Текст книги "Свет и радость (ЛП)"

Автор книги: Розен Эли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Розен Эли
Свет и радость

Для всех еврейских женщин, которые устали и мечтают просто посмотреть милый праздничный ромком.

Это для вас.

Глава 1

Если честно, перспектива слегка захмелеть в самолете по пути к родным звучит очень заманчиво.

Но я, всегда ответственная я, уже собираюсь вежливо отказаться от предложенного бортпроводницей напитка.

Пока рядом не раздается низкий голос:

– Если вы выпьете, выпью и я.

Мне кажется, что щеки вспыхнули только от его тембра. Я старательно избегала смотреть в его сторону: он сидит на сидении 1B, я – на 1A. Я была в полном восторге от неожиданного повышения класса, пока рядом не уселся самый красивый гигант на свете. Представьте себе рост, волосы и лучистую улыбку Джейсона Момоа, только в расстегнутой рубашке и темно-серых спортивных штанах. Красивые мужчины всегда похожи на солнце – на них опасно смотреть прямо, чтобы не обжечься.

Избегать взгляда было легко: я схватила свой ридер и снова ушла в книгу, которую читала. Да, мне правда интереснее выдуманные мужчины, чем настоящие – не судите строго.

До этого самого: если вы выпьете, выпью и я.

Теперь он смотрит на меня с явным интересом, подняв брови, и выражение у него слишком озорное для человека такого роста. Я невольно киваю. Он берет у стюардессы два бокала шампанского и один протягивает мне.

– Спасибо, – выдавливаю я.

– Простите, если решил за вас, – говорит он, и его улыбка слегка блекнет. Удивительно, как сильно мне хочется вернуть ее. – Я немного нервничаю, когда лечу. Подумал, что глоток алкоголя – неплохая идея. А пить одному в десять утра никто не хочет.

– Вы? – спрашиваю я.

– Что – я?

– Вы боитесь летать?

Он смеется и залпом осушает бокал.

– А почему нет?

– Не знаю, вы же… – я обвожу рукой всю его фигуру. – Ну… сами понимаете, как вы выглядите.

Его щеки тоже слегка розовеют – неожиданно для меня. Но он еще ближе наклоняется:

– И как же?

Устроим соревнование, кто быстрее покраснеет? Именно так я себя ощущаю, осознав, что только что намекнула: раз он красивый и накачанный, то не может чего-то бояться. Браво, Мириам, снова вставляешь обе ноги в рот разом.

– Вы думаете, если самолет начнет падать, я смогу… что, удержать его физически? – спрашивает он с очаровательной усмешкой.

– Дело не в этом, – торопливо говорю я. – Я просто решила, что раз вам меньше чего-то бояться по жизни, то и вообще вы боитесь меньше.

По его лицу пробегает тень.

– Может быть. Что-то физическое – да, с этим я справлюсь.

Я отпиваю немного шампанского – жидкая храбрость. Но странное дело: обычного волнения, которое накатывает, когда общаюсь с красивым мужчиной, нет. Его открытая улыбка дарит тепло, а не обжигает.

– Вы в Чарлстон зачем? – спрашиваю.

– Семейное Рождество, – коротко отвечает он, хотя до него еще больше недели. – А вы?

– То же, – киваю. – Только семейная Ханука.

Я морщусь.

– Не ждете с нетерпением?

– Хотели бы вы провести восемь вечеров подряд с семьей, где на всех хватает излишней любви, лишних подробностей и лишнего… всего, особенно в праздничные дни?

Он смеется так, что глаза почти исчезают, смех захватывает его всего, и от этого трудно поверить, что кто-то, увидев его только на фотографии, решил бы, будто он не улыбается вовсе.

– Звучит забавно, – говорит он.

– Если вам туда легко вписаться.

– А вам – нет?

Я качаю головой, но вижу, что он ждет продолжения. Обычно я не люблю делиться личным, но с ним почему-то хочется.

