И в этом ожидании есть сладкая мука. Никакого контроля. Только его выбор: хочет он меня поцеловать или нет.

Я чувствую, как он начинает склоняться. Медленно. Уверенно.

И затем эта медленность ломается мгновенной остановкой.

Он отступает на шаг.

– Не могу, – шепчет он.

Воздух обрушивается обратно в мои легкие. Я ничего не говорю. Потому что после всего, что я сегодня узнала, его вчерашнее и позавчерашнее сдерживание становится понятным. И я понимаю, почему он считает, что не может, даже если мне хочется, чтобы он сделал еще один шаг ко мне. Но я не хочу давить. Не хочу запутать его. С первой секунды нашего знакомства у меня было одно желание – защищать его от всего, что тяжело. И я не хочу добавить к этому тяжесть.

– Все в порядке, – говорю я тихо.

Он проводит рукой по волосам, сердясь на себя, но не отводит взгляд. Потом снова берет меня за руку и ведет назад к дому. Наши шаги и теплый ветер снова становятся нашим фоном.

Но перед ступеньками он останавливается лицом ко мне.

– То, что я играл рядом с тобой эти дни… это было таким облегчением. Но это не настоящий я. Я не научился быть цельным человеком. Я рос рядом с ней и теперь я половина. Перекошенный. И… я слишком сильно нравлюсь тебе, чтобы… Я не подхожу тебе, Мириам.

Он отмахивается, будто все сказал.

И хотя я не согласна ни с одним словом, я понимаю. Потому что он пытается защитить меня – ровно так же, как я пыталась защитить его.

– Тебе необязательно заходить, – говорю я. Но он тут же качает головой.

– Нет. Позволь мне еще немного побыть тем человеком, каким я был рядом с тобой, хорошо? Я не хочу пропустить последний вечер Хануки.

– Даже если латкес доделывал мой папа?

Он фыркает и улыбается так широко, что у меня внутри снова вспыхивает тепло.

Может, он и не верит, что это настоящий он. Но я никогда в жизни не видела кого-то более настоящего.

– Ни за что бы не пропустил, – говорит он и берет меня за руку, ведя обратно в дом.

Глава 6

На сочельник я прихожу к нему на порог под проливным дождем.

Наверное, так даже символичнее. В тот вечер, вернувшись в дом, мы оба снова закупорили в себе все, что успело подняться на поверхность. А сейчас я собираюсь шагнуть в настоящий ливень. Уютный ритм восьми вечеров Хануки сменяется новой реальностью – Рождеством, по которому нужно ходить как по тонкому льду.

И все же я благодарна, что теперь хотя бы понимаю, почему этот лед такой хрупкий.

Дверь открывают родители Кэла – невозможно перепутать, у них те же настороженно-оптимистичные лица, что и у него. Мама почти такая же миниатюрная, как я, а вот отец сложен так же, как сын.

– Вы, наверное, Мириам, – говорит его мама, робко раскрывая руки. Я делаю шаг вперед и обнимаю ее, и слышу, как облегченно она выдыхает. – Я Джуди, а это Чарльз. Как здорово, что вы у нас сегодня.

– Спасибо, что пригласили, – отвечаю я и переступаю через порог.

В доме идеальный порядок. Без вычурности, но видно, что над всем поработали. Повсюду рождественский декор – венки на каждой двери, фарфоровая деревня Санты вдоль консольного столика, в каждом горшке пышная пуансеттия.

Все очень мило. У меня забирают промокшее пальто, предлагают питье, на столе – аккуратная тарелка с сыром и крекерами. Я сразу замечаю на подносе свой любимый сыр и улыбаюсь, понимая, кто, скорее всего, о нем попросил.

И стоит мне о нем подумать, как я слышу Кэла – еще до того, как он появляется. Старые дома не умеют скрывать скрип ступеней.

– Прости, мне никто не сказал, что ты уже здесь, – говорит он, спускаясь.

На нем красно-зеленый рождественский свитер, волосы собраны в пучок резинкой в тон, лицо напряженное. Он, честно говоря, невыносимо милый. И очень наглядное напоминание о том, что, по его словам, не может между нами случиться.

– Все в порядке, – уверяю я. – Твой папа уже делает мне напиток, мне прекрасно.

– У тебя носки и ботинки совершенно мокрые!

Я смотрю вниз.

