Текст книги "Начать сначала"

Автор книги: Розамунда Пилчер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

5

Заходить в «Невод» Эмма не захотела.

– Я подожду здесь, – сказала она. – Сходите за ними.

– Ладно.

Он пересек мощеный дворик и, пригнув голову, вошел под козырек над крыльцом. Эмма смотрела ему вслед. Дверь кабачка захлопнулась. Эмма подошла к машине и с интересом ее проинспектировала. «Альвис» принадлежал ему, а значит, мог дать какие-то ключики к его характеру, как дают названия книг на книжной полке или подписи к картинам, что висят на стенах. Но кроме того, что автомобиль был темно-зеленый, с противотуманными фарами, шипованными колесами и с двумя эмблемами автоклуба, он ни о чем больше не сообщил. Внутри, на сиденье водителя, лежала твидовая кепка, на приборной панели сигареты и атлас автомобильных дорог. На заднем сиденье – аккуратно свернутый теплый шотландский плед; судя по виду, дорогой. Эмма заключила, что Роберт либо слишком доверчив, либо беспечен, но к тому же и везучий – плед не стащили.

С моря задул порывистый ветер, и Эмму пробрала дрожь. После серфинга и беседы в продуваемой сквозняком мастерской она так и не согрелась. Руки у нее застыли, ногти отдавали синевой. Сверху машина была теплая, и Эмма, раскинув руки, распласталась на капоте, как морская звезда.

Дверь кабачка отворилась, и, пригнувшись, на пороге появился Роберт Морроу. Он был один.

– Их там нет?

– Нет. Мы опоздали, им надоело ждать, и они отправились в отель. – Он открыл дверцу со стороны водителя, поднял с сиденья кепку, надвинул ее чуть ли не на нос и тем самым добавил еще один резкий угол к своему внушительному профилю. – Едем… – Роберт наклонился, распахнул вторую дверцу. Эмма отлепилась от капота и скользнула на сиденье рядом с ним.

Порт остался внизу, и машина, рыча, стала взбираться по крутым узким улочкам между террасами чинных домов с вывесками, обещавшими ночлег и завтрак, и палисадниками, где пальмы грустно качали верхушками под чужеземным ветром. По-прежнему поднимаясь вверх, выехали на центральное шоссе, свернули на улицу, ведущую к отелю «Замок»; еще вверх, поворот на подъездную аллею к отелю; снова вверх между рядами гортензий и вязами и наконец въехали на самый верх холма – открытое пространство с теннисными кортами, лужайками и небольшим полем для гольфа. Когда-то отель был простым загородным домом и сейчас словно гордился тем, что сохранил свой прежний вид. На площадке перед отелем, отгороженной протянутой между белыми столбиками цепью от подъездной дороги, в шезлонгах возлежали несколько отважных постояльцев, в перчатках, закутанные в шарфы и пледы – точно пассажиры трансатлантического лайнера. Кто читал книжку, кто газету, но когда «альвис» шумно проехал по подъездной дороге и, захрустев гравием, остановился на площадке для парковки машин, книжки и газеты были отложены в сторону, очкарики сняли очки, и дальнейшее продвижение Роберта и Эммы проходило под пристальным наблюдением, будто вдруг явились пришельцы с другой планеты.

– Похоже, с того дня, когда управляющий свалился в бассейн, у них тут не было никаких интересных событий – наконец-то хоть какое-то развлечение, – заметил Роберт.

Они вошли во вращающуюся дверь, и их обдало теплом, точно открыли дверцу духовки. Эмма обычно не скупилась на презрительные высказывания по поводу такого комфорта, но сейчас и ей это было приятно.

– Наверное, они в баре, – сказала она. – Вы идите, а я на минутку задержусь – хоть как-то приведу себя в порядок.

В туалетной комнате она вымыла руки и лицо и потерла сандалии о джинсы сзади – как мальчишка, который наводит блеск на ботинки. На туалетном столе лежали роскошные комплекты щеток и расчесок, она сломала половину зубьев одной из них, чтобы привести хотя бы в относительный порядок спутавшиеся пряди. Направившись к двери, Эмма краем глаза увидела свое отражение в длинном зеркале: никакой косметики, выцветшие джинсы в пятнах побелки. Она стянула с себя кошмарную парусиновую робу и тут же, разозлившись, что ее волнуют такие тривиальности, как собственная внешность, снова ее надела. Пусть эти снобы думают, что она студентка-художница, битник, натурщица. Очередная пассия Бена Литтона. Пусть! Как правильно заметил Роберт Морроу, этим бездельникам будет о чем посплетничать.