– Я ребенок-сюрприз, – объясняю. – Мои родители были в возрасте двадцати с лишним, когда родились сестры, а потом случайно зачали меня, когда маме было сорок четыре, а папе – сорок восемь. Годом раньше отец подарил маме черепаху, потому что на семнадцатую годовщину дарят что-то из ракушек. Черепаха должна была быть ее новым ребенком. Так что почти тридцать лет я соревнуюсь за внимание с черепахой и четырьмя шумными родственниками.

Он распахивает глаза, стараясь не рассмеяться, но это ему плохо удается.

– Как зовут черепаху? – спрашивает он.

– Шелз, – говорю я, и он сдается.

Его смех гремит на весь салон.

– Это моя реальная жизнь! – говорю я, пытаясь изобразить возмущение, но с той улыбкой, что он мне дарит, это абсолютно невозможно.

– Простите, – говорит он, выпрямившись и делая глубокие вдохи, чтобы успокоиться. – Я отношусь к вам максимально серьезно. Чем вы занимаетесь?

– О, теперь вы пытаетесь увидеть во мне профессионала, а не довесок к черепахе? – Он снова задыхается от смеха, и я все-таки жалею его. – У меня своя компания, мы делаем перекусы, – говорю я и достаю один из сумки.

– Nosh Sticks! – восклицает он, и я сияю от гордости, что он их знает. Я уже готовлюсь к маминой фразе про «мои маленькие палочки», так что его признание, как бальзам. Но он внезапно вытягивает из своей сумки пару штук. – Я их обожаю. Маца – намного лучше углевод, чем то, что в большинстве батончиков. А у вас они еще и с ореховыми пастами. Один парень из нашей команды нашел их, и теперь мы все на них подсели.

– Ваша команда?

– А… – он ненадолго отводит взгляд. – Я играю в футбол, – наконец произносит он.

– Типа… для удовольствия?

Он резко смотрит на меня, и в его глазах видно чистую нежность.

– Нет…ну, да. Но это и работа. Я линейный нападающий в Giants.

– Вы должны объяснить мне, что значит каждое из этих слов.

– «Нет» и «да»?

Я смеюсь и слегка хлопаю его по руке:

– Я про футбольные термины! Извините, я не смотрю.

И почему-то в его глазах мелькает облегчение.

– Это значит, что моя работа – сдерживать здоровенных парней, которые хотят уронить квотербека.

– Парня, который бросает мяч?

– Вот видите, кое-что вы знаете, – говорит он, и я фыркаю от смеха.

– Правда, впечатляет, – говорю я тепло.

– Вы же сказали, что не смотрите. Откуда вам знать?

– Ну… – я ненадолго задумываюсь. – Звучит так, будто ваша работа – самая незаметная. Вы без славы, вы ради команды. Вы защитник. Это круто.

Не думала, что такой большой мужчина может выглядеть таким мягким.

– Для человека, который ничего не смыслит в футболе, вы удивительно точно подметили мое любимое в нем, – говорит он.

– Расскажите тогда еще.

Час пролетает незаметно. Я увлеченно слушаю, как устроен их рацион, а он – технологии упаковки (о которых никому больше не интересно слушать). Мы обсуждаем, чем кормят черепах, где лучше всего сидеть на концертах, любимые рестораны в городе. Он уверил меня, что я обязана попробовать одно заведение в центре, шеф которого – некий Кит Рот.

Потом я спрашиваю:

– И что делает ваша семья на Рождество?

Он сразу замолкает.

– Я… – он запинается, и я думаю, что нарушила какое-то рождественское правило. – Я не был дома на Рождество четыре года.

– Четыре?

– У нас в НФЛ играют в Рождество. И даже если твоя команда не играет, в сезоне бывает только один выходной в неделю, и неделя Рождества его включает. Так что у меня просто… не выходило.

– А теперь что изменилось?

Он вздыхает и приподнимает штанину: длинный свежий шрам тянется вдоль колена.

– Я порвал крестообразную связку в конце прошлого сезона.

– Мне очень жаль, – говорю я, понимая, что этого мало. Но он благодарно кивает: лучше так, чем натягивать фальшивый оптимизм.