– Ничего страшного, – отмахиваюсь. – Не переживай.

Он качает головой и идет в гостиную. Я следую за ним и сразу замираю. Огни оплетают каждую деталь комнаты, а в центре стоит огромная елка, увешанная таким количеством игрушек, каких я никогда не видела. Кэл наклоняется и шарит среди подарков.

– Я не большая специалистка по Рождеству, – говорю я, – но почти уверена, что в сочельник нельзя просто так вылавливать любые подарки из-под елки.

Он фыркает и выпрямляется, держа в руках небольшую коробочку в обертке.

– Это что? – спрашиваю.

– Ничего особенного, просто маленький подарок для тебя.

– Ты же говорил, что…

– Это совсем пустяк. – Он жестом показывает, чтобы я открыла. Я не хочу спорить. Разворачиваю бумагу – внутри мягкие уютные носки с бубенчиками и полосками, а сверху надпись «Шерстливого Рождества!» – Родители обожают рождественские носки, – объясняет Кэл. – Завтра у всех будут свои пары, так что я купил и тебе, и подумал… – он смотрит на мои промокшие ноги, – что сегодня они пригодятся куда больше.

Я сжимаю его плечо, слишком боясь, что если попытаюсь обнять, то снова потянусь к нему сильнее, чем следует, хотя он довольно ясно высказался в тот вечер.

– Спасибо.

Мама заглядывает в гостиную и зовет нас к столу, и мы идем за ней в столовую.

За ужином я наконец до конца понимаю, что имел в виду Кэл, когда говорил, что рядом с моей семьей он был одной своей версией, особенной. Потому что сейчас так веду себя уже я. Я впервые вижу, как это – быть буфером между человеком и его собственной семьей, рядом с которой он не может просто расслабиться. Его родные тихие, с понятной подспудной грустью, но при этом совершенно не понимают, что ему нужно. Они буквально ступают вокруг него на цыпочках, надеясь, что одной вежливости хватит, чтобы протянуть вечер, нашпигованный минами-слонами. Все это трогательно и по-человечески хорошо… и при этом ужасно душно.

Поэтому я становлюсь самой позитивной и лучшей версией себя из всех возможных. Рассказываю им про Nosh Sticks. Расписываю сцену с Кэлом и Этаном на «Хануке на площади» как эпическую драму. Настойчиво прошу их открыть мой подарок – оливковое масло из маленькой тосканской винодельни с новой системой фильтрации, от которой я в восторге и о которой могу говорить бесконечно.

И я вижу, как моим энтузиазмом потихоньку раскручивает всех троих. Будто банки с тугой крышкой, которым нужна пара дополнительных резких ударов по дну, чтобы наконец поддались.

После десерта я поднимаюсь, собираясь уходить, но нас ждет сюрприз. Дождь превратился в настоящий субтропический ливень, улица уже ушла под воду.

– Ты не можешь в такой дождь идти домой, дорогая, – говорит Джуди, выглянув в окно. – Очень мило, что вы с такой серьезностью относитесь к идее ночевать у родителей по отдельности, но мы все взрослые люди. Оставайся, переночуешь у нас. Ты все равно придешь на рождественское утро, так что нет смысла скакать туда-сюда. – Она хлопает меня по руке, и в этом жесте столько тепла, будто я у них уже годами. – Мы так рады, что ты появилась в жизни Кэла.

Впервые за все это представление во мне кольнуло настоящее сожаление. Наверное, следовало почувствовать его еще на прошлой неделе – но как я могла жалеть о том, что познакомилась с Кэлом? А вот об этом – о двух людях, которые потеряли любимую невестку и наблюдали, как ломается их сын, – об этом я, возможно, должна была подумать заранее.

Но, видимо, карма решила, что пора. И сейчас она закроет меня в одной комнате с мужчиной, в которого я влюбляюсь, а он не может позволить себе хотеть от меня ничего.

Прекрасно.

Я гляжу на Кэла – он выглядит таким же ошарашенным этой перспективой.

– Я все равно могу проводить тебя домой, если ты хочешь… – начинает он, но его мама сразу перебивает:

– Глупости. – Она берет меня за руку и тянет наверх. Я оглядываюсь на Кэла – у него каменное лицо, помощи ждать неоткуда. – Тебе нужна пижама? Можешь взять футболку Кэла… Хотя, может, лучше так: у меня есть запасные рождественские пижамы, будет мило. – Она начинает рыться в комоде, а я даже не знаю, как ее остановить.

