Текст книги "Я, Елизавета"

Автор книги: Розалин Майлз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 47 страниц)

Глава 4

Плевое дело.

Скажите лучше, дело о плеве, ибо они просили никак не меньше.

За удачную сессию мне, похоже, предстояло заплатить девственностью. Мой парламент, признав за мной главенство в вопросах веры, решил укоротить мои девические деньки – попросил, нет, потребовал как можно скорее избрать себе мужа. Лорд-хранитель печати, сэр Николае Бэкон, явился прямиком с последнего заседания в Вестминстере и сейчас, отдуваясь, стоял передо мною с прошением в руках.

Он был краток: я должна выйти замуж, чем скорее, тем лучше – в этом согласны все.

А также подумать о преемнике – назвать наследника, которому перейдет мой трон.

Я смотрела на Бэкона – не человек, а гора плоти, этакий стог сена, однако в этом сене таился острый, как игла, мозг. Он – свояк Сесила, ему можно доверять. Но стоит ли рисковать, что меня завтра убьют, ради того, чтобы сегодня успокоить парламент?

– Назвать преемника? – обрушилась я на тихо стоящего рядом Сесила. – А они помнят или забыли, сколько я натерпелась при Марии?

Когда все знали, что я – наследница, и все заговоры, все козни были направлены на меня и я едва не лишилась жизни?

– Не вы одна, мадам. – пытался успокоить Сесил. – Первое лицо в королевстве всегда чувствует, что его жизнь – в руках второго.

Возьмите хоть Древний Рим – Тиберий уничтожил всех, в ком текла хоть капля императорской крови, и не только своих родственников…

Так же поступил английский Тиберий, мой деспот-отец, уничтоживший мою первую любовь, моего лорда Серрея, за каплю крови Плантагенетов в его жилах; казнивший также двух королев, кардинала, лорда-канцлера, герцога, маркизу, графиню, виконта и виконтессу, четырех баронов и с десяток мелкопоместных дворян…

Мне ли расставлять себе силки и ловушки, плодить преемников и претендентов, когда отец так тщательно расчистил мне путь?

Однако парламент хотел в первую очередь, чтобы я продолжила род Тюдоров – запугать меня, а потом не мытьем, так катаньем отправить к алтарю, стреножить и окрутить.

– Ваше Величество, это нужно для страны, – увещевал Бэкон, принимая от слуги чашу с горячим вином и заглатывая ломоть хлеба, – для ее мира – этому нас учат самозванцы вроде королевы Шотландской.

– Еще вина, сэр?

Он, не переставая говорить, кивнул слуге.

– Это надо для спокойствия королевства, для его прочности!

Взгляд Сесила подкреплял каждое его слово.

Довольно войн Алой и Белой розы, нет, нет, никогда больше!

– Это нужно и для престолонаследования… – Лорд-хранитель печати проглотил остаток булки и тщательно вытер пальцы большой салфеткой, глядя при этом в потолок, чтобы не встречаться со мной взглядом. – Нам как можно скорее нужен принц, наследник вашего королевского рода…

Вот он опять, извечный вопль Тюдоров: Боже, даруй нам принца! Принца! Призрачного мальчика, такого желанного, кого-то вроде еврейского Бога в Скинии, обожаемого, но незримого!

И я знала, кем он будет запугивать меня дальше: ибо если не королева Шотландская, то за мной идет Екатерина Грей, а за ней – ее неведомая. младшая сестра, уродец с колыбели, горбунья, карлица!

Я сидела в парадном кресле, вонзив ногти в ладони, а Бэкон вещал и вещал. И я знала, что говорят у меня за спиной: что это нужно мне – мне, Елизавете, – ибо женщина не сможет править без мужчины, который снял бы с нее тяготы правления, – это известно всякому!

И что это надо для моего здоровья – ибо женщина, не знавшая мужа, не прошедшая через соитие, не имеет достаточного выхода для дурных кровяных соков, подвержена бледной немочи, непроизвольным сокращениям тайных органов и постоянной, щекочущей похоти – это тоже известно всякому!

Но прежде всего это нужно им – ибо, будучи мужчинами, они не верят, что можно обойтись без самца!