Однако, когда Эмма, выйдя из туалетной комнаты, пошла по длинному, застеленному коврами холлу и увидела, что Роберт Морроу не покинул ее и не ушел, а ждет у конторки регистратора, читая воскресную газету, которую кто-то оставил в кресле, – она обрадовалась. Увидев ее, он свернул газету, бросил ее обратно в кресло и ободряюще улыбнулся Эмме.

– Замечательно выглядите, – сказал он.

– Сломала гостиничную расческу. Хорошо, что был еще один такой же набор. Вам вовсе не обязательно было меня ждать. Я тут бывала, дорогу найду…

– Тогда вперед!

Было без четверти два, время воскресного ланча миновало. Но в баре все еще сидело несколько заядлых выпивох, которые никак не могли оторваться от джина с тоником, хотя лица у них уже изрядно зарумянились. Бен Литтон, Маркус Бернстайн и миссис Кеннет Райан сидели в дальней стороне зала, в большом эркере с венецианскими стеклами. Миссис Райан в центре, спиной к окну, за ней, точно на большом рекламном щите, за зеленой полосой поля для гольфа синело море и взмывал вверх небесный свод. Мужчины, Бен в синей рабочей блузе и Маркус в темном костюме, о чем-то говорили, глядя на миссис Райан, так что первой Эмму и Роберта заметила она.

– Смотрите, кто пришел… – сказала миссис Райан.

Мужчины повернулись. Бен остался сидеть, а Маркус встал и, раскинув руки, пошел к Эмме, совсем не по-английски демонстрируя свою радость. Скорее, по-австрийски.

– Эмма, моя дорогая девочка! Ну наконец-то ты здесь! – Он положил руки ей на плечи и чинно расцеловал в обе щеки. – Как приятно снова тебя увидеть после стольких лет разлуки. А сколько же этих лет прошло? Пять? Шесть? Позволь познакомить тебя с миссис Райан. – Он взял Эмму за руку… – Что у тебя с рукой – она как ледышка. Чем это ты занималась?

– Ничем особенным, – поймав взгляд Роберта и заклиная его молчать, сказала Эмма.

– Ив сандалиях на босу ногу… Миссис Райан, это дочь Бена – Эмма. Только не пожимайте ей руку – умрете от холода.

– Ну, умру-то я от чего-нибудь пострашнее, – сказала миссис Райан и протянула руку. – Рада с вами познакомиться, Эмма. – Они обменялись рукопожатием. – Да вы и в самом деле как ледышка!

И тут Эмма, поддавшись какому-то безрассудному порыву, сказала:

– Я плавала. Потому мы и опоздали. И потому я так нелепо выгляжу. Не было ни минуты, чтобы заехать в коттедж и переодеться.

– Но вы выглядите вовсе не нелепо, вы выглядите очаровательно. Садитесь же… у нас ведь есть время, чтобы выпить еще по бокалу, не так ли? Двери столовой не захлопнутся у нас перед носом? Роберт, будьте добры, сделайте заказ. Что будете пить, Эмма?

– Я… я, правда, ничего не хочу. – Бен негромко кашлянул. – Впрочем, пожалуй, бокал хереса.

– А мы, Роберт, все пьем мартини. Присоединитесь к нам?

Эмма осторожно опустилась на стул, освобожденный Маркусом, чувствуя на себе взгляд отца – он наблюдал за ней с другой стороны стола.

– Поверить не могу, что вы и вправду купались, – сказала миссис Райан.

_Ну, на самом-то деле это не купание. Я только вошла в воду и тут же выскочила обратно. Очень большие волны.

– А простуду вы не схватили? Это было бы не очень хорошо. – Она повернулась к Бену: – Конечно же, вы не одобряете купание в такой холод? Вы имеете какое-то влияние на свою дочь?