– Надеюсь, через несколько месяцев снова смогу играть, но это не скоро. Так что мне сказали: съезди к родным на праздники.

Он не смотрит на меня, и я чувствую, что его печаль глубже травмы. Я даже имени его не знаю, но почему-то хочу понять.

– Разве быть дома на Рождество – не маленький подарок судьбы?

Он продолжает смотреть вперед, и вся веселость, наполнявшая его лицо весь последний час, будто гаснет.

– Родители у меня чудесные… – он делает паузу. – Но, думаю, они слишком бурно встретят меня дома.

– Если тебя утешит: в моей семье вихрь, который не замечает ничего, что делаю я. Кажется, везде трава зеленее.

– Я бы с радостью побывал в таком вихре, где никто ничего не спрашивает обо мне.

– Ну… можем прикрыть семьи друг друга, – шучу я, понимая всю нелепость.

Но когда смотрю на него, он вдруг выглядит задумчивым.

– Что? – спрашиваю.

– Идея неплохая, – говорит он, и я чувствую, как одна-единственная порция шампанского пускает по венам пузырьки и ускоряет пульс.

– Какая именно?

– Я помогу тебе выдержать Хануку, а ты отвлечешь моих на Рождество.

Я полностью поворачиваюсь к нему, пытаясь уловить намек на шутку, но в ответ вижу лишь ту самую озорную улыбку – будто эта нелепая затея и правда может быть забавной. А после той тени грусти мне хочется удержать для него это легкое настроение как можно дольше.

– Ты серьезно?

– Я уже заранее представлял, как буду слоняться по Чарлстону с кучей свободного времени. Тебе это поможет, меня развлечет. И потом, я живу в Нью-Йорке. Каждому ньюйоркцу не мешало бы побольше знать о Хануке.

– Первый шаг – понять, что Ханука длится восемь вечеров, а Рождество – один.

– Если ты пойдешь со мной на рождественский ужин и сам день Рождества, этого с лихвой хватит, чтобы компенсировать восемь шумных семейных вечеров.

– Я даже имени твоего не знаю, – смеюсь я.

Он протягивает руку:

– Кэл Дюран.

Я вложила свою ладонь в его и она почти утонула. Это ощущение разливается теплом по всему телу. Может, он и правда как солнце.

– Мириам Броди.

– Ну что скажешь, Мириам Броди?

– Думаю… – я позволяю себе представить: появиться дома с мужчиной под руку, ведь я никогда никого не приводила. С Колом меня уже не начнут нянчить. Да и удивить семью хотя бы раз было бы приятно.

И почему-то я доверяю Кэлу. После одного единственного часа. Каким-то внутренним чувством понимаю: он хороший человек, которому, как и мне, нужен способ обойти скуку и напряжение, которые вызывает семья. Может, нам обоим сейчас нужно немного легкости, праздничного безумия.

– Думаю… я согласна? – говорю я, и его нос забавно сморщивается от радости, словно он ребенок, которому разрешили поиграть. – Но как мне тебя представить? Как моего эмоционального поддерживающего гиганта?

Он снова громко смеется, и я тоже улыбаюсь.

– Просто скажи, что я твой парень, – предлагает он, пожав плечами.

Я не могу отвести взгляд от его губ. Притворяться парой с мужчиной, который мне безумно нравится, внезапно кажется чем-то вроде попытки перебежать дорогу сквозь плотный поток машин – безумно заманчиво и наверняка очень глупо.

Я поднимаю голову, и вижу, что он заметил мой взгляд. Уголки его губ озорно загибаются.

– Нужно установить правила, – прокашливаюсь я.

– Разумеется, – говорит он.

– Ну… ночевок точно не будет.

– И в мыслях не было, – усмехается он.

– Держаться за руки и… ну, какие-то такие мелочи… Видимо, придется. Иначе никто не поверит.

Он кивает:

– Согласен.

– Так просто?

– Ты – квотербек, а я всего лишь прикрываю тебя. Иногда приходится брать кого-то за руку, – говорит он.

– В футболе много держатся за руки?