Новые ухажеры наседали со всех сторон. Рабыню на торгах так не осматривают и не оценивают, как оценивали меня: обсуждались мой рост, здоровье, объем моих бедер, регулярность месячных – все, чтоб убедиться в моей способности рожать!

Как мерзко было на это смотреть! Но Робин стал моими глазами и смотрел за меня. Для него это было игрой, и он ни разу не упустил случая подметить что-нибудь смешное.

– Посол Габсбургов пытался разузнать длину вашей стопы, – не моргнув, докладывал он, преклонив колено в моей опочивальне после ухода советников; – и, кроме того, осведомлялись, какого цвета ваши августейшие глаза: карие, серые, голубые или черные.

Я захлопнула ресницы, словно крышку табакерки.

– И что же ваша милость ответили?

Я ощутила прикосновение его пальцев к своим и поднесла их к его губам. Его мимолетное лобзание было теплым, словно мартовское утро.

– Ответил, что глаза у вас и серые, и голубые, и черные временами и даже одновременно, ибо вы королева и можете все, и что вы – целая Вселенная!

И вот они потянулись, мои ухажеры, в надежде заполучить целую Вселенную. Поначалу я веселилась.

– Подай мне хлеба, Кэт, и кусок ветчины, чтобы переварить все эти предложения!

Так почти каждое утро за свежими депешами я дразнила смеющуюся, хмурящуюся Кэт, которая грезила о моей большой любви, и Парри, которая размышляла теперь в терминах придворного бракосочетания и мечтала для меня о лучшей партии в приходе – что теперь означало весь мир.

– Столько мужчин и такой маленький выбор – кого вы мне присоветуете? – Я перебирала потенциальных женихов, как девушка на ярмарке – разложенный товар. – Номер первый – король Испанский.

Бывший зять, побывавший в употреблении как муж и теперь изрядно поистасканный, однако за ним числится одна заслуга: он первый сделал мне предложение, еще при живой жене. Можно сказать, почти двоеженец, зато он писал чудесные любовные письма – или кто-то писал за него…

Номер второй – король Шведский.

Эрик Только Позови, он сватался ко мне еще при Эдуарде. Теперь он слал духи и гранаты, ковры и горностаев, а под конец и свата – своего доброго братца, герцога Финляндского…

Говорите, надо назвать преемника? Что ж, тот же герцог Финляндский, вчерашний сват, очевидный наследник и официальный преемник, вернувшись из Англии, с помощью яда отнял у брата сперва трон, затем зрение и, наконец, жизнь…

А наследник Филиппа, юный Карлос, как он покушался на отцовскую жизнь, покуда Филипп сам не отправил его к праотцам, помните?

Я не буду назначать преемников!

– Вы слышали, дамы? Еще хлеба, Кэт, и ломтик вот этого сыра… Номера третий, четвертый, пятый – император Священной Римской Империи и два его сына, оптом…

– Кого ваша милость предпочитает? – В отличие от Кэт, Парри принимала все за чистую монету. – Самого Римского императора или кого-нибудь из эрцгерцогов?

– Парри, скажи, – без тени иронии в голосе, – поддержит ли меня Англия? После мужа сестрицы получить еще одного плюгавого, уродливого, кривоногого, косомордого паписта-Габсбурга в качестве английского короля-супруга?

– Мадам, мадам!

– О нет, миледи, фи, не надо так говорить!

– Теперь номер пятый, герцог Саксонский…

Из всех венценосцев мира проще было перечислить тех, кто не попал в этот список!

Нашлись и доморощенные женихи, почувствовавшие возможность и поспешившие ею воспользоваться. О первом таком претенденте я узнала однажды во время аудиенции, когда граф Арундел вошел в зеленой мантии из тафты и желтых чулках, сияющий, как Нарцисс.

– Не сомневайтесь, госпожа, он влюблен! – хихикнула Мария Сидни, сестра Робина, которую я взяла фрейлиной по его рекомендации.

Я вытянула шею, разглядывая его.

– Влюблен, Сидни? В кого же, скажите на милость?

Но едва старый козел приблизился к трону с коровьей улыбкой, бычьей грацией и ослиной почтительностью, меня замутило – я угадала ответ.