Голос у нее был веселый, она явно забавлялась. Бен что-то сказал в ответ, а она продолжала: дескать, и как только ему не стыдно… нет, право же, отец он просто никудышный…

Эмма не слушала – она не отводила глаз от миссис Райан. Потому что та оказалась вовсе не старой и толстой, а молодой, красивой и очень привлекательной, и, начиная с макушки ее гладко причесанной золотистой головки до носков блестящих крокодиловых лодочек, не было ни одной черточки, которая не вызывала бы восхищения. У нее были огромные фиалковые глаза, полные, нежные губы, и когда она улыбалась, как сейчас, открывались два ровных ряда белейших американских зубов. Одета она была в бледно-розовый твидовый костюм, воротник и манжеты окаймляла полоска накрахмаленного белого пике. В ушах, на лацкане пиджака, на ухоженных руках сверкали бриллианты. Но это не выглядело вульгарным, ничего кричащего. Даже духи словно легкий аромат цветка.

– …Она шесть лет прожила вдали от вас, тем более вы теперь должны о ней заботиться.

– Не я о ней забочусь, а она обо мне…

– Что ж, признание настоящего мужчины… – Ее мягкий южный голос словно обволакивал его нежностью.

Эмма перевела взгляд на отца. Он сидел в характерной для него позе: нога на ногу, правый локоть уперт в колено, большой палец в подбородок, между указательным и средним пальцами зажата сигарета, колечки дыма плывут к глубоко посаженным глазам. Они темные, как черный кофе, и неотрывно смотрят на миссис Райан, словно она какое-то диковинное существо, попавшее между стеклышками под окуляр лабораторного микроскопа.

– Эмма, твой бокал!

Это сказал Маркус. Она оторвала взгляд от Бена и от миссис Райан и с облегчением повернулась к нему.

– О, спасибо…

Он сел возле нее.

– Роберт рассказал тебе о предстоящей поездке?

– Да, рассказал.

– Ты на нас сердишься?

– Нет. – Что было правдой. Нельзя сердиться на честного человека, который сразу же изложил суть дела.

– Но ты не хочешь, чтобы он ехал?

– Так считает Роберт?

– Нет, он этого не говорил. Но я очень хорошо тебя знаю. И я знаю, как долго ты ждала Бена. Но он уедет совсем ненадолго.

– Да. – Она опустила глаза. – Так, значит, он правда уезжает?

– Правда. Но в самом конце месяца.

– Ясно.

Маркус мягко сказал:

– Если ты хочешь поехать с нами…

– Нет. Нет, в Америку я не хочу.

– Ты не против, что останешься одна?

– Нет, это меня не тревожит. К тому же, ты говоришь, что это ненадолго.

– Ты можешь приехать в Лондон и пожить у нас. В комнате Дэвида.

– А где же будет спать Дэвид?

– Очень печально, но он в интернате. Это разрывает мне сердце, но теперь я англичанин и моего восьмилетнего сына от меня оторвали. Приезжай, Эмма, поживи у нас. В Лондоне есть на что посмотреть. В Галерее Тейт новая экспозиция. Превосходная.

Эмма невольно заулыбалась.

– Над чем смеешься, злодейка?

– Над твоим цинизмом. Отнимаешь у меня отца и взамен предлагаешь Галерею Тейт? К тому же, – Эмма понизила голос, – никто не сказал мне, что миссис Кеннет Райан – королева красоты Южной Виргинии.

– А мы и не знали, – сказал Маркус. – Мы ее никогда не видели. Она вдруг ни с того ни с сего прилетела в Англию, позавчера пришла в нашу галерею и сказала, что хотела бы поговорить с Беном Литтоном, и там я впервые ее увидел.

– Есть на что посмотреть.

– Да, – согласился Маркус и посмотрел своими печальными собачьими глазами на миссис Райан. Потом посмотрел на Бена. Перевел взгляд обратно, на бокал с мартини, тронул пальцем ломтик лимона. – Да, – повторил он.

Их появление в столовой привлекло всеобщее внимание. Им было зарезервировано лучшее место – круглый стол в нише у окна, к нему надо было идти через всю столовую. Миссис Райан, которая шла впереди, чувствовала на себе восхищенные взгляды, но, судя по всему, не обращала на них никакого внимания. Она к этому привыкла. За ней следовал Маркус, в мешковатом костюме, но при этом изысканный и явно интересный человек. Дальше шли Роберт и Эмма и самым последним Бен. Бен отстал, чтобы загасить сигарету, и сделал то, что обычно делают знаменитости: в дверях на минуту приостановился и перекинулся парой слов с метрдотелем, так что когда он двинулся дальше, то оказался в центре внимания.