– Скорее хватают за зад и валят на землю. Так что наш план довольно мирный.

Потом, с той же легкостью, с какой говорили о еде и упаковках, мы переходим к семейным деталям, которые нужно знать: имена родственников, краткие истории, легенду о том, где мы познакомились (конечно, в самолете).

Не успеваю опомниться – мы уже идем на посадку.

Когда мы подруливаем к выходу, он поднимается и собирает волосы в пучок резинкой пыльно-розового цвета. Я невольно пялюсь – это так мило. Он как огромный плюшевый мишка, оживший и ослепительно красивый.

– Не люблю стричься, – говорит он, будто это объясняет, почему я так на него смотрю.

Я тоже поднимаюсь, и мы одновременно начинаем смеяться. Он выше меня больше чем на тридцать сантиметров. Рядом с ним я буду выглядеть как племянница, которую привели на школьный вечер.

Он хлопает меня по макушке – идеально, без слов, легкая шутка.

– Ну что, Мириам, мы правда это делаем?

Он снова смотрит на меня так… тепло. Весело, думаю я. Почему бы и нет, думаю я.

– Сейчас узнаешь: Ханука – праздник чудес, – наконец произношу я.

– И?

– И если тебе удастся хотя бы немного заставить мою семью воспринимать меня всерьез, я, может, и сама в них поверю.

Глава 2

– О боже, ну ты только посмотри на себя!

Я лечу в гостиную на звук восторга в мамином голосе.

До этого мгновения я даже не подозревала, как сильно мне не понравится, когда мама сжимает мужской бицепс.

– Мама? – зову я, и она поворачивается ко мне, сияя. Кэл, к счастью, похоже, забавляется.

– Я познакомилась с твоим парнем, – произносит она таким тоном, будто не ожидала, что он существует в природе, хотя я предупредила ее несколько часов назад (и, если быть честной… да, я его «выдумала»). Она снова поворачивается к Кэлу и радостно принимает цветы. – Я так счастлива, что ты приехал. Джэммин делает брискет, он будет отвратительный, но я хочу услышать все о тебе. Мириам мне ничего не рассказывает. – Она кричит вверх по лестнице: – Джэммин!

Кэл бросает на меня растерянный взгляд.

– Джэммин? – шепчет он.

– Папу зовут Бенджамин. А летом, когда они с мамой познакомились, она была помешана на Бобе Марли и песне Jamming. Так что так она его и зовет.

Он кивает, улыбаясь, и в этот момент с лестницы слетает папа.

– Ну ты и великан, – говорит папа, пожимая Кэлу руку. А мне хочется раствориться в воздухе. Может, это была ужасная идея.

В этот момент врываются мои сестры, Сара и Нина, их мужья, жены и дети, болтая во весь голос, будто постучать в дверь – это непосильное испытание.

– А ты кто? – спрашивает племянник Этан, глядя на Кэла из-под толстых очков.

Все одновременно замечают нового мужчину в комнате и разом разворачиваются. Это правда смешно: все в семье Броди – низенькие. Сейчас они выглядят как жители страны Оз, ждущие, пока Дороти объяснит, откуда взялась.

Но Кэл не теряется.

– Я Кэл. Парень твоей тети. Ты, наверное, Этан, сын Сары и Джереми?

Сара и Нина так резко оборачиваются ко мне, что у них могли бы шеи хрустнуть. Я едва удерживаюсь от смеха. И поражаюсь, что Кэл запомнил все имена, которые я ему назвала.

– Ты Кэл Дюран из Giants, – говорит Джереми, муж Сары, и делает Кэлу кулачок. – Сочувствую насчет колена. Пиво хочешь?

Он хватает Кэла за локоть и уводит на кухню. Кажется, всё даже проще, чем я думала.

Все идут следом – никто в этом доме не тусуется нигде, кроме кухни. Уже хаос. Три племянницы то спорят, то щекочет друг друга. Этан, которому, между прочим, уже десять, снова поднимает руки, чтобы я его подняла. Мои сестры, жена Нины Дженни и мама громко обсуждают гениальную идею Нины начать бизнес по продаже специй:

– Кому вообще нужен целый пакет тмина? Что, если продавать маленькие по тридцать граммов?