– Ваше Светлейшее Величество?

– Рада вас видеть, милорд Арундел.

– В желтых чулках является к Оливии влюбленный Мальволио. В. Шекспир, «Двенадцатая ночь».

Рада видеть?

Рада видеть, как сырой день святого Свизина: пятидесятилетний, папист до кончиков ногтей, лысый, пучеглазый, колченогий, с одышкой, трусливый и безмозглый, как видно из его разглагольствований в совете!

Полная противоположность другому… другому, которого я… довольно! Хватит!

– Мадам, отнеситесь к нему благосклонно! – Это вмешалась миловидная и стройная Екатерина Кэри. – Ведь он потратил на нас и горничных около шести сотен фунтов…

– Чтобы мы нашептывали Вашему Величеству его имя, внушали приятные пустяки о нем, когда вы спите! – давясь от смеха, закончила Филадельфия, сестра Екатерины.

– Что он вам дал? – зашипела я. – Любые подарки по праву принадлежат мне! – И заставила их отдать все – и деньги, и драгоценности – больше чем на две тысячи крон! – золотой, инкрустированный перламутром аграф, розу из рубинов, агатовое ожерелье и десяток прелестных колечек. Вещицы мне очень понравились в отличие от их дарителя. – При всем его богатстве и связях, Кэт, – шепнула я Екатерине Кэри, пока граф расхаживал по залу, – он уж, наверно, лет сто не пробуждал трепета в девичьем сердце!

Нет таких денег, за которые бы я согласилась взять в мужья римского католика, пусть даже затаившегося на время!

Однако на меня поглядывали и другие; моя зоркая защитница Кэт примечала их всех. Примечала? Да она читала будущее, как римская Сивилла.

– Посол вашего покойного брата во Франции шлет свои поклоны, – беспечно заметила она как-то утром. (Девушки готовили меня к парадному выходу и уже застегивали манжеты.) – Он прибыл вчера поздно вечером и умоляет принять его как можно скорее.

Вернулся из Франции.

– По-прежнему добрый протестант, – бросила Кэт как бы невзначай, прибирая мои книги, – приятный человек, отлично воспитанный, неизменно верный вашей семье.

«Если уж говорить о женихах, – читалось между строк ее реплики, – то на этого стоит взглянуть серьезно».

Я затаила дыхание.

– Пусть войдет.

Кэт кивнула одному из кавалеров свиты:

– Попросите сэра Вильяма Пикеринга.

– Сэр Вильям Пикеринг к услугам Вашего Величества!

Пикеринг! Паж, моего отца, придворный моего брата, он сохранил верность Марии, когда другие переметнулись к Джейн, однако позже ужаснулся ее жестокости и примкнул к мятежу своего друга Уайета. Но прежде всего он был ближайшим другом того, кто был мне тогда ближе всех – моего незабвенного лорда Серрея.

Помнит ли он тот вечер на Темзе, когда я в последний раз видела моего лорда?..

– Искренно рада вас приветствовать, сэр… мы пообедаем вместе и поговорим о… о многом…

– Ваше Величество слишком добры…

– Нет, нет, Пикеринг, встаньте, будьте как дома…

Я могла бы полюбить Пикеринга только за это, за ту десятилетней давности любовь. Его приход разбередил старую рану, разбудил в сердце былую боль и даже желание, чтобы он эту боль утолил.

И он был высок, и красив той красотой, которую я всегда предпочитала, – светлолицый, поджарый, ладный, пусть и не первой молодости.

И моему парламенту он нравился, нравилась мысль об английском принце. И еще больше нравилась мысль о моем сыне с такими же длинными руками и ногами, с такими же русыми волосами, с тем же хладнокровным, беспечным, величавым обликом.

Но орлица вьет гнездо с орлом, львица находит пару в своей стае. Я, принцесса по крови, могу сочетаться лишь с принцем, мне не пристало ложиться с простым смертным.

И к тому же…

О, Господи, к тому же…

Тес, послушайте…

Посещение Пикеринга странным образом вывело меня из равновесия. Я вновь и вновь прокручивала в мозгу всю головоломку. Разумеется, я должна выйти замуж. И, разумеется, где-то в мире есть человек, которого я смогу полюбить.