«Бен Литтон… Это Бен Литтон!» – несся вслед ему шепоток, когда он проходил между столиков, – великолепный в своей синей блузе, на шее завязан красно-белый шарф, густая, как у молодого человека, седая шевелюра, на лоб, точно запятая, свисает белый клок.

«Бен Литтон… Вы, конечно же, знаете, художник…»

Это было волнующее событие. Все знали, что у Бена Литтона мастерская в Порткеррисе, но если кому-то непременно хотелось посмотреть на него, то надо было спускаться в город, отыскивать кабачок под названием «Невод» и сидеть там в духоте и мраке, медленно потягивая теплое пиво в ожидании, когда придет Бен Литтон. Все равно что ждать, не залетит ли в силок птица.

Но сегодня Бен Литтон, похоже, изменил своему любимому кабачку и на воскресный ланч пришел сюда, в «Замок», как самый обыкновенный человек. Гора пришла к Магомету. Пожилая дама открыто, ничуть не стесняясь, разглядывала его в лорнет, а заезжий техасец вслух сокрушался, что оставил в номере фотоаппарат.

Эмма перехватила взгляд Роберта Морроу и чуть было не засмеялась.

Бен наконец-то дошел до стола, занял почетное место по правую руку от миссис Райан, взял меню и поднял палец, давая знак официанту. Постепенно волнение в столовой улеглось, однако было очевидно, что до конца трапезы их столик останется объектом всеобщего внимания.

Эмма сказала Роберту:

– Конечно, я не должна одобрять эти его номера. Видели, как он красуется? Мне должно быть стыдно, однако все ему сходит с рук.

– Ну, по крайней мере, это вас развеселило. Вы уже не такая мрачная и напряженная.

– Вам следовало сказать мне, что миссис Райан молода и красива.

– Красива – да. Но не думаю, что так молода, как кажется. Скорее, хорошо сохранилась.

– Ничего себе высказались! Достойно стервозной дамочки.

– Сожалею. Не хотел сказать ничего дурного.

– И все-таки вы должны были меня предупредить.

– Но вы не спрашивали.

– Нет. Правда, что-то сказала о старых, толстых американцах, и даже тут вы меня не поправили.

– Быть может, потому, что не понял, как это для вас важно.

– Красивая женщина и Бен Литтон – и вы не поняли, как это важно? Это больше чем важно – это смертельно. Одно ясно – ни вам, ни Маркусу не придется ни в чем его убеждать. Бен едет в Америку. Один взмах этих ресниц, и он уже на середине Атлантики.

– Думаю, вы не вполне справедливы. Самые длинные в мире ресницы не завлекут его ни во что, чего бы он не захотел сам.

– Да, но он никогда не мог устоять, если ему бросали вызов, – холодно сказала Эмма.

– Эмма!

Она повернулась к Роберту.

– Да?

– Ну что вы сокрушаетесь? Все это такие пустяки! – И Роберт отмерил «эти пустяки» – между большим и указательным пальцами.

– Да… пожалуй… – Она решила переменить тему. – Когда вы возвращаетесь в Лондон?

– Сегодня. – Он взглянул на часы. – Уже задерживаемся. Выедем сразу же, как только я сумею убедить Мисс Миллион, что пора отправляться в путь.

Однако миссис Райан не спешила. С кушаньями было покончено, вино, коньяк и кофе были поданы в опустевшую столовую и выпиты, но она все не хотела выходить из-за стола. Наконец, воспользовавшись паузой, Роберт сказал:

– Маркус, извини, что вмешиваюсь, но я думаю, пора отправляться. Нам предстоит одолеть триста миль.

Миссис Райан, казалось, была удивлена.

– Но который же теперь час?

– Около четырех.

Она засмеялась.

– Уже! Однажды я была приглашена на ланч, и мы не встали из-за стола до половины восьмого. И почему это время бежит так быстро, когда тебе хорошо.

– Потому и бежит, – сказал Бен.

Миссис Райан с улыбкой обратилась к Роберту:

– Вы же не хотите выезжать прямо сейчас?

– Ну… во всяком случае, как можно скорее.