Дженни и мама – против, Сара – за.

Никто меня не спрашивает.

Никому не интересно, что я, между прочим, понимаю в том, как запускать продукт.

Я сажаю Этана на табурет к огромному кухонному острову и подтягиваю к нему мамину сырную тарелку. Мы сидим вдвоем, молча жуем сыр – два интроверта под грохот семейного пинг-понга.

Кэла загнал в угол Джереми, чтобы говорить о футболе, но каждые пару минут его взгляд находит мой. Невероятно: у меня появился якорь в море, где я обычно болтаюсь одна.

– Так, дамы и микробы! – говорит папа, хлопая в ладони, пытаясь собрать всех.

– Ты думаешь, что это смешно? Называть нас «микробами» – это грубо, – говорит маленькая Кара.

– В этом случае ты – дама, – серьезно отвечает папа.

– А мы, мальчики, микробы, – шепчет Кэл Каре, и она хихикает.

– Ужин подан, – продолжает папа. – Брискет делал я, извиняюсь заранее. А вот латкес я купил собственноручно, так что они должны быть съедобные.

Он ставит картофельные оладьи рядом с суховатым брискетом. Все хватают тарелки и начинают накладывать. Папа сам наваливает мне сверху яблочное пюре и сметану – будто я не умею.

Мы с Кэлом садимся последними, прижавшись боками, потому что двенадцать человек за столом на десять – это всегда тесно. Его теплая, твердая нога касается моей и сердце у меня уходит в пятки.

– Ну, Кэл, – говорит папа, – что ты знаешь о Хануке?

О. Кэл выглядит неожиданно уверенно.

– Это праздник победы Маккавеев – маленького отряда, вставшего против огромной армии, которая пыталась запретить иудаизм. Когда они вернули себе храм, масла хватало на один вечер, но оно горело восемь. Поэтому и отмечают восемь вечеров Хануки.

Он бросает взгляд на меня, приподнимая бровь – как щенок, ожидающий похвалы.

Я знаю, что не должна находить это таким привлекательным. Он просто пять минут покопался в интернете. Но он так искренне хочет сделать мне хорошо.

Я незаметно под столом показываю ему одобрительный жест и стараюсь сохранить серьезность.

– Абсолютно верно, – говорит папа. – Главное правило любого еврейского праздника: кто-то пытался нас уничтожить, у него не получилось – значит, пора есть.

Начинается привычный семейный бедлам: шум, перебивания, осторожные попытки есть так, чтобы не зацепить брискет.

Странно наблюдать за своей семьей глазами человека, который видит их впервые.

Трогательно смотреть, как Кэл умиляется моим племянницам и племяннику.

Забавно видеть, как он смеется над папиными сухими шутками.

Но особенно – смотреть, как на его лице постепенно проявляется возмущение.

Когда мама впервые произносит «мои маленькие палочки», у Кэла округляются глаза.

Когда она спрашивает, где живут его родители, и, услышав «в нескольких кварталах отсюда», говорит «Как мило», он морщит нос.

А когда меня перебивают, он каждый раз сжимает челюсть чуть сильнее.

Я привыкла.

Но спустя полчаса начинаю подозревать, что у него вот-вот пойдет пар из ушей.

– Пойдешь за добавкой? – спрашивает он, поднимаясь.

– Серьезно? – бурчу я, глядя на разгромленные тарелки с латкес и салатом и целую гору нетронутого брискета.

Он поднимает меня за руку так легко, будто я пушинка.

– Я не совсем понял, что ты имела в виду раньше, – шепчет он, накладывая себе еще брискета. Я качаю головой, чтобы он не накладывал мне. – Но да, твоя семья относится к тебе как к двенадцатилетней.

Я фыркаю, стараясь не расхохотаться. Хотя мне переживать не о чем – никто все равно на меня не смотрит.

– Хочешь, я… не знаю… что-то скажу? Когда они так делают?