Однако часто ли в королевских семьях женятся по любви? Сколько себя помню, всегда считала, что в праве выбора мне отказано. При всех своих богатствах, титулах и привилегиях я была менее свободна, чем беднейшая молочница с подойником в руках. Ведь я должна выбирать не для себя – для Англии!

Но ведь и в династических браках случается любовь, разве не так? Сестра Мария любила Филиппа, любила до самозабвения. А он ее – нет.

– Бывают ли счастливыми королевские браки? – со слезами вопрошала я Кэт. – Есть ли у королей и королев надежда на любовь?

Она бросила уборку и удивленно вытаращилась на меня:

– А как же, миледи! Ваш отец влюбился двенадцати лет от роду, хотя свадьбы ему пришлось дожидаться еще шесть!

По приказу отца, после смерти старшего брата и отцовского решения помолвить младшего с бывшей невесткой, у Вестминстерского алтаря, перед толпой епископов и архиепископов в синем и белом, в золоте и пурпуре, принося клятву жениться на незнакомой испанке, ставшей женщиной в то время, когда он еще оставался ребенком?

Члены парламента были в восторге. Они любили Екатерину за ее приданое, за то, как долго она, словно бедная терпеливая Гризельда, сносила все тяготы ради желанного мужа.

Но больше всех любил ее сам Генрих. И она любила его – любила редкой и сильной любовью, тем более странной, что их обвенчали только что не насильно.

«Воистину, – писал ее отцу чрезвычайно довольный испанский посол, – браки заключаются на небесах».

К свадьбе Генрих украсил весь летний Лондон их общей эмблемой – переплетенными розой и гранатом, и все фонтаны в Сити били сладким, золотистым испанским вином.

Как-то вечером они ужинали в Вестминстерском дворце, и вдруг Генрих исчез. Через несколько секунд грянули трубы, слуги отдернули занавес, и взорам гостей предстала беседка, из которой открывался вид на роскошный цветник.

В саду стояли шестеро господ в алых камзолах, у самого высокого из шестерых, у Генриха, на груди сиял девиз, выложенный пластинками из чистого золота: «Мое сердце не лжет».

«Если я изменю, – пел он, – значит, верности нет на земле». Потом он положил к Екатерининым ногам золоченое сердце, и вместе, рука об руку, они открыли бал.

Любила? Конечно, любила. Какая бы женщина не полюбила?

Но кого мне с той же силой полюбить теперь, когда пришло мое время?

Глава 5

Хочу ли я выйти замуж?

Могу ли?

Могу ли выйти замуж, если я влюблена – в жизнь, в Англию, в мою корону, в себя самое?

Дни удлинились, зима растаяла и утекла ручьями, огонь в очаге поутих, а я все раздумывала. Уж если говорить о браке, я предпочла бы роль мужа, не жены! Я прекрасно видела на примерах Марии и Екатерины, что значит быть женой, покоряться мужу, его воле. В браке мужчина приобретает, женщина теряет. И еще кое-что я узнала о браке от моего покойного лорда, барона Тома: в любви женщина проигрывает, потому что мы всегда любим, мы не выбираем, выбирает мужчина! Так должна ли я выходить замуж? Да еще без любви?

Чтобы брак был по всем правилам – должна; королева не может руководствоваться только своим сердцем, как простая телятница. «Но женщина, которая отдается мужу без любви, – протестовала моя плоть, – торгует собой, как последняя уличная девка!»

Однако если женщина испытывает этот трепет, этот жар в чреслах, мужчины считают ее шлюхой! А дочери Анны Болейн следовало бы помнить, что ожидает шлюху…

Так за кого я могу выйти замуж, не согрешив против порядочности?

Ни за кого!

«Ты повенчалась с Англией, – кричала моя душа, – и каждодневно печешься о ней, как верная жена!» Я в сердцах повернула на пальце золотое коронационное кольцо. На эту стезю направил меня Сесил в день моего восшествия на престол. А забот было не счесть. Государство, которому я отдалась, гнило, как дуб, от сердцевины к краям. И сердцевиной этой были деньги.

Безденежье – проклятие королей!

Безденежье и войны!