– Но я хотела бы побывать в мастерской. Пересечь Атлантику, проехать триста миль до Порткерриса и не увидеть мастерскую Бена – это просто невозможно! Можем мы заглянуть туда хотя бы на одну минуту, на пути в Лондон?

Это беспечное предложение было встречено молчанием. Роберт и Маркус явно смутились. Роберт потому, что не хотел дольше откладывать отъезд, а Маркус – потому что знал, что больше всего на свете Бен ненавидит, когда инспектируют его студию. У Эммы тоже упало сердце. В мастерской был полнейший кавардак – не говоря уже об обычном беспорядке, который всегда царил у Бена, на сей раз и она внесла свою лепту. Она вспомнила веревочную лестницу, ведро с краской, мокрый махровый халат и купальник, которые она оставила на полу, полную окурков пепельницу, продавленную софу и песок по всей комнате. Эмма устремила на Бена умоляющий взгляд. Они все в тревоге смотрели на Бена – марионетки, ожидающие, за какую веревочку он дернет.

На сей раз он не подвел:

– Дорогая миссис Райан, я с огромным удовольствием показал бы вам свою мастерскую, но, должен заметить, она не на пути в Лондон.

Теперь взгляды всех обратились на миссис Райан в ожидании, как она это воспримет. Но она всего лишь надула губки, все с облегчением засмеялись, и миссис Райан тоже, вполне добродушно.

– Ну что ж, ладно, я умею признавать поражение. – Она взяла сумку и перчатки. – Только одно – вы все были очень добры ко мне, и я не хочу больше чувствовать себя чужой. Меня зовут Мелисса. Как вам кажется, вам не трудно будет называть меня просто по имени?

Пока мужчины сносили вещи в машину, миссис Райан завладела Эммой.

– Эмма, вы необыкновенно добры ко мне, – сказала она. – Маркус рассказал мне, что вы приехали из Парижа, чтобы быть рядом с отцом, и тут являюсь я и снова отнимаю его у вас…

Эмма, прекрасно отдавая себе отчет, что она отнюдь не была «необыкновенно добра», почувствовала угрызения совести.

– Выставка на первом месте.

– Я буду о нем заботиться, – пообещала Мелисса Райан.

Да уж конечно, подумала Эмма, в этом можно не сомневаться. И все же, вопреки самым мрачным предположениям, американка ей нравилась. Что-то было в ее твердом подбородке, в ясных фиалковых глазах, что заставило Эмму подумать, что, может быть, на сей раз Бен не ограничится обычной легкой интрижкой. И если с самого начала не пойдет все по заведенной дорожке, это собьет с него спесь. Она улыбнулась миссис Райан.

– Надеюсь, он скоро вернется домой, – сказала Эмма. И, подхватив со спинки кресла медового цвета норковую шубку, помогла миссис Райан одеться. Из отеля они вышли вместе. Похолодало. Солнечное тепло покинуло небо, и с моря повеяло леденящей стынью. Роберт поднял верх «альвиса», и Мелисса, плотнее запахнув свою норку, подошла к Бену попрощаться.

– Но это не прощание, – сказал он, не выпуская ее руку и многозначительно глядя на нее. – Я говорю: до свидания.

– Конечно! И если вы сообщите мне, когда ваш самолет прибывает на аэродром Кеннеди, вас встретят.

– Сообщу я, – сказал Маркус. – На моей памяти Бен еще никогда никому ничего не сообщал, тем более время его прибытия. До свидания, Эмма, моя дорогая девочка, и помни: я пригласил тебя пожить у нас в Лондоне, пока Бен будет в Америке.

– Спасибо, Маркус. Как знать, могу и приехать.

Они расцеловались. Маркус сел на заднее сиденье, Мелисса Райан на переднее, закутав свои длинные ноги в плед Роберта. Бен захлопнул дверцу и, наклонясь к раскрытому окну, продолжал что-то говорить Мелиссе.

– Эмма! – Это был Роберт.

Она повернулась.

– О, Роберт! До свидания.

К ее удивлению, он снял кепку, наклонился и поцеловал ее.

– Вы справитесь?

Она была тронута.

– Да, безусловно.

– Звоните в галерею, если что понадобится.

– Но что может мне понадобиться?

– Не знаю. Просто подумал. До свидания, Эмма.