Мое сердце мягко сжимается.

– Спасибо, – отвечаю я искренне. – Но нет. То, что ты рядом, – уже много.

– Но я ведь ничего не делаю, – говорит он искренне, почти расстроенно. Мне приходится напомнить себе, что дело не лично во мне. У Кэла просто врожденная потребность быть щитом.

– Удивительно, но уже то, что кто-то это видит, – потрясающе, – признаюсь я.

Он сжимает мне плечо, и мы возвращаемся за стол.

Вечер продолжается, и Кэл покоряет всех с невероятной легкостью. Папа раз пятнадцать говорит, как счастлив, что Кэл взял добавку брискета. Дети визжат, показывают ему, как играть в дрейдл, и хохочут, когда он театрально плачет, проигрывая все свои шоколадные монетки.

Я в ужасе понимаю, насколько сильно он покоряет и меня.

В какой-то момент он приносит мне кусочек того самого выдержанного сыра гауда, который я почти доела с маминой тарелки.

– Это зачем? – спрашиваю я.

– Тебе вроде понравилось, – пожимает он плечами и возвращается к игре.

Он принес мне сыр?!

Мне срочно нужен личный девиз, чтобы напоминать себе – все это понарошку.

Но меня окончательно добивает момент, когда мы начинаем убирать со стола, и Кэл вдруг восторженно произносит:

– Шелз!

Он заметил черепаху в аквариуме – мамин талисман, и его радость от простой детали моей семейной истории плавит меня, как свечку. Он такой хороший. Он, кажется, ищет радость буквально в каждом мелочи.

Когда я провожаю его к двери, не могу удержаться от объятий.

– Спасибо, – шепчу я, уткнувшись в его крепкую грудь, не желая отпускать. К счастью, кажется, он тоже не спешит.

– Я боялась, что идея была безумная с того момента, как вышла из аэропорта. Но вечер оказался… удивительно веселым. Ты сделал его веселым.

Он улыбается мягко, плечи расслаблены, а в глазах отражается целый вечер папиного вина и детских игр.

– Мне тоже было приятно, – говорит он.

И только теперь я понимаю, что мы впервые остались вдвоем с аэропорта. Воздух стал тяжелее, взгляды – прямее, ожидание – более явным. Мое тело напрягается, когда он наклоняется ближе. На мгновение мне кажется, что он собирается меня поцеловать, хотя рядом никого нет.

Но, видимо, я не так поняла. Он просто убирает с моего виска непослушный локон, едва-едва касаясь кожи. Эти легчайшие прикосновения поджигают меня сильнее любого поцелуя.

– Спасибо, что пригласила, – говорит он спокойно. – Увидимся завтра.

Глава 3

Следующие пять вечеров никак не помогают мне справиться с влюбленностью.

Моя семья цепляется к Кэлу с той секунды, как он переступает порог, и он, кажется, готов идти за любым, кто его позовет. Он помогает папе осваивать нормальный маринад. Слушает, как Нина с Дженни жалуются на агрессивный бамбук в саду. Мама втягивает его в чистку картофеля для латкес, которые, по ее мнению, должна готовить я, потому что купленные ей надоели. Этан и девочки даже позволяют ему зажечь ханукию – такого не удостаивался еще никто, пока они были достаточно взрослыми, чтобы делать это сами.

Но вечер за вечером он никогда не забывает обо мне. Всегда смотрит, всегда ловит мой взгляд, всегда без слов разделяет раздражение, когда кто-то говорит что-то обидное.

И он каким-то чудесным образом неизменно находит подходящий момент, чтобы сунуть мне очередной кусочек сыра. Это жалко, но, возможно, самое романтичное, что кто-либо для меня делал.

А мой мозг упорно не желает забывать, как его рука сдвинула прядь у меня за ухо в тот первый вечер. Я пытаюсь повторить этот момент каждый раз, когда провожаю его до двери. Его взгляд держится на мне, и я почти уверена, что он тоже вспоминает. Но он больше не позволил этому случиться.

И пять вечеров подряд – это слишком много для почти-поцелуя, который только разжигает желание.