Кэл поднимается следом и шепчет мне на ухо:

– Я правда могу отвести тебя обратно, если ты захочешь.

Но Джуди уже находит нужный комплект и, сияя, протягивает его мне. Такое довольное лицо невозможно перечеркнуть отказом.

– Спасибо, Джуди, – говорю я. – Мне очень приятно.

Я снова смотрю на Кэла. Он кивает, принимая нашу общую судьбу с тем же обреченным видом, что и я.

– Спасибо, мам, – говорит он. – Ну, тогда мы пойдем спать.

Я иду за ним через коридор в комнату, будто законсервированную в его студенческие годы: везде кубки за футбол, на стенах – универсальное искусство из разряда «мама решила, что так будет красиво» лет двадцать назад. На каминной полке – фотографии подростка Кэла с красивой девушкой, которую он позже, видимо, назвал женой. И сердце у меня сжимается, неудивительно, что ему тяжело здесь, где каждая деталь пропитана счастливыми воспоминаниями.

– Я могу спать на полу.

Я оборачиваюсь – он стоит в дверях, выглядит несчастным.

– Я не позволю тебе еще сильнее убить колено, – возражаю. – Нормально, переживем. Поделим кровать. Это будет… – я бросаю взгляд на кровать и понимаю, что она максимум полуторка. Снова смотрю на Кэла, он приподнимает брови.

– Я маленькая, – выдавливаю я. – Я помещусь.

Кэл садится на край кровати, смеясь:

– А я – нет. И точно не помещусь спокойно.

Я закрываю лицо руками:

– Вот и думай теперь, это такая расплата за ложь?

– Мы с тобой уже две религии задействовали, – усмехается он. – Можно и третью подключить.

– Нет никаких рождественских метафор, которые могли бы нам помочь?

– Кажется, Санта в таких случаях выдает только уголь. Не припоминаю рождественских песен про то, как обманываешь родителей, а потом вынужден делить кровать с женщиной, которая тебе нравится, но с которой тебе не стоит встречаться.

– Тут где-то напрашивается шутка про «список плохишей», но все варианты звучат слишком двусмысленно.

Он кидает в меня подушкой, и я взрываюсь смехом.

– Я переоденусь в ванной, – говорит он, поднимаясь. – Потому что я джентльмен. – Подмигивает и закрывает за собой дверь.

Между нами столько всего могло бы быть неловким за эту неделю. Но почему-то каждый раз мы будто обходим острые углы. Постоянно вытаскиваем друг в друге свет.

Похоже, мне остается принять этот ханукально-рождественский перекресток как маленькое чудо, которое однажды заставит меня улыбнуться при воспоминании.

Я переодеваюсь и забираюсь под одеяло. Через пару минут он тоже ложится и выключает свет.

Он выглядит в этой кровати просто абсурдно огромным. Я у самого края, но мы все равно соприкасаемся, и наше дыхание звучит слишком громко для такой тишины.

– Это смешно, – наконец говорит он, переворачиваясь. – Если мы будем стараться вежливо не касаться друг друга, один из нас точно свалится.

Картина и правда забавная.

– Да, я не спасу твое колено, если ты грохнешься им вниз.

– Можно я… – начинает он.

– Да, – выдыхаю я, и тут же позволяю себе расслабиться. Его рука обнимает меня, подбирая мое маленькое тело под себя.

Удивительно, как быстро я перехожу от нервной бессонницы к уютному кокону. Его подбородок почти касается макушки моей головы, мои ноги заканчиваются где-то выше его, я вся в его тепле.

И уже засыпая, я почти уверена, что слышу его шепот:

– Твой смех все делает легче.

Просыпаюсь я в пустой кровати и ненавижу, что это так расстраивает.

Если уж я оказалась героиней штампа «одна кровать на двоих», разве мне не положено по крайней мере бонусом проснуться, крепко обняв того, кто мне так отчаянно нравится?

Если сегодня последний день, когда я притворяюсь девушкой Кэла, разве я не заслужила хоть маленькое рождественское чудо?

Наверное, человеку, который празднует Хануку, стоило ожидать именно такого исхода.

Я тихо спускаюсь вниз, смущенная тем, как выгляжу: волосы растрепаны, а умыться удалось только его кусковым мылом.