Они с Беном стояли, провожая машину взглядом, пока она не скрылась из виду. Тогда Бен, прочистив горло, с некоторой многозначительностью, как будто читал лекцию, произнес:

– Какая интересная голова у этого молодого человека. Узкая голова и выразительная лепка лица. Хотел бы увидеть его с бородой. Из него выйдет хороший святой… или, быть может, грешник. Тебе он нравится, Эмма?

Она пожала плечами.

– Пожалуй, да. Но я его совсем не знаю.

Бен повернулся и увидел небольшую группу постояльцев отеля, которые то ли отправлялись на прогулку, то ли возвращались с гольфа или же в поисках развлечений цеплялись за малейшую соломинку и стояли, наблюдая отъезд Мелиссы. Обнаружив их, Бен пришел в замешательство и зашагал прочь, как будто его уличили в каком-то неблаговидном поступке.

Он с удивлением покачал головой.

– Нет, право же, пялятся на меня, будто я двухголовый шимпанзе, – сказал он. – Пойдем-ка скорее домой.

6

Бен Литтон отправился в Америку в конце марта; из Порткерриса в Лондон поездом, из Лондона в Нью-Йорк «боингом». В последний момент Маркус Бернстайн решил ехать вместе с ним, и в вечерних газетах появились фотоснимки их отлета. Белые волосы Бена вздыбились на ветру, и Маркус, утонувший в своей черной шляпе. Оба выглядели слегка потерянными.

Авиабандероль Эмма получила от Маркуса – американские газеты с отзывами всех ведущих критиков страны. Они были единодушны в общей оценке куинстаунского Музея изящных искусств, отмечали его превосходное архитектурное решение, прекрасное освещение и замечательное собрание картин. Не пропустите выставку работ Бена Литтона, – писали критики. Вряд ли когда-нибудь еще творчество этого художника будет представлено публике в такой полноте. Его экспозицию стоит посетить хотя бы только ради двух-трех портретов, предоставленных музею их частными владельцами и написанных художником еще до войны. Увидеть эти портреты и убедиться, что один человек может быть одновременно художником, психологом и исповедником, отпускающим грехи.

«Бен Литтон пользуется кистью как хирургическим скальпелем: сначала обнажает скрытую болезнь, а потом врачует ее с предельным сочувствием».

Слово «сочувствие» было употреблено снова в отношении его рисунков военной поры: люди в бомбоубежище, пожарные; много эскизов, сохранившихся со времени продвижения союзнических войск в Италии. О послевоенных работах говорилось следующее: «Некоторые художники создают свои абстракции, отталкиваясь от натуры. Абстрактные картины Бена Литтона созданы воображением, и столь живым, что с ним не смогут соперничать художники вдвое его моложе. Его абстракции полны жизни».

Эмма прочитала все отзывы и позволила себе возгордиться. Закрытый показ состоялся третьего апреля, к десятому еще не было никаких известий о его возвращении, но дни Эммы были заполнены приведением в порядок коттеджа, потом она снова переместилась в мастерскую, чтобы закончить покраску стен. Умственного напряжения эта работа не требовала, и она предавалась туманным мечтам о будущем. Месяц назад она не могла себе этого позволить. Но теперь она действительно чувствовала, что жизнь ее переменилась. Когда она провожала Бена на лондонский поезд, он на прощание ее поцеловал – конечно же, рассеянно, как будто в этот момент и не помнил, кто она такая, но все же он ее поцеловал, и это означало веху в ее жизни, с этого момента можно будет начинать новый отсчет дней. Когда ему наскучат льстивые восторги американской публики и он вернется, она встретит его в Порткеррисе. Она представляла, как стоит на перроне – серьезная, спокойная, деловитая. Идеальный секретарь по связям с общественностью. И, может быть, в следующий раз он поедет куда-то далеко, в какой-то экзотический уголок земного шара и возьмет Эмму с собой. Она будет заказывать авиабилеты и следить, чтобы он не терял связей с миром и информировал Маркуса о своих передвижениях.

А потом, дня два спустя, пришло письмо от Маркуса с лондонской маркой. Эмма распечатала конверт с надеждой, что Маркус сообщает ей, когда прибывает Бен, но в письме сообщалось лишь о том, что Маркус вернулся в Лондон один, а Бен остался в Куинстауне.