И долги! Мария оставила долги по всей Европе, и под убийственные, безумные проценты: деньги, деньги, деньги…

День и ночь мы говорили о деньгах, Сесил и я. Потом Сесил нашел нужного человека: Томаса Грешема, европейского финансиста, но англичанина до мозга костей; каждое его слово было серебро, каждое дело – золото. Спокойная компетентность Сесила успокаивала мой смятенный дух – да нет, он сам был моим духом, моим добрым духом, я так и говорила: «Что бы я делала без вашего незримого руководства, без вашего невидимого присутствия, сэр Дух?»

Через несколько дней Грешем представил свой первый доклад. «Ваше Величество, вам надо восстановить национальную валюту! Она в полном небрежении, и само имя Англии чернится каждой сомнительной монетой. Если вы хотите вернуть доверие к нашей стране, здесь и за границей, это – единственный путь».

«Чтобы избежать войн, – сказал Сесил, – надо обороняться».

А для этого надо покупать оружие и людей.

А на это нужны деньги…

Деньги…

И Ваше Величество должны выйти замуж…

Замуж…

Выйти замуж ради денег?

Но у кого они есть?

Праздник Урожая прошел в слезах от рассвета и до заката; в Виндзоре я мучилась теми же невеселыми мыслями, что преследовали меня в Вестминстере и Уайт-холле. Как я ненавидела эти сырые августовские дни, когда нельзя ни гулять, ни ездить верхом – остается только сидеть взаперти. Даже жаркий, не по сезону, огонь в очаге не согревал дворец: в комнате пахло сыростью, как в склепе.

Замужество и деньги, Франция и Шотландия, деньги и замужество…

Апатично раскладывая пасьянс (мысли мои были заняты все теми же неотвязно мучившими меня проблемами), я услышала, как дамы щебечут и хихикают над только что принесенным пакетом. «Идите сюда! – раздраженно крикнула я. – Над чем вы там смеетесь?»

Екатерина Грей, выступив вперед на коротких ослиных ножках, с реверансом протянула переплетенный в красную кожу томик и уставилась на меня пустыми желтыми глазами. Пусть она мне кузина, семейного духа в ней ни на грош! А еще выставляет себя ближайшей родственницей, похваляется правами наследницы и при всяком случае норовит уязвить. Я оскалилась.

– Доставили книги, – сказала она своим омерзительным школярским голоском, точь-в-точь как у покойницы Джейн. – Вот эта – из Женевы. Против Вашего Величества.

– Что? Против меня?

– Полоумный шотландец, изгнанный с родины, напыщенный пустозвон, бродячий проповедник, госпожа, – поспешно вмешалась Кэт Кэри, которая всегда замечала, что Екатерина хочет меня задеть, – жалкий попик по фамилии Нокс выпустил совершенно смехотворный памфлет…

Анна Уорвик поторопилась ее поддержать:

– С нелепейшим названием «Первый зов трубы против чудовищного воинства женщин…»

– Женщин?! – вскричала я.

– Нет, мадам, – наставительно пояснила Екатерина, – даже не против нас, членов королевского рода, но исключительно против королев…

Членов королевского рода? Во мне закипала злость. Осторожней, кузина, не заносись!

Я схватила книгу.

– Так что он пишет?

Екатерина не могла смолчать:

– Пишет, что владычество женщин противно природе, мало того, противно Божьей воле…

Я взорвалась:

– Значит, и я, и моя сестра, и все мои сестры-королевы по всему миру – значит. Господь со своим Провидением ошибся в нас?

Я бросила карты Екатерине в лицо, книгу – в огонь.

– Глупец! Этот человек – глупец!

Конечно, глупец! Как бы я стала королевой, если б не по воле Бога, который избавил меня от сети ловчей и от словесе мятежна и сквозь тьму опасностей привел на этот трон?

Но вот она снова, эта вечная песня советников и ухажеров: я не могу править, мне нужен мужчина.

К чертям собачьим!

Екатерина вцепилась в эти дурацкие доводы, словно терьер в крысу, и продолжала вещать.