Но едва я вхожу в гостиную, как все поднимают головы и искренне радуются мне. Полная противоположность тому, что бывает у меня дома. Там мне еще повезет, если кто-то заметит, что я вообще пришла. А в доме Дюран я – гостья, которую ждут. Джуди хлопочет вокруг меня, уверяя, что в ее пижаме я выгляжу прелестно (думаю, она просто счастлива, что появился еще один низенький человек). Чарльз вскакивает и бежит за кофе и пирожным. А Кэл смотрит на меня с такой нежностью, что я готова лопнуть. Будто он действительно проснулся, обнимая ту, кто ему тайно нравится… но кому он отказывает в праве сделать его счастливым. Я не удерживаюсь и сажусь рядом с ним на диван.

– У меня кое-что для тебя, – говорит он и протягивает маленькую коробку.

– Еще подарок? – дразню я.

– У тебя было восемь вечеров, чтобы я полюбил Хануку, а у меня есть только две ночи и один день.

– Вообще-то Рождество длится двенадцать дней, – подсказывает Джуди вполне прозрачно. Кэл закатывает глаза и сует мне коробку.

Я открываю и начинаю хохотать. Елочная игрушка. Но явно для Хануки: синяя, с менорой. И, главное, в форме черепашьего панциря.

– Я же не смогу повесить это дома, если Шелс увидит! – смеюсь я. – Где ты вообще такое достал?

– Зашел в магазин при синагоге на Хаселл-стрит, – говорит он так спокойно, будто это самое обычное место, куда он заходит. Мне становится тепло при мысли, как он там стоит, окруженный менорами и болтушками-волонтерами. – Шелс переживет. Это не настоящий панцирь, их нельзя покупать или продавать. Но логгерхед – официальная рептилия Южной Каролины, поэтому их образ на всех местных поделках.

– И сколько какая-нибудь бабушка просвещала тебя насчет ханукальных игрушек и морских черепах?

– Минут двадцать, не меньше, – пытается он удержать серьезность.

– «Официальная рептилия»?

– В двадцати восьми штатах есть такие. И да, в Нью-Йорке тоже. И это тоже черепаха.

– Не верю, что она знала это наизусть.

– Именно знала, Мириам, – говорит он. – Потому что у ее подруги Эстер есть двоюродный брат Джеффри Диновиц, депутат законодательного собрания Бронкса, и в две тысячи шестом он привлек школьников, чтобы выбрать обыкновенную щелкающую черепаху. И добился, чтобы ее утвердили.

Я смеюсь так сильно, что у меня наворачиваются слезы.

– Знаешь, восемь ночей Хануки не могли бы подарить тебе более еврейского опыта, чем эта беседа.

– Это было на одном уровне с летающими гелтами, – соглашается он.

За смехом легко прильнуть к нему боком, позволить себе еще один день притворной близости.

И день и правда выходит идеальным. Я, кажется, должна была догадаться, что при всей своей репутации Рождество окажется веселым. Я смотрю, как Кэл и его родители открывают подарки; тронута тем, что Чарльз и Джуди приготовили пару и для меня. Мы смотрим рождественские фильмы. Все вместе помогают Джуди готовить ужин, а потом едим его в четыре часа дня, потому что «традиция». (Слушайте, для евреев достаточно слова «традиция», чтобы не задавать лишних вопросов.)

Когда Кэл провожает меня к двери в конце вечера, мы задерживаемся. Смотрим друг на друга, так много хочется сказать и нет ни одной фразы, которая помогла бы.

– Спасибо, что вернула мне радость Рождества, – произносит он. Его взгляд скользит по моим растрепанным волосам; я вижу, как его рука будто тянется убрать прядь за ухо. Разочаровывает, что он этого не делает.

– Спасибо тебе, что сделал Хануку веселее, чем она когда-либо была, – отвечаю я.

Он тянет меня в короткое объятие – скорее порыв, чем решение. Но потом крепче сжимает, вдыхая меня. Все несказанное нависает между нами.

И как бы мне ни хотелось спорить с его убеждением, я знаю лучше многих: человека нельзя заставить измениться.

Я нехотя отстраняюсь и целую его в щеку:

– Увидимся в нашем районе, Кэл.

А потом разворачиваюсь и ухожу. Праздники кончились.