«Мемориальный музей Райана замечательный, – писал Маркус, – и, будь у меня возможность побыть там еще какое-то время, я бы тоже остался. В музее представлены все виды искусства, в нем также есть маленький театр, концертный зал и выставка русских ювелирных изделий, которую очень стоило бы посмотреть. И сам Куинстаун очаровательный городок: дома из красного кирпича в георгианском стиле[8]8
  Архитектурный стиль конца XVIII – начала XIX в.


[Закрыть] на зеленых лужайках, окруженные цветущим кизилом. Кажется, что эти деревца так и цветут там с незапамятных времен, но я видел, как высаживали на газон одно такое деревцо, уже большое. Вот что значит теплый ровный климат!

Редлендс (поместье Райанов) – это большой белый дом с колоннами и верандой, на которой в шезлонге сидит Бен, а чернокожий дворецкий по имени Генри приносит ему джулеп.[9]9
  Напиток из коньяка или виски с водой, сахаром, льдом и мятой.


[Закрыть] Генри приезжает каждый день на работу в сиреневом „шевроле“ и надеется в не столь отдаленном будущем стать юристом. Он способный молодой человек и своего добьется. В поместье два теннисных корта, загон (король), полный резвых скакунов, и непременный бассейн. Бен, как ты догадываешься, не ездит верхом и не играет в теннис, и если он в это время не добавляет местного колорита на ретроспективной выставке, то плавает на резиновом матрасе в этом бассейне. Я очень сожалею, что он покинул тебя так надолго, но, поверь, этот отдых ему просто необходим. В последние годы он напряженно работал, и небольшая передышка не принесет ему вреда. Если тебе одиноко, наше приглашение остается в силе. Приезжай, дорогая, поживи с нами, для нас это будет большой радостью.

Любящий тебя Маркус».

Покраска стен закончилась, пол в мастерской был отмыт дочиста. Картины были поставлены в стеллажи, рисунки аккуратно сложены. Карандаши и кисти рассортированы, различные тюбики с затвердевшей масляной краской, однажды использованные и затем брошенные, были собраны и отправлены в мусорный ящик.

Делать больше было нечего.

Бен отсутствовал уже две недели, и тут пришла открытка от Кристофера. Эмма была в коттедже, готовила на кухне кофе и выжимала сок – все еще в халате, волосы завязаны в конский хвост, – когда толстощекий парень, здешний почтальон, просунул в дверь голову.

– Ну, и как ты тут сегодня, красотка? – осведомился он.

– Спасибо, отлично, – ответила Эмма, которая сразу же по возвращении из Парижа установила с этим пареньком дружеские отношения.

Он помахал перед ней пачкой писем.

– Это все твоему старику. А вот… вот открытка тебе. – Он рассматривал картинку, пока Эмма не выхватила у него открытку. – До чего же вульгарные эти открыточки. Понять не могу, как это приличные люди могут их покупать.

– И не поймешь, – оборвала его Эмма и, едва взглянув на грудастую девицу в бикини, перевернула открытку и посмотрела, от кого она. На почтовом штемпеле значилось «Брукфорд».

«Эмма, дорогая, когда же ты приедешь повидаться со мной? Сам я приехать к тебе не могу – день и ночь репетируем. Номер телефона в Брукфорде – 678, лучше звонить около десяти утра, перед тем как мы начинаем работать. Режиссер славный парень, помреж сволочь, все девицы конопатые и не такие красивые, как ты. Люблю, люблю, люблю.

Кристо».

Ближайший телефон был за милю от мастерской, поэтому Эмма спустилась по улочке в старую бакалейную лавочку, где она обычно покупала сигареты, консервы и порошковые супы, и позвонила оттуда.

Аппарат был допотопный, с трубкой на крючке, и надо было этот крючок подергать, чтобы дозвониться до оператора. Она сидела на ящике с пивом и ждала, когда ей ответят. Подошла серая с белыми отметинами и пухлая, как подушка, кошка и в изнеможении улеглась у нее на коленях.

Наконец трубка ответила раздраженным женским голосом:

– Брукфордский театр.

– Могу я поговорить с Кристофером Феррисом?

– Не знаю, он уже пришел или нет…

– Не могли бы вы посмотреть?

– Могу. Что ему сказать – кто звонит?

– Скажите, Эмма.