Так что я рада, что в седьмой вечер Хануки мы наконец выбрались из дома. Мы направляемся в Мэрион-Сквер – площадь с пальмами, где постоянно проходят фестивали еды, ярмарки и выставки. Меня всегда накрывает легкая тоска, когда я вижу бывшую библиотеку на углу – теперь, как почти все в Чарлстоне, она стала модным отелем. Но сегодня парк украшен к ежегодной «Хануке на площади»: еда, игры, батуты, речи, музыка и толпы людей, оживленно болтающих.

Когда мы приходим, младшая племянница, Кара, первой замечает Кэла и бежит к нему, умоляя посадить ее на плечи. Его вечная улыбка смывает тот стресс, который у меня накопился за день. Я провела пять часов по телефону, разбираясь, почему часть наших поставок так и не приехала.

– Как день? – спрашивает он, таща на себе хихикающую шестилетку. Позади меня Сара снова ссорится со своими двумя подростками, но присутствие Кэла будто глушит весь шум.

– Ужасный, – признаюсь я и рассказываю ему о задержках. Он слушает внимательно, не перебивает.

Но, конечно, меня перебивают другие.

– Да не переживай ты, – говорит Сара за моей спиной, отмахиваясь от моей проблемы, словно она пустяк, как очередной спор ее детей.

Обычно я промолчала бы. Но вид, который появляется у Кэла на лице – мгновенное неодобрение, – делает так, что я не хочу проглатывать это.

– Великое спасибо за совет, – говорю я с мертвой серьезностью. – Передам своему руководителю по логистике.

Я хватаю Кэла за руку и увожу его к палатке с пончиками-сфганиёт, чтобы не казалось, будто я просто сбежала от Сары. Для меня это как крошечный шаг к тому, чтобы отвечать, а на самом деле ощущается как огромный прыжок.

– Она явно не ожидала, – смеется Кэл.

Но я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме того, как его большой палец обводит мою ладонь по кругу. Как будто мы держимся за руки по-настоящему. Я смотрю на наши руки, слова застревают в горле.

Но он продолжает:

– Удивительно, что твоя семья тебя реально не замечает.

– «Удивительно» – слово интересное, – бурчу я. Он лишь качает головой.

– Нет, правда… я неделю это наблюдаю и до сих пор не понимаю, как они не видят всего, что ты…

– Кэл! Кэл! Кэл! – Кара снова подбегает. И мне ужасно стыдно за первую внутреннюю реакцию: хочется отодвинуть шестилетку, чтобы дать мужчине договорить. – Можно мне сфганиёт? Пять штук?

– О, тебе определенно нужно будет спросить свою маму об этом количестве, – смеется он. Мы оказываемся у прилавка. Он говорит женщине: – Четыре, пожалуйста.

Две отдаёт Каре, одну мне. Потом откусывает свою, закрывает глаза от удовольствия.

– Черт побери, как вкусно, – бормочет он, и мне приходится бороться с образами, с которыми сладость этого звука ассоциируется.

– Хочешь кое-то веселое? – говорит Джереми, выскакивая перед нами. Не припомню, чтобы моя семья когда-нибудь была такой внимательной, когда я одна. Но, видимо, я не единственная, кто подпал под чары моего фиктивного парня.

Мы идем за ним и сразу понятно, куда.

Самая безумная часть фестиваля.

Если любишь наблюдать, как дети носятся как угорелые, – да, смешно.

Пожарные каждый год ставят огромную машину, выдвигают лестницу на максимум. Сверху бросают шоколадные монетки-гельт на маленьких парашютах. И толпа бросается ловить их. Некоторые родители помогают детям (а иногда отталкивают чужих), от чего суматоха становится еще гуще. Я каждый год удивляюсь, что никто не додумался сделать это как-то безопаснее.

Но думать поздно – вокруг уже начинается полный хаос. Дети толкаются, взрослые тоже, все ради жалкого пакетика дешевого шоколада. Дочери Сары тоже в гуще событий – коротышки среди коротышек, но отчаянно сражаются.