– Он говорит, – нудела она, – в природе лев не склоняется перед львицей, как и любой другой зверь, но петух главенствует над курицей, баран над овцой, самец над самкой. Власть королевы разлагает мужчин, ставит их ниже скотов! – Она помолчала. – Но если Ваше Величество выйдет замуж…

– Господи Иисусе! – возопила я в ярости. – Придержи свой дерзкий язык. Еще одно слово, и, клянусь, я отправлю тебя в Тауэр!

Власть королевы разлагает мужчин…

– Я тебя разлагаю, Робин? – спросила я, кокетливо надувая губки.

Робин был из тех, кто за словом в карман не лезет.

– Разлагаете меня, мадам? Хорошо бы! Да я и мечтать не смею о подобном счастье!

Хоть один друг у меня есть! И чем больше умножались мои заботы, тем больше он доказывал свою дружбу. Когда я возвращалась после заседания совета, наморщив от тревоги лоб (Шотландия, Франция, деньги, брак, наследование – мысли вертелись в голове ловящими свой хвост кошками), он ждал вместе с егерями, его светлое лицо и лучезарная улыбка манили к себе приветным маяком после долгих часов с их старыми серыми сиятельствами, после долгих часов раздумий, сомнений, компромиссов.

В то лето…

Вы меня осуждаете?

Выслушайте сперва, как все было, как легко, как сладостно…

Потом, если хотите, осуждайте.

«Охота, – убеждал Робин, – единственное противоядие от государственных забот, от долгих часов в жарко натопленных, дымных комнатах, от поздних бесед, когда глотаешь лишь перегретый воздух, ночные испарения и чад догоревших свечей». Так что у него всегда были наготове соколы и гончие, мишени для стрельбы из лука, новый жеребчик или кобыла для Ее Величества.

– Любите своих четвероногих подданных, мадам, – настаивал он, – ибо они все вас обожают и все служат вам верой и правдой!

И я постепенно узнавала тайный мир саврасок и каурок, сивок и буланок, коняшек и клячонок, как он их называл: только в моих конюшнях мы держали больше трех сотен лошадей, не считая боевых коней, курьерских скакунов, запряжных и вьючных лошадей, мулов и турнирных тяжеловесов.

– Едемте, Ваше Величество, – настаивал Робин, будто он – повелитель, а я – горничная. – Мои загонщики видели кабана в молодой роще и оленя с оленихами в дальнем лесу – отсюда скакать час!

– Кому час? – пытала я со смехом. – Нам или тем улиткам, которые плетутся сзади и воображают себя наездниками?

– Мадам, о ком я могу думать, как не о вас?

Когда я выходила с утомительной аудиенции, он был рядом. Когда я входила в присутствие, он был рядом. Когда я просыпалась утром, он был уже на ногах, его паж ожидал у моей двери с вопросом, как я почивала; вечером он не смыкал глаз, пока Парри или Кэт не присылали сообщить, что я отошла ко сну.

Он был не один. Все мои лорды, все послы и посланники, придворные и прислужники до последнего судомоя оказывали мне всевозможные знаки внимания. Как я наслаждалась! Я питалась их обожанием, потягивала его, как сладчайший напиток, и с каждым глотком все больше входила во вкус. Зачем отказываться от этого, становиться собственностью одного-единственного мужчины? Первые герцоги и графы Англии склоняли предо мною колена: наследственный граф-маршал, герцог Норфолк, мой престарелый обожатель Арундел, угрюмый Шрусбери, владетель северо-западных низин, – все боролись за право поцеловать мой мизинчик. Однако звенящий смех Робина, его бурлящее, как шербет, искрометное веселье затмевали все их потуги на галантное ухаживание.

– Лорд Роберт – искусный льстец, – услышала я как-то слова Сесила, сказанные посланнику Габсбургов в паре шагов от меня.

Я рассмеялась. Я понимала: он хотел, чтобы я услышала. Уловила ли я нотку горечи? При всей свой одаренности Сесил не был говоруном, не умел заставить слова скакать и резвиться, парить, взмывать и падать, щекотать ум, ухо, сердце смеющимся весельем, как умел Робин.

Нельзя сказать, что его легкий язык был по душе всем.