Раздраженный голос смолк. В трубке слышались другие голоса, кто-то там разговаривал. Какой-то мужской голос закричал: «Да не туда, болван, иди сюда». Потом послышались шаги и голос Кристо:

– Эмма!

– Ну вот и нашла тебя! Кто-то там у вас не знал, пришел ты или нет.

– Конечно, пришел… через пять минут начинается репетиция… Ты получила мою открытку?

– Сегодня утром.

– А Бен ее прочитал? – Он явно надеялся, что прочитал.

– Бен в Америке. Я думала, ты знаешь.

– Откуда мне знать?

– Было во всех газетах.

– Актеры не читают газет, а если и читают, то только «Сцену». Но если старик в Америке, почему ты мне не сообщила и не приехала ко мне?

– По многим причинам.

– Назови две.

– Ну, во-первых, он предполагал, что поедет самое большее на неделю. А во-вторых, я не знала, где ты.

– Я же тебе говорил: в Брукфорде.

– А я и не знаю, где этот Брукфорд.

– В тридцати пяти минутах от Лондона, поезда идут каждые полчаса. Приезжай! Я поселился в жуткой квартире, в цокольном этаже. Пахнет гнильем и кошками, но очень уютно.

– Не могу, Кристо. Я должна быть здесь. Бен может приехать в любой день, и…

– Ты ему рассказала о нашей встрече?

– Нет, не рассказала.

– Почему?

– Как-то не заходил разговор.

– Ты хочешь сказать: испугалась?

– Ничего подобного. Просто было ни к чему.

– Никто еще никогда не говорил мне, что я «ни к чему». Послушай, детка, приезжай. Моему подвальному гнездышку нужна женская рука. Надо тут поскрести, помыть и так далее.

– Пока не вернется Бен, не могу. А потом постараюсь приехать.

– Потом может быть поздно. Предупреждаю. Пожалуйста, приезжай. Оставлю для тебя билет на премьеру. Или два билета, можешь приехать с подругой. Или три билета – приезжай со всеми знакомыми.

В трубке послышался смешок. Он всегда смеялся над собственными шутками.

– Ах, как забавно! – сказала Эмма, но тоже засмеялась.

– С тобой трудно. В Париже ты не осталась и не хочешь ехать в глушь графства Суррей. Что мне сделать, чтобы покорить твое сердце?

– Ты давным-давно его покорил. И навсегда. Честно, я просто мечтаю тебя увидеть. Но не могу я сейчас приехать. Просто не могу приехать, пока не вернется Бен.

Кристо ругнулся.

Телефон стал издавать короткие гудки.

– Ну, значит, так, – послышался голос Кристо. – Дай мне знать, когда передумаешь. До свидания!

– До свидания, Кристо! – Но он уже повесил трубку. Глупо улыбаясь, припоминая все слова, которые он сказал, она тоже повесила трубку. Кошка тут же замурлыкала, и Эмма сообразила, что она вот-вот произведет потомство прямо у нее на коленях. Пожилой мужчина зашел в лавочку купить две унции корма для рыб, и когда он ушел, Эмма осторожно сняла кошку с колен и положила ее на пол. Потом достала из кармана мелочь, чтобы заплатить за телефон.

– Когда пожалуют котята? – спросила она пожилую женщину за кассой, которую звали Герти и которая на улице и в доме носила большущий коричневый берет, надвинув его на самые брови.

– Когда придет время, дорогуша. – Она положила деньги Эммы в кассу – в банку из-под консервов – и дала сдачу. – Когда придет время.

– Спасибо, что позволили мне воспользоваться вашим телефоном.

– Милости просим, заходите, когда нужно, – сказала Герти, которая всегда без зазрения совести подслушивала, а потом сообщала все окрестным кумушкам.

В марте казалось, что на дворе середина лета, а теперь, в мае, было холодно, как в ноябре, и все время шел дождь. Он не представлял себе Порткеррис под дождем; в его воображении городок всегда был залит яркой летней синевой с белыми прочерками крыльев чаек и парусов яхт и весь сверкал под сияющим солнцем. Но сейчас с востока дул шквалистый ветер и словно швырял в окна пригоршни гальки. Резкие порывы холодного ветра сотрясали оконные рамы, развевали занавески и уходили под дверь и в камин; от них некуда было спрятаться.