Я замечаю Этана, который стоит позади.

– Что такое? – спрашиваю. – Иди! Наслаждайся этим шоколадом так же, как дома.

– Не хочу, – бурчит он, глядя на кроссовки. – Это глупо.

– Согласна, – говорю я. – Но я взрослая, мне можно так думать. А тебе полагается считать, что броситься в толпу таких же детей и сомнительных взрослых – весело.

У него ни тени улыбки. Я уже хочу спросить, что не так, когда Кэл приседает рядом.

– Папа сказал, чем я занимаюсь? – спрашивает он, и Этан едва заметно кивает. – Я блокирую людей. Мне за это деньги платят. Я люблю блокировать. И соревноваться. Но я сейчас с травмой, не могу играть, и мне это ужасно не хватает. Так что хотел спросить, не разрешишь ли ты мне поблокировать для тебя?

Лицо Этана озаряется озорством, будто солнце вышло после дождя. Он мгновенно преображается. Кэл берет его за руку и ведет в толпу.

Самая странная пара на свете: мой астматичный, очкастый, низенький племянник и огромный профессиональный футболист. Но Кэл движется с ним так, будто заранее видит, где Этану нужно оказаться. Когда парашютик летит в сторону, Кэл плавно смещает Этана. Когда другие дети (и не только дети) пытаются вклиниться, Кэл не пускает. А когда взрослый тянет руку над головой Этана, Кэл поднимает мальчишку вверх и тот становится самым высоким в толпе. Этан ловко хватается за парашютик.

Этан начинает визжать от счастья, и Кэл поднимает его еще выше, ликуя вместе с ним, словно они вместе выиграли Супербоул, а не пачку сомнительного шоколада.

Пять минут празднуют – пока Этан не сдается от смеха. Потом бежит к маме, сияя.

Кэл подходит ко мне боком, почему-то виновато.

– Что с лицом? – спрашиваю.

– Я там, по-моему, пару взрослых сшиб, – говорит он.

Я смеюсь:

– Да они, кто лезет блокировать чужих детей ради своих собственных великовозрастных – сами виноваты.

Его громкий, чистый смех всегда звучит так, будто застает его самого врасплох . Он наклоняется ко мне, чтобы отдышаться, и кладет руку мне на плечо, будто моя миниатюрная фигура может его удержать. Но от этого тепла меня бросает в дрожь – большой звук, большое прикосновение, и такое нежное, что хочется закрыть глаза.

– Главное, что Этан счастлив, – говорит он. Его тяжелая, теплая рука все еще на моем плече, и вместе с ней на меня давит груз всех «а вдруг», что я успела нафантазировать. Странно играть в людей, которые нравятся друг другу, когда мне в реальности он нравится до боли. И так трудно не додумывать, не хотеть большего.

– Ты не можешь быть настолько идеальным, – выпаливаю я, будто мне нужно найти в нем изъян. Напомнить себе, что он спортсмен. Он конкурент. Он просто старается хорошо исполнить роль.

Но слова будто затмевают его лицо.

– Я далеко не идеален, – бормочет он, опуская взгляд. Он словно уменьшается в размерах, как Этан минут десять назад.

Мне сразу хочется забрать свои слова, лишь бы вернуть его громкий смех.

– Я только хотела сказать… что с моей семьей ты ведешь себя замечательно. Лучший защитник, о котором девушка могла бы мечтать. Я не уверена, что смогу соответствовать, когда поеду на Рождество к твоим родителям.

Он поднимает глаза, и я выдыхаю, увидев слабую, но настоящую улыбку.

– Ты уже защищаешь меня тоже, – говорит он.

Я не понимаю, что он имеет в виду.

Но не хочу разрушать этот вечер лишними вопросами.

Хочу вернуть ему весь его свет.

Я беру его под руку:

– Пойдём за еще сфганиёт?

Мы проводим весь вечер рядом. Но я так и не нахожу в себе смелости задать вопрос, который жжёт язык:

Что может быть в жизни такого человека, что ему требуется чья-то защита?