«Он слишком много говорит! – ворчал герцог Норфолк. – Его болтовня унижает ваше королевское достоинство, оскорбляет ваше королевское ухо!» Для новичка при дворе юноша был чересчур прямолинеен! Однако, глядя на его бледное, некрасивое лицо с глазами навыкате и оттопыренной, как у всех Норфолков, губой, я понимала его ревность. По крайней мере он говорил открыто, злобно шипя, за спиной же у Робина: «Захудалый дворянчик, выскочка, отродье предателей, плебей!»

Вот она, кровь Норфолков! При моем отце его дед ненавидел «выскочек» Сеймуров, занявших, как он считал, его место возле короля. Но где были Норфолки и Говарды, когда я так в них нуждалась? Поддерживали Марию! Робин – мой друг, верный в самые трудные времена! Он принадлежит мне, не Папе, не отцу, и, уж разумеется, не жене, он самый испытанный товарищ…

Скрипки заиграли вступление к медленной паване. Ритмично вздохнули деревянные духовые инструменты. В другом конце залы я видела Робина: он выступал, яркий, как фазан, в шелковом прорезном камзоле цвета опавших листьев на коричневой атласной подкладке, золотистое перо на коричневом бархатном берете нежно касалось жемчужной серьги в ухе. Он протискивался сквозь толчею придворных, чтобы испросить честь повести меня в танце.

Голос Сесила прозвучал, по обыкновению, тихо:

– Барон фон Брюмер, посланник Габсбургов, спрашивает, как означить положение лорда Роберта при вашем дворе в письмах к императору Фердинанду?

– Лорда Роберта? – Я смотрела, как Робин приближается ко мне своей упругой походкой, улыбаясь особой, только мне предназначенной улыбкой. – Скажите, что он – мой друг.

– Друг Вашего Величества?

Бесцветные глаза Сесила были пусты, почти прозрачны. Дурацкий вопрос! К чему он клонит?

– Разумеется, дражайший секретарь. Кем ему еще быть?

– Не знаю, мадам.

Я отвернулась. Впервые Сесил меня упрекнул, и я не понимала за что.

Разве он не видит наших отношений?

Мы с Робином вместе выросли, вместе пережили трудные годы, вместе пострадали при Марии. Он, как и я, в те ужасные времена и в том же ужасном месте спал в обнимку со смертью. На его глазах увели на казнь отца и брата, на его глазах умер, не вынеся страданий, старший брат Джон, скончалась от горя мать. И он потерял младшего брата, Генриха, последнего из сыновей гордого Нортемберленда, павшего при Сен-Квентине, в глупой войне, развязанной Марией против французов, куда тот отправился в надежде вернуть семейную честь.

Так стоит ли удивляться, что он так влюблен в жизнь, так упоен свободой, так исполнен решимости выжимать каждый день до последней капли, словно виноградину на языке, покуда косточки не взмолятся о пощаде? Теперь, когда наши муки остались позади и засияло солнце, он клялся: раз нельзя вытянуть порванную леску прошлого, забросим удочку в будущее. И раз нельзя остановить солнце, ускорим его движение!

Я холодно взглянула на Сесила, взяла загорелую твердую руку Робина и устремилась к музыке. Робин любит жизнь: жизнь кипит.

Однако в светлых глазах Сесила продолжал таиться невысказанный вопрос.

Если Робин любил жизнь, жизнь тогда любила всех нас.

«Amor gignit amora, nescit ordinum, omnibus idem», – сказал этот великий древнеримский льстец, поэт Вергилий: любовь порождает любовь, любовь не знает запретов, это едино для всех.

Послушайте, позвольте же вас уверить: то было время любви, лето любви, медовый месяц любви…

Подданные любили меня, потому что светлое зерцало небес не омрачалось дымом костров и смрадом горящей плоти. Теперь в своих древних, замшелых часовенках и церквушках из золотистого камня они обращались к Богу на родном языке и знали, что Он их слышит.

А я любила их, любила всех вокруг, кокетничала с Арунделом, с Пикерингом, с послами Филиппа, со сватами из Швеции и Священной Римской империи, я купалась в обожании, принимала поклонение, как богиня.

– И, подобно девственной богине Диане, вы живете ради охоты! – воскликнул галантный фон Брюмер, главный посол Габсбургов, глядя на Робина, как тот подсаживает меня в седло и выстраивает лошадей, всадников, егерей, гончих и ловчих для дневной потехи. День за днем мы охотились по жаре, падали со взмыленных лошадей в далекой чаще, одни, ибо опережали в безумной скачке даже самых быстрых из своих спутников, или подкреплялись вином и сладостями на очаровательной поляне, поодаль от свиты.

По всей Англии стояло дивное лето, перламутровые зори разгорались солнечными днями, а затем, о, как медленно и как печально, огненный шар уходил за горизонт, обещая погожее утро, и ароматные сумерки сменялись звездными вечерами.

Но для меня…

Что вам сказать?

Да, я в совершенстве владела этой игрой в ухаживание, я играла в нее каждым прозрачным вечером, каждой ранней бархатной ночью, когда языки развязывались и каждый тщился превзойти соседа в похвалах моим красоте и уму!

Однако стоило проснуться поутру, а страхи уже поджидали, затаясь в уголке, как верные Екатеринины псы, ее маленькие гончие – и день ото дня они все больше походили на гончих ада.

Мария Шотландская, свадьба, наследники, Франция…

У каждой – зубы рыси, челюсти мастиффа, какая накинется первой?

Они накинулись разом, вцепились клыками все, как одна. Первый курьер в то утро предварил горничную с хлебом и пивом. От его слов в желудке моем начались спазмы:

– Мадам, ваш секретарь Сесил молит о скорейшей аудиенции.

Значит, дурные вести – ничто иное не заставило бы Сесила вторгнуться в мою опочивальню.

Я была уже одета, правда не причесана: волосы в беспорядке лежали по плечам. Но Сесил – особая статья, да и было, судя по всему, не до церемоний. Я кивнула Парри:

– Впустите его.

Серое лицо Сесила, его тяжелая поступь и кипа депеш выдавали тревогу.

– Дурные известия, госпожа. Французский король погиб на турнире – наткнулся при падении на обломок копья. Мария Шотландская стала теперь королевой Франции.

Остался лишь один вопрос.

И королева Англии? Насколько далеко простираются ее амбиции?

Через час мы встретились на совете: я, Сесил и горстка поспешно собранных лордов.

Я сама слышала, как срывается и дрожит мой голос:

– Будет ли она силой оспаривать мой трон?

Лорд Бедфорд тряхнул седою гривой и проворчал:

– Теперь в ее распоряжении все французское войско. А с французским гарнизоном, который уже в Шотландии, в распоряжении матери-регентши…

– Мы в ловушке! – Я повернулась к Сесилу:

– Нападет ли она? И когда?

– Кто знает? – Сесил подался вперед и постучал по столу, требуя внимания:

– Одно очевидно, ваша милость, вам нужно выйти замуж, и без промедления! Покуда вы одиноки и бездетны, ваш трон и наша безопасность висят на волоске – вы даете шотландской королеве прекрасный повод называть себя вашей наследницей.

Теперь все наперебой заговорили о моем браке.

Сесил поднял руку и резко оборвал спор.

– Ее Величество должны сделать выбор, – сказал он почти сердито, – и как можно скорее. Ибо у королевы Шотландской есть другая причина настаивать на своих притязаниях – да, и самая веская из причин!

Я задохнулась:

– Нет! Ведь она же не…

И тут же поняла – да!

– Она будет требовать вашу корону, возможно, даже вторгнется в наши пределы, чтобы завоевать ее не только для себя, но и для своего наследника.

Никто из лордов не шелохнулся.

– Своего наследника? – Я с трудом узнала свой собственный голос.

Сесил яростно кивнул.

– Наши люди донесли, что еще до конца года она произведет на свет мальчишку!

Значит, и в Мариином грязном белье роются, как, я знаю, роются в моем испанские и римские шпионы!

И вновь мучители зажужжали:

– Королева Шотландская беременна?

– А наша королева не замужем!

– Еще до весны…

– Габсбург!

– Эрцгерцог!

– Никаких папистов!..

– Тогда англичанин!..

– Довольно! – завопила я. – Вы разорвете меня в клочья!

– Погодим, милорды, погодим – давайте еще раз соберемся в полдень.